Гипотеза целостности: практическое доказательство

Первые лучи сентябрьского солнца, жидкие и золотые, пробивались сквозь листву еще зеленеющих кленов у окна, отбрасывая на полированный пол длинные, трепетные тени. В воздухе, прохладном и прозрачном, уже танцевали первые рыжие листья, предвестники неизбежной осени, кружась в немом вальсе и цепляясь за влажную от утренней росы землю. На кухне витал соблазнительный аромат свежесваренного кофе и подрумянивающихся на сковороде домашних сосисок из ягненка с розмарином. Ганнибал в своем шелковом халате цвета бургундского вина управлял процессом с легкостью дирижера филармонии, а в руках Уилла дымилась чашка с кофе, который он с наслаждением потягивал, почти не отрывая взгляда от окна. Он наблюдал не за птицами или белками, а за самой игрой света, за тем, как луч высвечивает картину «Леда и лебедь», и ему было странно спокойно. Они встречались всего пару месяцев, и этот новый, хрупкий ритуал совместных утренних завтраков все еще казался ему немного сюрреалистичным. Их отношения, это странное танго притяжения и отталкивания, уже включали страстные, почти яростные поцелуи в полумраке кабинета и ночевки в одной постели, где они спали, спина к спине, будто боялись повернуться друг к другу лицом. Дальше этого дело пока не заходило, и между ними висело невысказанное, плотное и сладкое, как этот утренний воздух, ожидание. Идиллия была почти абсолютной. Или, по крайней мере, настолько абсолютной, насколько это вообще возможно с двумя ими — охотником и еще большим охотником, притворяющимися обычными людьми, начинающими свой день с кофе и сосисок. Уилл отхлебнул кофе, повернулся к Ганнибалу и совершенно безразличным тоном, как если бы спрашивал о прогнозе погоды, спросил: — А ты обрезанный? Звук щипцов для спаржи, ударившихся о мраморную столешницу, был единственным ответом. Ганнибал замер, его спина выпрямилась. Он медленно повернулся, с лицом, выражавшим вежливое, но абсолютное недоумение, будто Уилл только что спросил его на финикийском о рецепте салата из медуз. — Прости, Уилл, мой слух, должно быть, меня подвел. Мне послышалось, будто ты поинтересовался состоянием моей крайней плоти за завтраком. — Ну, да. Просто стало интересно. Я — да. А ты? — Уилл пожал плечами, указывая на себя жестом в сторону талии. Ганнибал глубоко вздохнул, поднял щипцы и с сверхъестественным спокойствием вернулся к сосискам, пытаясь вернуть утраченное достоинство. — Нет, Уилл. Я не подвергался этой… процедуре. Я вырос в Европе, и в цивилизованном мире не принято без веских медицинских причин подвергать младенцев косметической хирургии. Это считается данью архаичным традициям или необходимостью, коей в моем случае не было. — Архаичным? — Уилл хмыкнул. — А что в этом архаичного? Гигиена, например. Практичность. Никаких лишних складок. Эстетика. Ганнибал с акцентом выложил идеально пропеченные сосиски на две фарфоровые тарелки, украсил их микрогрином и крошкой обжаренного нута и поставил одну перед Уиллом. — Гигиена, — произнес он так, словно это было скучнейшее слово в мире. — Мы изобрели водопровод, Уилл, и ежедневные души. Если человек не в состоянии обеспечить базовую чистоту собственного тела, отсутствие кусочка кожи — его меньшая проблема. Речь идет о целостности человеческого тела, данной ему природой. Это все равно что отпиливать кончики пальцев для удобства маникюра. И, если позволить мне заметить, я не имел возможности лично убедиться в твоем состоянии, но даже чисто теоретически я нахожу обрезанную форму куда менее интересной. — Ну, я не знаю, — Уилл с притворным интересом разглядывал свою тарелку, чтобы скрыть смущение. — Выглядит опрятнее. Более закончено. Как гладкая галька против куска необработанного известняка. Ганнибал поднял бровь, садясь напротив. — Известняк обладает текстурой, историей, характером. Галька же — это просто скучно и обезличено. Это как сравнить стандартный серийный пистолет и искусно выкованную рапиру. Функция одна, но эстетика… — он сделал многозначительную паузу, отрезая кусочек сосиски, — несопоставима. — Ты сейчас сравниваешь мой пенис с серийным пистолетом? — Уилл не смог сдержать ухмылку. — Я сравниваю философию подхода, — парировал Ганнибал. — Одно является массовым продуктом, лишенным индивидуальности. Другое — уникальным произведением, сохранившим свою первоначальную, природную форму. Это вопрос уважения к замыслу природы. — Ну, «замысел природы» иногда бывает переоценен, — отрезал Уилл, доедая последний кусок. — Природа, например, не планировала аппендикс, но мы его удаляем. Для удобства. И безопасности. — Аппендикс потенциально смертелен. Крайняя плоть — нет. Твоя аналогия хромает, как и доводы в пользу массового обрезания. Это культурный, а не медицинский феномен. И, должен заметить, мои сосиски удались на славу. Они сохранили всю свою сочность, будучи должным образом защищены. Уилл фыркнул, отодвигая пустую тарелку. — Ладно, гурман. Ты победил. Мои аргументы проиграли твоим сосискам. Признаю, твои — сочнее. — Всегда рад просвещению, — с легкой, почти невидимой улыбкой сказал Ганнибал и встал, чтобы собрать посуду. Он повернулся спиной, загружая тарелки в посудомоечную машину, полностью погрузившись в ритуал наведения порядка. Уилл молча наблюдал за ним секунду, а затем так же бесшумно подошел сзади. Он обнял Ганнибала за талию, прижался щекой к его спине, чувствуя шелк халата и тепло тела под ним. А затем его рука скользнула вниз, под пояс пижамных штанов Ганнибала. Ганнибал замер на мгновение, его движения прервались. Рука Уилла уверенно нашла то, что искала, и сжала его, все еще скрытого плотью, в ладони. — Может, хватит теоретизировать о замысле природы? — прошептал Уилл ему в спину, чувствуя, как тело Ганнибала отзывается на его прикосновение. — Давай наконец перейдем к практическому сравнительному анализу. Я предлагаю лично убедиться, кто из нас на самом деле сочнее. Рука Уилла была теплой и уверенной. Ганнибал замер, его дыхание на мгновение прервалось, а пальцы, только что лежавшие на ручке посудомойки, разжались. Он откинул голову назад, чувствуя, как затылком упирается в плечо Уилла. — Это весьма настойчивое предложение по проведению сравнительного анализа, Уилл, — выдохнул он, и его голос, обычно такой четкий и контролируемый, стал на полтона ниже и слегка сдавленным. — Я устал от гипотез, — прошептал Уилл в его шею, губами касаясь кожи под линией волос. Его пальцы продолжали нежно, но настойчиво двигаться. — Требуется практическое исследование. Немедленно. Ганнибал развернулся в его объятиях. Его глаза, темные и бездонные, теперь пылали алым огнем. Он притянул Уилла к себе и захватил его губы в стремительном, властном поцелуе, в котором чувствовался вкус кофе, розмарина и долгожданного разрешения. Это был не нежный утренний поцелуй, а заявление о намерениях. — Ладно, мистер Грэм, — прошептал он, отрываясь, его дыхание стало учащенным. — Ваш научный энтузиазм заразителен. Но любое исследование требует подходящих условий. Он не стал ждать ответа, а просто взял Уилла за руку и повел его из кухни, по коридору, в спальню. Их походка была стремительной, почти бегом, сбивая с пути дорогой персидский ковер. В спальне последние остатки утренней церемониальности рухнули. Ганнибал, все еще не отпуская его руку, притянул Уилла к себе и снова поцеловал, уже без тени сдержанности, а с голодом, который копился неделями. Его пальцы вплелись в кудри Уилла, потом скользнули вниз, под рубашку, касаясь горячей кожи спины. Уилл ответил с такой же дерзкой страстью, сдирая с Ганнибала шелковый халат, который упал на пол бесшумным алым облаком. Его собственная рубашка полетела следом. — Итак, «уникальное произведение», — выдохнул Уилл, сбрасывая их обоих на покрывало, его руки скользнули вниз, к поясу тех самых пижамных штанов. — Позвольте оценить мастерство. Ганнибал засмеялся, низко и глухо, перекатываясь так, чтобы оказаться сверху. Он прижал бедра Уилла к кровати, на мгновение задержавшись, чтобы насладиться его взглядом, полным желания и вызова. — О, я настаиваю, — произнес он, и его пальцы ловко расстегнули пуговицу на штанах Уилла. — Но позвольте и мне закончить осмотр «серийного образца». Я должен убедиться в его функциональности. Одежда быстро оказалась на полу. Воздух в комнате стал густым и горячим. Прикосновения уже были не нежными пробами, а уверенным, требовательным изучением. Ганнибал, как и обещал, был дотошным исследователем. Его пальцы, губы и язык скользили по коже Уилла, фиксируя каждую реакцию, каждое содрогание, каждый прерывистый вздох. — Ну что? — с вызовом прошептал Уилл, его голос дрожал, когда губы Ганнибала нашли его сосок. — Соответствует ли «гладкая галька» стандартам качества? Ганнибал поднял на него взгляд, полный мрачного веселья. — Пока что демонстрирует превосходную тактильную отзывчивость и эргономичность, — он скользнул ниже, оставляя влажный поцелуй на его животе. — Но требуется более глубокое изучение. Уилл застонал, когда его ноги раздвинулись, а Ганнибал окончательно опустился между ними. Его теория о «природной целостности» внезапно показалась Уиллу до смешного абстрактной по сравнению с мастерством, с которым эта самая «природа» сейчас применялась на практике. — Ганнибал… — его пальцы вцепились в простыни. — Тише, дорогой Уилл, — послышался приглушенный, бархатный голос откуда-то снизу. — Идет сбор данных. Нужна тишина в лаборатории. Но долго он его не мучил. Скоро его вес снова оказался на Уилле, их тела прижались друг к другу, кожа к коже, уже без преград. Ганнибал смотрел ему в глаза, и в его взгляде читалось не только желание, но и какое-то торжествующее, дикое облегчение. Он притянул Уилла к себе для нового поцелуя, и его рука скользнула между их тел. — Сравнительный анализ, — прошептал он хрипло прямо в губы Уиллу, и его пальцы обхватили сразу их обоих, сведя вместе. Уилл ахнул от неожиданности и остроты ощущения. Его обрезанный, гладкий член прижался к тому самому «уникальному произведению». Он чувствовал каждое движение кожи Ганнибала, то шелковистое скольжение, которое ему было незнакомо. Эластичная, подвижная крайняя плоть Ганнибала при каждом движении его руки обвивала и нежно задевала чувствительную головку Уилла, вызывая новые всплески удовольствия. — Черт… — выдохнул Уилл, его бедра сами собой начали встречное движение. — Вот это аргумент. — Надежная хватка… — с усилием, но все так же насмешливо процедил Ганнибал, продолжая работать рукой, его дыхание стало сбивчивым. Но Уиллу внезапно захотелось контроля. Захотелось самому изучить эту разницу, этот контраст. С мурлыкающим рыком он оттолкнул руку Ганнибала. — Дай-ка мне, — его голос звучал низко и немного дико. — Моя очередь провести слепой тест. Его пальцы сомкнулись вокруг них — его собственного, знакомого, и Ганнибала, нового, другого. Он начал двигать рукой, уже по-своему, меняя ритм, силу нажима. Он экспериментировал, наблюдая, как меняется выражение лица Ганнибала, как его глаза темнеют, когда кожа на его члене отодвигается и обнажает влажную, ранимую плоть, которая тут же трется о гладкую головку Уилла. Ганнибал больше не шутил. Он тяжело дышал, упираясь лбом в лоб Уилла, его тело было напряжено как струна. — Уилл… — это было не предупреждение, а мольба, признание поражения. Это и подстегнуло Уилла. Он ускорился, сжал их крепче, и этого оказалось достаточно. Волна накрыла их почти одновременно — тихий, сдавленный стон Уилла и глухое, прерывистое рычание Ганнибала. Они замерли, тяжело дыша, конечности спутаны. Ганнибал первым нарушил тишину, его губы коснулись влажного виска Уилла. — Что ж… — произнес он, и в его голосе снова появились привычные нотки легкой насмешки. — Мои выводы, как ни странно, требуют пересмотра. Уилл слабо хмыкнул, не открывая глаз, наслаждаясь тяжестью удовлетворения в каждой мышце. Затем он медленно, почти лениво приподнялся на локте. Ганнибал лежал на спине, его глаза были закрыты, грудь мерно поднималась в послесладостной истоме. Прежде чем тот успел что-либо понять, Уилл склонился над ним. Его язык, теплый и влажный, медленно провел снизу вверх по его все еще чувствительному члену. Он слизал капли с его головки, утопая в новом для себя ощущении — шелковистой скользкости кожи, которая отодвигалась, обнажая нежную, скрытую плоть, и тут же мягко обволакивала ее вновь. Вкус был солоноватый, интенсивный и совершенно опьяняющий. Ганнибал вздрогнул всем телом, как от удара током, и тихо, сдавленно ахнул. Его пальцы непроизвольно сжались и бессильно впились в дорогую простыню, сминая ее в жадных пригоршнях. Мускулы на его животе резко напряглись. — Уилл… — его голос дрожал, срываясь на низкий, хриплый шепот, в котором смешались протест и мольба. — Тише, — прошептал Уилл с хитрой, торжествующей ухмылкой. Одной рукой он нежно, но уверенно отодвинул излишек кожи, полностью обнажив чувствительную головку, похожую на спелую влажную ягоду. — Идет послесловие к исследованию. Гигиена, доктор Лектер. Ты же сам так яростно ратовал за ее важность. Просто привожу «уникальное произведение» в идеальное состояние. Он сделал это еще раз, уже не просто слизывая, а именно вкушая. Медленно и сладострастно, широкими плоскими движениями языка, будто пробуя самый изысканный десерт, изучая каждую складку, каждую реакцию. Он слышал, как дыхание Ганнибала стало прерывистым и шумным, как застучало его сердце. Его губы обхватили его, не принимая глубоко, а лишь лаская и исследуя, в то время как пальцы нежно перебирали кожу у основания. Ганнибал сдался с глухим, протяжным стоном, откинув голову на подушку. Его тело снова затрепетало под прикосновениями Уилла — мелкая, непроизвольная дрожь пробежала по внутренней поверхности бедер, напряглись мышцы пресса. Он лежал, раскинувшись, полностью отданный на милость Уилла и его внезапной прихоти, его обычно безупречный контроль рассыпался в прах под натиском этой ласковый и такой унизительной нежности. Это была редкая, дарованная немногим капитуляция. Через некоторое время Уилл остановился, удовлетворенно наблюдая за тем, как Ганнибал пытается отдышаться, его грудь высоко вздымалась. Он улегся рядом в ореоле смятых простыней и потянул его к себе, прижимаясь голой кожей к его горячему боку. — Ну? — сипло спросил Уилл, открыв один глаз и ухмыльнулся. Он провел пальцем по влажному от пота ребру Ганнибала. — И каков вердикт, доктор? Кто в итоге сочнее? Ганнибал перекатился на бок, все еще слегка дрожа. Его взгляд, затуманенный и глубокий, скользнул по Уиллу с видом гурмана, заново оценивающего изысканное блюдо, которое превзошло все ожидания. — Вердикт… — он сделал паузу, собираясь с мыслями, его голос был низким и разбитым. — Вердикт таков: даже самый, казалось бы, стандартный инструмент в умелых и на редкость дерзких руках, — он многозначительно посмотрел на Уилла, — может производить поистине виртуозную музыку. И проводить на редкость исчерпывающий заключительный анализ. Уилл рассмеялся, настоящим, громким, немного хриплым смехом, и потянул его к себе за шею для нового поцелуя — уже медленного, липкого, влажного и безмерно довольного. Они делились вкусом друг друга, смешанным со вкусом кожи и секса. — Ладно, признаю. Твои доводы весьма убедительны. Особенно на практике. — Я всегда стремлюсь к совершенству, — заметил Ганнибал, его губы скривились в едва уловимой улыбке, и он прижимаясь к нему всем телом, ощущая его тепло. — И, кажется, мы только что открыли новую, крайне захватывающую область для наших дальнейших исследований. — Согласен, — прошептал Уилл, закрывая глаза и позволяя тяжести накрыть себя. — Но только после кофе. Перерыв на кофе в любой уважающей себя лаборатории обязателен. Ганнибал улыбнулся, прижавшись губами к его коже у ключицы. — Как пожелаешь, дорогой Уилл. Как пожелаешь.