Wednesday

28 декабря.Академия "Невермор" Тишина. Не та уютная, наполненная шепотом дров в камине, а густая, звенящая, почти осязаемая. Академия, обычно кипящая магической жизнью, замерла под тяжелым снежным саваном. Воздух был холодным и острым, как лезвие. Каждый вдох обжигал легкие, но был на удивление чист и прозрачен. Он пах хвоей, колкой изморозью и далеким дымком из труб единственных обитаемых крыш — домов смотрителей и горстки преподавателей, оставшихся на каникулы. Сам замок Невермор, всегда похожий на вздыбленного готического зверя, притих и принарядился. Его остроконечные башни и стрельчатые окна укутались в пушистые шапки снега, словно стараясь смягчить свой угрюмый нрав. Снег лежал на карнизах идеальными белыми полотнами, а с длинных железных водосточных труб свисали сосульки — толстые, как рукавица, и прозрачные, как хрусталь, играющие на свету всеми оттенками бледного зимнего солнца. Парк, обычно буйный и непредсказуемый, был усмирен морозом. Ветки древних деревьев, скелеты вязов и дубов, гнулись под хрустальной тяжестью инея. Замерзшее озеро отражало бледное небо идеальной матовой поверхностью, скрывая в глубине своих темных вод тайны до весны. Снег здесь был нетронут, чистейший белый холст, на котором лишь зигзагами тянулись цепочки следов какого-то ночного зверька — возможно, оборотня в своей самой беззащитной форме. Никакого веселья, никаких снеговиков или криков лишних баталий. Была лишь величественная, безмолвная красота, граничащая с суровостью. Казалось, сама магия этого места впала в спячку, накопив силы для будущих безумств. Из трубы библиотеки медленно вился в небо одинокий серый дымок — единственный признак жизни в этом ледяном дворце. И в этой гробовой тишине, если бы вы стояли у ворот, вам могло бы почудиться, что из-за стрельчатого окна на третьем этаже на вас смотрит чье-то бледное лицо в резких черных рамках. Но это лишь показалось бы. Ведь даже призраки в такую погоду предпочитают оставаться в призрачном измерении, где, наверное, теплее. Зима в Неверморе — это не время для чудес. Это время для заговоров, тихих размышлений и ожидания той бури, что непременно придет с возвращением учеников. И..кажется как на зло ученикам даже на кануни нового года не дадут покоя и торжества,впрочем,его тут и нету..но все станет гораздо хуже этого. «Прощальный намёк» Утро ледяного декабря. Комната представляет собой картину идеального хаоса, разделённого пополам. На одной стороне — аккуратно уложенный чёрный чемодан Уэнсдэй, рядом с которым лежит стопка книг для чтения на каникулах. На другой — взрыв радуги: чемодан Энид переполнен, из него вываливаются свитера с оленями, гирлянды и подарки для родни. Энид пытается засунуть внутрь очередной мягкий плед, а Уэнсдэй с холодным презрением наблюдает за этим процессом, давая язвительные комментарии о «неэффективности упаковки живого существа». Внезапно температура в комнате резко падает. Стекло на окне покрывается густым, узорчатым инеем с неестественной скоростью. Рисунок не случайный — это чёткие, витиеватые буквы. И температура пала на столько резко что наши главные герои не успели даже среагировать. Загадка на стекле появилась моментально: «Я говорю беззвучно, на языке исчезнувших лет. Меня несут с собой,но оставляют у этих стен. Я— ключ к тому, что было, и тень того, кто есть. Что я такое?» Энид взвизгнула сразу же как первая увидела надпись на стекле то ли от испуга ибо восторга,моментально забыл о чемодане. «ВАУ! Смотри-смотри! Морозный дух-загадочник! Это как секретная рождественская открытка!» Тут же в её руках оказывается телефон с намерением сделать селфи на фоне загадки. «Инстаграм просто взорвётся! Хэштег #таинственныйневермор #зимняязагадка». Взгляд Уэнсдей моментально заостряется. Лёгкая скука и раздражение сменяются живым, хищным интересом. Брови чуть приподнимаются. Она мгновенно анализирует текст, пропуская его через внутренний дешифратор. Её губы чуть шевелятся, повторяя ключевые фразы: «несут с собой, но оставляют... ключ к тому, что было...» Но её перебивает догадки Энид с присущим ей энтузиазмом, но полным отсутствием дедукции: «Ой! Может, это призрак прошлого? Или забытый подарок? Или... или само настроение праздника?». Её предположения милы и абсолютно неверны. Уэнсдей игнорирует истерику Энид, как назойливый фоновый шум. Её мозг работает на полную мощность. Через паузу она изрекает ответ холодным, уверенным тоном, даже не глядя на Энид: «Память. Ответ — память. Слишком очевидно.» Её следующий взгляд на иней становится тяжёлым и подозрительным. Она понимает, что это не просто зимняя шалость природы. Это послание. Целенаправленное, интеллектуальное и... личное. В уголке её рта появляется едва заметное, почти невидимое движение — намёк на улыбку акулы, учуявшей кровь. Каникулы внезапно стали гораздо интереснее. Энид в свою очередь видела в этом что то забавное,интригующее..без злого контекста но мистическое приключение повод для восхищения и соцсетей. Уэнсдэй сразу распознаёт интеллектуальный вызов, скрытую угрозу и намёк на гораздо более глубокую тайну. Для неё это не «загадка», а первый ход в игре, и она уже сделала ответный ход. Её ум уже не на каникулах — он остался в Неверморе, с его новым, загадочным обитателем. Не совсем обоих девушек волновала резко пониженная температура в комнате..особенно уэнсдей. Такая обстоновка ей комфортна и удобна особенно в момент раздумий её гениального мозга Пока Энид прыгает вокруг заиндевевшего окна, пытаясь найти лучший ракурс для фото, и бормочет что-то про «духа, который точно хочет с нами дружить», Уэнсдэй уже мысленно вышла из комнаты. Её тело ещё здесь, но взгляд остекленел и сфокусирован на внутреннем плане. Она отворачивается от окна и медленно проводит рукой по шипам своего чёрного как смоль кактуса на тумбочке. Мысли Уэнсдей заполнили её полностью: «Память. Слишком личное обращение. Это не случайное явление. Это тест. Проверка на профпригодность. Обращение к единственному, кто сможет это оценить. Ко мне.» «Отъезд... упростит ему задачу. Пустые коридоры. Никаких свидетелей. Он сможет действовать свободнее. Или... наоборот, тоска по ушедшему шуму спровоцирует его на более дерзкие проявления. В любом случае, его активность возрастёт. И я буду не здесь, чтобы это зафиксировать.» «Эти каникулы... предсказуемы. Скучны. Полны притворного веселья и семейных раздоров Аддамсов. Здесь же... здесь предлагают нечто настоящее.» И после этого мысли меняют направление «Нужна веская причина остаться. Болезнь? Слишком банально и вызовет ненужную суету вокруг её персоны. Нет. Нужно что-то, что не вызовет вопросов, а лишь вздохи разочарования.» Она вспоминает про «Великий Устав Невермора» и раздел о наказаниях. Идеально. Она совершит незначительное, но демонстративное нарушение прямо перед отъездом. Наказание — «принудительное пребывание в стенах академии на время каникул для отработки провинности». Она не скажет об этом Энид. Та не сможет скрыть своих эмоций, начнёт уговаривать остаться с ней или, что хуже, тоже захочет нарушить правила. Её нужно отправить домой. Её буйное присутствие будет только мешать концентрации. Энид, наконец, замечает её застывшую позу. Энид:«Уэнни? Ты в порядке? Ты как будто увидела призрака! Хе-хе, ну, кроме того, что на окне!» Уэнсдэй выходя из раздумий, её голос обретает привычную ледяную монотонность: «Синклер, твоя проницательность иногда пугает. Я просто оценивала уровень креативности данного явления. Он... приемлем.» Она поворачивается и начинает методично проверять замки на своём чемодане,хотя уже собиралась уезжать. Уэнсдэй:«Кстати, у меня внезапно возникла необходимость задержаться здесь на несколько часов. Мне нужно... проверить кое-какие данные в архиве. Скажи моим родителям, что я выеду на следующем утреннем дилижансе.» Это чистая ложь,но сказана с такой бесстрастной уверенностью, что Энид даже не думает сомневаться. Энид:«О! Круто! Мы можем вместе...» Уэнсдэй обрывает её ледяным взглядом: «Нет. Это дело требует абсолютной концентрации и тишины. Ты только помешаешь. Садись в дилижанс и уезжай. Не заставляй меня повторять.» В её тоне звучит такая окончательность, что даже у Энид пропадает желание спорить. Она лишь обиженно надувает губы, но подчиняется. Уэнсдэй шёпотом, обращаясь к невидимому собеседнику: «Хорошо, Хранитель. Ты привлёк моё внимание. Теперь покажи, на что ты способен. Надеюсь, ты не разочаруешь.» Она достаёт из-под подушки нож и проверяет остроту лезвия. Каникулы официально отменены. Начинается охота. Правда еще одна загвоздка...перед зимними каникулами в Нашу школу—Интрентан явилась новая ученица Веста Краудер. Не здраво одержимая поступками и поведением Уэнсдей стараясь копирать от одежды,до мимики свою кумиршку которую это раздражает до нельзь. Веста не просто восхищается Уэнсдэй. Она видит в ней идеал, готовый шаблон, в который она может вписать свою размытую личность. Её интерес — это не любовь к мрачной эстетике, а отчаянная попытка присвоить себе чужую идентичность, потому что своей у неё попросту нет. Она как пустая ёмкость, жаждущая наполниться чем-то сильным и определённым. Она не хочет быть как Уэнсдэй: она хочет быть Уэнсдэй, заменив собой всех остальных в её жизни. Поэтому Энид она воспринимает не как человека, а как препятствие, «недостойную» помеху на пути к своему идеалу. Её ревность тихая, ядовитая и методичная. По сущности являлась Медиум-некромант с обострённой, болезненной одержимостью. По характеру Навязчивый мимик от чего не восторге даже сома она но что ей? Она является нечем даже для себя,как и для остальных,спорить с нечем остается только наблюдать но Наша уэнсдей не станет сидеть в стороне и бросит вызов её внутренней колбе которая доверху наполнена чужой энергией. В Неверморе, где ценят свою уникальность, её тотальное отсутствие индивидуальности и рабское копирование видны всем и отталкивают. Её считают жалкой, фальшивой и отчаянной. С ней не хотят общаться, потому что с ней не о чем говорить — она лишь отражает чужие интересы, не имея своих. Разбить,уничтожить. Было бы идеально сделать из нее пустышку..но это казалось лишь пылью по сравнению с тем что происходит сейчас. (Веста — это трагический и в то же время раздражающий персонаж. Она — зеркало, отражающее самое уязвимое в каждом подростке: страх не состояться, не найти себя. Но её методы — не поиск, а кража чужой личности — делают её одинокой, жалкой и по-настоящему опасной, ведь ради заполнения своей внутренней пустоты она готова на всё. Её главный конфликт — не с обществом, а с самой собой, и она проигрывает его с самого начала. Является выдуманным персонажем.) Энид, надувшись от обиды, но покорно, выкатывает свой переполненный чемодан за дверь. Яркое пятно её свитера исчезает в сумраке коридора. Дверь закрывается с тихим щелчком, и комната погружается в гробовую тишину, нарушаемую лишь потрескиванием дров в камине. Уэнсдэй стоит неподвижно несколько секунд, её профиль резко вырисовывается на фоне заиндевевшего окна. Затем её пальцы сжимаются. Она резко разворачивается, подходит к своему чёрному чемодану и одним точным движением щёлкает замки, отменяя свой отъезд. Чемодан она отшвыривает ногой под кровать. Она присаживается за свой письменный стол, заводит метроном для фокусировки и открывает потрёпанный чёрный дневник. Перо с наконечником в виде ворона царапает по бумаге с почти яростной скоростью. «28 декабря. Явление подтверждено. Источник..аномальное оледенение, сформировавшее когерентный лингвистический паттерн. Обращение адресное, интеллектуальное. сущность, связанная с памятью и архивами школы "ключ к тому, что было". Возможно, призрак-библиотекарь или хранитель. Мотив установление контакта/проверка. План был таков: 1. Инсценировать нарушение Устава. Основание: пункт 7-б, "порча школьного имущества". Цель: получить санкцию в виде изоляции в стенах академии. 2. Провести тотальную инвентаризацию архивов на предмет аномалий. 3. Вывести сущность на прямой контакт. Объект "Энид" удалён из зоны риска. Помеха минимизирована.» Она откладывает перо. Её взгляд падает на окно, где последние буквы тают, стекая чёрными каплями. В её глазах — не страх, а холодная, всепоглощающая жадность к разгадке. Каникулы окончены. Начинается самое интересное. Веста не узнаёт об этом целенаправленно. Это становится результатом её навязчивой привычки следить за объектом обожания и параноидального страха быть исключённой из её жизни. Веста, уже упаковавшаяся, в последний раз крадётся по коридору Оппи-Хейма, надеясь мельком увидеть Уэнсдэй перед отъездом, чтобы «случайно» оказаться с ней в одном дилижансе. Она подходит к двери их комнаты в тот самый момент, когда Энид выкатывает свой чемодан. Но что с этого? Вся ситуация была подстроена под ожидания Весты и до этого она подслушивала из разговор. «Веста прижимается к стене, затаив дыхание, и подслушивает короткий, но ёмкий разговор: Уэнсдэй изнутри комнаты, голос без эмоций: «...Скажи моим родителям, что я выеду на следующем утреннем дилижансе.» Энид обиженно: «Но почему я не могу...» Уэнсдэй обрывая, ледяным тоном: «Нет. Садись в дилижанс и уезжай.» Неверная интерпретация: Мозг Весты, настроенный на поиск тайн и заговоров, мгновенно искажает услышанное. Она не слышит отстранённость и приказ в голосе Уэнсдэй. Она слышит только: · «...утреннем дилижансе» → Значит, Уэнсдэй остаётся на ночь! · «Нет... уезжай» → Уэнсдэй намеренно избавляется от Энид! Веста делает гениальный в её понимании вывод: Уэнсдэй планирует остаться в одиночестве для какого-то сверхважного, таинственного дела и специально отшивает свою надоедливую соседку! Мысль о том, что Уэнсдэй может совершить нечто великое без её, Весты, присутствия, вызывает приступ панической ревности. Логика отключается. Включается режим одержимости. Мысль «я должна быть там» заглушает всё. Она не может допустить, чтобы Уэнсдэй погрузилась в тьму без своей самой преданной последовательницы. Она отчаянно ищет способ остаться. Симуляция болезни — первое, что приходит на ум её паникующему, театральному уму. Её предлог: Она притворяется больной. Симулирует приступ магической лихорадки или контагиозного зевота "заразной зевоты, которая якобы поражает медиумов"Школьная медсестра, недолго думая, изолирует её в лазарете на время каникул, чтобы не рисковать здоровьем других учеников в дилижансе. В это же время Уэнсдэй приводит свой план в действие. Она проникает в кабинет директора Уир и подменяет чернила в его перьевой ручке на едкую жидкость, которая при следующем использовании испортит его любимый древний глобус с магическими меридианами. Это идеальное, демонстративное и бескровное нарушение. Она рассчитывает, что её поймают и она «случайно» оставит улику (свой чёрный платок с монограммой). Однако за ней тайно наблюдает Веста, выбравшаяся из лазарета. В тот момент, когда Уэнсдэй выходит из кабинета, Веста, дрожа от страха и восторга, пробирается внутрь и совершает ещё более очевидный и глупый поступок — она роняет на пол тот самый глобус со звонким хрустом. Она хочет «взять вину на себя», чтобы выглядеть преданной соратницей, разделяющей с Уэнсдэй её «бунт». Естественно, её тут же ловят смотрители, привлечённые шумом. Уэнсдэй, наблюдая из тени, замирает в ярости. Её изящный, интеллектуальный план подменён идиотским вандализмом. Теперь протокол нарушают две ученицы. Директор Уир, разгневанный порчей ценного артефакта, выносит вердикт: обе нарушительницы остаются в школе на каникулы для наведения порядка. Но не для уединённых исследований, а для исправительных работ — мытья полов, расчистки снега и перекатализации запасников библиотеки под присмотром смотрителя. план Уэнсдей достигнут формально — она остаётся в Неверморе. Но он обернулся катастрофой.. Она не одна. Рядом теперь постоянно будет находиться надоедливая, эмоциональная Веста. Она не свободна в своих действиях, а приговорена к скучной, монотонной работе. Её унизили, приравняв её тонкий расчёт к примитивному хулиганству её «фанатки». Теперь её задача усложняется вдвойне: продолжать расследование тайн, уворачиваясь от смотрителей, и при этом найти способ избавиться от Весты, не навлекшая на себя ещё большие санкции. По крайней мере девушка добилась своего,осталось довести план до идеала каков он был изначален без лишних соучастников. Вечер того же дня и пустая половина комнаты где раньше за километр было видно взрыв от радуги даже слегка напрягала уэнсдей,впервые. Раньше одиночество ей было по плечу но впервые мысль об этом стала осуществлённой..но уэнсдей старалась себя огородить от этих отрицательных чувств. Что они ей дадут? За плечами веселые каникулы но стоит побороться за своё счастье и успокоением для Уэнсдей становится сам факт того что Энид вернется рано или поздно и то что в книге было сказано что с ее порывом ей суждено будет остаться одной. какая мысль успокаивала больше? Не известно. Девушку пугал сам факт того что она об этом беспокоится хотя раньше наслаждалась этим сладким одиночеством. Позже уэнсдей выдвинулась на первые шаги к разгадке..Запасник библиотеки, заваленный стопками старых книг для перекотаализации. Пыльно, холодно и пахнет тленом. Уэнсдэй методично протирает корешки книг, расставляя их по полкам. Веста вертится рядом, пытаясь ей «помочь» — то есть постоянно комментирует каждое действие и подражает её сдержанным движениям, получаясь карикатурно. Веста тянется к той же книге, что и Уэнсдэй, их пальцы почти сталкиваются. Веста срывается на нервный, восторженный смешок. Веста:«Ой! Мы почти как сёстры-близнецы! У нас даже телепатия! Я тоже почувствовала, что эту нужно поставить на полку „Вампирские генеалогии“!» Уэнсдэй не отдергивает руку. Она медленно поворачивает голову и смотрит на Весту абсолютно пустым, безжизненным взглядом, будто рассматривает новую разновидность плесени на переплёте. голос ровный, монотонный, без единой ноты эмоций: «Краудер. Прекрати это.» Веста замирает, улыбка застывает на её лице: «П-прекратить? Что именно? Я просто помогаю...» Ты не помогаешь. Ты совершаете акт духовного вандализма. Ты — ходячее осквернение самого понятия индивидуальности.» Она откладывает книгу в сторону и делает шаг вперед к Весте. Та инстинктивно отступает, натыкаясь на стопку фолиантов. «Твоё существование — это паразитирование на чужих чертах. Ты как попугай, который выучил одно слово и доводит им всех вокруг до исступления, думая, что это и есть речь. Это отвратительно.» глаза Весты наполняются слезами, голос дрожит): «Я... я просто восхищаюсь тобой! Я хочу быть как ты!» холодно, почти шёпотом, от которого кровь стынет в жилах: «„Быть как я“? Ты даже близко не представляешь, что это значит. Ты не видела тьмы за этими стенами. Ты не чувствовала холода одиночества, которое является единственным достойным спутником. Ты играешь в костюм, сшитый из лоскутков моего стиля, и думаешь, что это делает тебой значимой. Это делает тебя смешной.» Она поворачивается спиной, словно Веста уже перестала существовать. Уэнсдэй произносит в пространство, как констатацию факта: «Уйди. Твоё присутствие здесь — это шум, который мешает мне слышать голоса настоящих мёртвых.» Веста стоит несколько секунд, её лицо искажается от подавленных рыданий. Она не выдерживает ледяного, безжалостного презрения, которое не оставляет ни единой щели для оправдания. Она разворачивается и выбегает из запасника, громко всхлипывая. Уэнсдэй не оборачивается. Она снова берёт книгу и продолжает работу. В углу комнаты, в тени, на стене на мгновение проступает инейная ухмылка — одобрение Хранителя. Первый шаг по изоляции Весты сделан. Теперь её либо отправят в лазарет «для восстановления душевного равновесия», либо она сама будет избегать Уэнсдэй как чумы. Черноволосая девушка в свою очередь осматривала библиотеку порарельно перебирая книжки и задержалась на одной..обложка пустая,а любопытство уэнсдей жадное. Она не раздумывая открывает первую страницу где остается лишь пустой лист,после переворачивает еще одну очередную и так пще пять раз,пока на бумаге не стали вырисовываться буквы словно сотканы из всех что здесь находятся по каждой отдельной букве. Были еще строки на полях..старым,знакомым почерком из инея чернильной пыли «Ты осталась. Интересно. Готов ли ты обменять постоянный шум на временную тишину ? Ищешь ключ? Он в имени, что все забыли. В том, что стёрто из памяти этих стен.» Это послание — и похвала, и новый тест Тот кто написал это,даёт прямую подсказку: чтобы понять его и найти его слабость, нужно узнать его истинное имя, которое было стёрто из истории Невермора. Это направляет Уэнсдэй вглубь самых старых, забытых архивов, туда, куда даже смотритель не заглядывает. Уэнсдэй не полезет в официальные хранилища. Её цель — места, о которых забыли даже смотрители. «Комната Сдвига»: Потайной отдел за стеной с движущимися книжными полками. Чтобы попасть туда, нужно найти «ключ» — три определённых книги на разных полках и вставить их в определённом порядке в нишу, похожую на пропавший том. Ужнсдей уже знала на перед какие книги нужно было брать,не знала лишь их нахождения. в главном зале библиотеки стоит Уэнсдей,неподвижно перед стеной с движущимися полками. Её тень — единственная неподвижная точка в этом медленном, бесшумном танце древесины и книжных корешков. Она не спеша проходит вдоль полок, её пальцы скользят по корешкам, не читая названий, а чувствуя их. Она ищет не глазами, а интуицией, ища книги, которые «чувствуют» себя иначе. Она находит первую: «Песни Бездны». Корешок холодный на ощупь, будто отлит из металла, а не кожи. Она извлекает её без усилий. Она окинула эту книжку своим холодным,пронзительным взглядом и слегка сжала в руке что бы чувствовать вес книги. Вторая книга находится на полке, которая движется против общего потока. «Трактат о парадоксальной геометрии». Она рассчитала траекторию, сделала быстрый шаг вперёд и, не колеблясь, резко протянула руку в узкий промежуток между движущимися стеллажами. Её пальцы схватили массивный, неестественно тяжёлый том в момент, когда тот поравнялся с ней. Движение было отточенным и рискованным — секунда промедления, и полка могла бы защемить ей руку или унести книгу вглубь системы. Она выдернула книгу, ощущая её плотный, неровный переплёт. Без единой эмоции на лице она положила её к остальным ключам. Один шаг к разгадке был сделан. Третья книга оказывается самой сложной. Уэнсдэй заметила «Устав Молчания» на самой высокой и неподвижной полке, словно он был вне механизма, вечный наблюдатель. Она принесла стремянку, поднялась, её пальцы, не дрогнув, стёрли слой пыли с неприметного корешка. Книга оказалась пустой и невесомой, как призрачный намёк. Она сняла её с полки без усилий — тихий щелчок в тишине, будто замок сдался без боя. Азарат лишь разыгрывается в уэнсс и пульс в вески начинает бить сильнее в предвкушении того что эти каникулы она проведёт не скучно и самое главное наедине с собой Она подходит к нише в стене, замаскированной под повреждение древесины. Там — три углубления. Она вставляет книги в определённой последовательности: · «Песни Бездны» Прошлое · «Трактат о парадоксальной геометрии» Парадокс · «Устав Молчания» Молчание слова произнесённые шёпотом, без эмоций: «Пространство подчиняется правилам.Даже правила хаоса — это порядок. Откройся.» Раздаётся тихий, скрипучий звук — не камня, а будто ломающихся законов физики. Секция стены бесшумно сдвигается в сторону, открывая узкий, тёмный проход, из которого пахнет старым пергаментом и статическим электричеством. Уэнсдэй не улыбается. Её глаза сужаются, в них вспыхивает холодный, голодный огонёк охотника, нашедшего логово зверя. Не оглядываясь, она шагает в темноту. Проход закрывается, оставляя зал библиотеки таким же безмолвным и пустым, как и прежде. Охота началась. То куда она вошла считалось Сердцем архива и она собиралась вырвать из него все соки информации которые он в себе хранит Воздух был заполнен пылью а ощущение что время остановилось не покидало уэнсдей сразу же как она очутилась внутри В центре комнаты на каменном пьедестале лежала одна-единственная книга в кожаном переплёте без каких-либо опознавательных знаков. Первая мысль заполучить её была на столько близкой что проигнорировав какой либо инстинкт самосохранения Уэнсдей двинулась вперед Но прежде чем она успела сделать шаг к ней, её взгляд упал на стену напротив. Не иней, а тень от одной из полок легла на стену неестественным образом, сложившись в знакомый витиеватый почерк. Это было новое послание. «Ты вошла в мою память. Но даже я ношу шрамы. Ищи не имя, а рану. Ту, что нанесла та, чей портрет скрыт в самом тёмном углу.» Уэнсдэй замерла. Это был не просто намёк. Это был крючок с наживкой. Тот кто оставлял послания не просто позволил ей войти — он пригласил её. Он знал, что её интеллектуальный голод сильнее инстинкта самосохранения. На миг её взгляд стал даже растерянным а глаза приоткрылись чутка больше,спина напряглась как пружина но вместе со всем этим уэнсдей получала дикое удовольствие. Мысль : «Он ведёт меня. Это не исследование, это экскурсия по его личному аду. Он хочет не просто быть узнанным. Он хочет, чтобы я увидела его боль. Чтобы я... признала её.» В этот момент её острый слух уловил едва слышный, но не принадлежащий комнате звук. Где-то в глубине коридоров библиотеки, далеко, но отчётливо, прозвучал голос Энид, зовущий её имя. Он звучал не как обычный крик, а с ноткой паники, почти боли. Мысль Уэнсдэй: «Синклер. Её идиотизм достиг критической массы. Или... это часть его плана? Отвлечь? Или навредить ей, чтобы выманить меня?» Расчёт был безошибочным. Даже зная, что это может быть ловушка, Уэнсдэй не могла игнорировать потенциальную угрозу единственному человеку, чьё присутствие она... терпела и мягко говоря дорожила но трудно было признать в привычном для всех виде. Она не стала хватать книги. Она действовала как архивариус: её телефон единственный современный гаджет, который она признавала на секунду осветил страницу открытой книги на пьедестале — страницу с портретом молодой женщины в платье викторианской эпохи с колдовским амулетом в руках — и несколько строчек текста. Щёлкнут быстрый снимок. Затем она резко развернулась и вышла из Комнаты сдвига тем же путём. Стена закрылась. Она не побежала, но её шаги по направлению к выходу из библиотеки стали быстрыми и чёткими. Её лицо было искажено не страхом, а яростью от того, что её процесс был прерван. Но теперь у неё была не просто загадка. У неё была причина его безумия — та, что нанесла рану. И её следующая цель была ясна: найти портрет и узнать, кто эта женщина. Но между этими мыслями ветала и ярость. «Её идиотизм достиг квантового уровня. Он проник через пространство-время и создал сингулярность чистой глупости. Если она повредила „Вещь“, я пришпорю её чучело и выставлю в холле.» «Это ловушка. Он использует её как приманку. Предсказуемо. Но эффективно. Любой крик этой особы вызовет во мне желание заставить её замолчать. Навсегда.» «Она должна была уехать. Её здесь не должно быть. Её яркость нарушает тщательно выверенный баланс тьмы в этих стенах. Она — ошибка в уравнении.» Мысли путались и смешивались Как кровь с вареньем. Обычному человеку можно было не отличить такой калаб но Уэнсдей это было на руку. Даже если бы в ее мысли кто то и пронёк наврядли он бы понял что к чему. Уэнсдэй вбегает в холл у главного входа. Энид стоит на мраморной лестнице, вся в слезах, прижимая к груди свернувшуюся клубком Вещь.Рядом валяется опрокинутый чемодан Энид, из которого вывалились её вещи. Уэнсдэй останавливается, дыхание ровное, но взгляд способен испепелить: «Синклер. Ты нарушаешь тишину и мой покой.Объясни. Без истерик. Почему вещь..» — она кивает на руку свернувшуюся клубком в руках Синклер — «в твоих руках, а не в своей комнате? И почему твое присутствие..эм ?» Энид всхлипывая: «Я не уехала! Я не могла! Я... я забыла своего померанского енота, Таску! Он... он спрятался в дилижансе, а потом я увидела, что твоя дверь была приоткрыта, и вещь ползла по коридору, и я подумала, что она тоже потерялась и голодная, и я... я спасла её!» Сокровенная ложь сладкая пусть в глазах Аддамс и тупа,даже не правдива но готовая поверить в то что кажется ей нормальным без формальной лишней проверки и настороженности. Энид не смогла уехать. Её тревога оказались сильнее обидных слов Уэнсдэй. Как бы то не было блондинка готова перетерпеть ненависть подруги во благо её жизни зная,как сильно может Перегнуть палку любопытство подруги забыл о инстинкте самосохранения. Уэнсдэй смертельно тихим голосом: «У тебя нет енота. У тебя есть патологическая потребность быть нужной. Вещь совершала свой ночной обход территории. Ты похитила моего питомца во время его обычной прогулки» Она делает шаг вперёд, и Энид инстинктивно прижимает вещь крепче. Вещь мирно шевелит пальцами. «Верни. Его. Сейчас.» Энид внезапно проявляя неожиданную твердость: «Нет! ты признаешь, что я тоже остаюсь! Я твой партнёр по приключениям! Я не позволю тебе одной веселиться с призраками!» Уэнсдэй замирает. В её глазах мелькает не просто ярость, а нечто похожее на... расчёт. Энид, по иронии судьбы, только что предоставила ей идеальное алиби и инструмент для давления на смотрителей. Уэнсдэй выдыхает, её голос теряет ярость, становясь ледяным и деловым: «Хорошо. Ты остаёшься. В качестве моего... ассистента. Но верни вещь.., или твои останки будут удобрением для моих грибов. Понятно?» Энид, потрясённая своей победой, кивает, сияя сквозь слёзы. Уэнсдэй забирает вещь, который спокойно перебирается на её плечо. Мысль Уэнсдэй: «Идиотизм... но полезный. Теперь её присутствие имеет значение. А её чемодан... станет доказательством нашего "общего преступления“ .» Библиотека.поздно.Уэнсдей стоит у полки и в руках лежат книги которые по её мнению помогут с расследованием. Она смотрит на еще одну книгу,лежащую на верхней полке—Слишком высоко,даже для неё. Энид, словно тень, возникает рядом. Не говоря ни слова, она, используя свои оборотничьи рефлексы, легко взбирается на стремянку и снимает книгу. Она протягивает её Уэнсдэй, их пальцы слегка соприкасаются на потёртом переплёте. Энид не отдергивает руку. Энид тише обычного, без намёка на привычный визг: «Держи. Я же тут... чтобы помогать. Правильно?» Уэнсдэй принимает книгу, её прикосновение было тёплым. Девушка не глядя на неё, голос приглушённый: «Помощь констатируется по факту её полезности, а не по заявлению о намерениях. Пока что твой коэффициент полезного действия стремится к нулю.» Она делает шаг к выходу, но Энид мягко касается её руки, останавливая. «Уэнни... Я знаю, что ты злишься, что я осталась. Но я... не могла иначе. Мысль о том, что ты здесь одна, с этим... призраком...» — она замолкает, подбирая слова, — «Она была невыносимой. Даже страшнее, чем твоё молчание.» Уэнсдэй медленно поворачивается к ней. В её чёрных глазах, обычно пустых, плещется что-то сложное — раздражение, понимание, и глубокая, неуместная благодарность.а нижняя губа даже дрогнула в легком недоумении. Голос Уэнсдей теряет привычную лёдяную остроту, становясь почти шершавым: «Твоя эмоциональная неустойчивость — это дефект, который когда-нибудь тебя убьёт, Синклер. Ты руководствуешься чувствами, а не логикой. Это опасно.» Она делает паузу, и следующая фраза звучит почти как признание, замаскированное под угрозу: «Но поскольку твой необоснованный страх за моё благополучие уже привёл тебя сюда... убедись, что твоя иррациональная забота стоит того, чтобы за неё рисковать. Мне бы не хотелось кaтaлоризировать твою гибель как „нелепый несчастный случай на почве сентиментальности“. Это испортит статистику.» Она поворачивается и уходит, оставляя Энид стоять с горящими щеками и тёплым, сбивающим с толку чувством, что она только что получила самое близкое к признанию в любви, на которое способна Уэнсдэй Аддамс. На её плече Вещь шевелит пальцами, будто одобрительно похлопывая хозяйку по шее. Книги в руках Уэнсдэй теперь кажутся чуть легче. Но стоило Черноволосой красавице почти выйти.. Не успела Энид перевести дыхание после странного разговора с Уэнсдэй, как воздух позади них затрепетал. Из ничем не примечательной тени между стеллажами материализовалась Агнес. Её появление было бесшумным и неестественно плавным, будто она выплыла из самого мрака. На её волосах-змеях шипели крошечные язычки пламени, а в руках она держала старинный футляр для очков. Агнес её голос был медленным, сиплым.: «Мисс Аддамс. Мисс Синклер. Библиотека закрыта для... томных прощаний.» Её взгляд, тяжёлый и всевидящий, скользнул по книгам в руках Уэнсдэй, но не осудил, а словно отметил их. «Нужно ли мне напомнить о правилах обращения с архивами после наступления темноты?» Энид вспыхнув, всё её тёплое настроение мгновенно испарилось: «Мы не томничаем! Мы... помогаем! В отличие от некоторых, кто просто появляется из ниоткуда, чтобы читать нотации!» Агнес медленно повернула голову к Энид,«Помощь, мисс Синклер, должна быть компетентной. А не сводиться к сентиментальным порывам, которые могут повредить хрупкие страницы. Я знаю каждый фолиант в этом зале. Я знаю, какая пыль лежит на какой полке. Моя полезность проверена веками. А ваша...» — она оценивающе посмотрела на растрёпанную Энид, — «...ограничивается грубой силой и избытком ..» резко Агнес замолчала словно это слово противоречило ее же правилам Уэнсдэй оставаясь невозмутимой, но в её тоне появилась стальная нить: «Агнес. Твоё появление своевременно. Мисс Синклер как раз демонстрировала свою... грубую силу, чтобы достать тот самый фолиант, который вам, очевидно, было лень перефразировать должным образом. Если ваша полезность столь велика, почему эта книга пылилась в забвении?» Это был идеальный удар. Агнес слегка замерла, её каменная маска дрогнула. «Некоторые знания... предназначены для того, чтобы их находили в нужное время. Не все дороги должны быть освещены.» — она снова посмотрела на книги. — «Вы ищете имя. Осторожнее, мисс Аддамс. Имена имеют силу. А некоторые... жаждут, чтобы их нашли, чтобы снова обрести власть над тем, кто их произнесёт.» С этими словами она сделала шаг назад и растворилась в тенях так же бесшумно, как и появилась, оставив после себя лишь лёгкий запах ладана и камня. Энид выдохнула с фырканьем. «Ненавижу её! Она всегда так говорит! Загадками и угрозами!» Уэнсдэй уже глядя на книгу в своих руках, задумчиво: «Она не угрожала. Она предупреждала. И дала подтверждение. Имя — это ключ. И он хочет, чтобы его использовали.» Она посмотрела на то место, где исчезла Агнес, а затем на раздражённую Энид. «И перестань кипятиться. Ваша «полезность»... разная. Её — в знании. Твоя...» — она чуть заметно коснулась корешка книги, которую та достала, — «...в досягаемости. Пока что это досточно.» И с этими словами, более ценными для Энид, чем любая благодарность, Уэнсдэй двинулась дальше, к своей комнате, к разгадке. Энид же, с внезапно полегчавшим сердцем, поплелась следом, бросая сердитые взгляды в пустоту, где только что была Агнес. Соревнование за звание самого полезного помощника было в самом разгаре. Но не долго стоило идти до их комнаты. за окном ночь стояла глубокая Книги лежат хаотичными стопками на полу, образуя лабиринт из тайн. Уэнсдей сидит посреди этого беспорядка, неподвижная, как статуя. Метроном отбивает секунды, каждая из которых звучит как насмешка. Все найденные знания ведут в никуда. Имя призрака ускользает, как дым. «Шрам... рана... портрет...» — эти слова крутятся в голове, не складываясь в картину. Впервые её ум, обычно острый как бритва, натыкается на стену. Ярость от бессилия холодной змеёй скользит по жилам. И тут — звук. Противный, навязчивый, живой. Энид. Она не спит. Она сидит на своей кровати и с маниакальной концентрацией разбирает свой чемодан. Она не просто перекладывает вещи — она устраивает им полноценный допрос. Энид бормочет себе под нос, держа в руках очередной радужный носок «Нет, ты слишком кричащий для завтрашнего дня... А ты... ты пахнешь грустью, тебя нужно отправить в карантин...» Она замечает, что Уэнсдей смотрит на неё, и сразу оживляется. «О! Ты не спишь! Я тоже! Я проводила ревизию эмоционального багажа! Хочешь, я помогу тебе с твоими книжками? Может, нужно их тоже рассортировать по настроению? Эта выглядит очень злой, а эта... грустной...» Уэнсдей медленно, очень медленно поднимает на неё взгляд. В её глазах — не просто раздражение, а та самая тьма, из которой рождаются чудовища. Уэнсдей шипящим голосом «Синклер. Если ты немедленно не прекратишь это наказание на мой покой, я использую твои внутренности для предсказания будущего. И уверяю тебя, твоё будущее будет крайне кратким и болезненным.» Энид никак не реагирует на угрозу, как на привычный фоновый шум: «Но ты же застряла! Я вижу! Твой аурный столб покрыт трещинами! Тебе нужен перерыв! Может, выпьем какао? Или позовём Весту? Она, кажется, всё ещё плачет в лазарете, её слёзы могут быть... очищающими!» Упоминание Весты становится последней каплей. Уэнсдей резко встаёт, отшвыривая ногой стопку древних фолиантов. «ВЕСТА? Ты предлагаешь привлечь того, чей интеллект сравним с амёбой, для решения задачи, которая оказалась не по зубам МНЕ?» Внезапно её взгляд падает на носок в руках Энид. Ярко-розовый. Кричащий. Абсолютно несовместимый с мраком этой комнаты. И в её сознании происходит щелчок. Не о носке. О контрасте. Мысль «Она ищет не имя. Он стёр своё имя. Он ищет... признания своей боли. Он — анти-Энид. Всё, что она олицетворяет — цвет, шум, жизнь — это то, что он ненавидит. То, что у него отняли. Его рана — это отсутствие того, что есть у неё.» Она смотрит на Энид, но уже не видит её. Она видит ключ. Не говоря больше ни слова, она хватает с полки «Реестр Первых Имён» и начинает листать его с новой яростью, ища уже не упоминаний о библиотекаре, а намёков на скандал, изгнание, несчастную любовь. Ту самую рану. Энид замирает с носком в руке, понимая, что случайно запустила какой-то процесс. Она смотрит на преображённую Уэнсдей с облегчением и страхом. Её работа сделана. Теперь можно и какао. Но не спеша с этим Энид лишь тихо брела по коридору задумываясь о самом для неё главным на тот момент Веста в лазарете которая наверняка плачет который час и эмпатия Энид..сильнее любых возможных чуств. И как итог через пару минут Энид стоит без какао но с коробкой конфет у лазарета Полумрак, пахнет антисептиком и застоявшимся воздухом. Веста лежит на койке, уставившись в потолок стеклянными глазами. Её истерика прошла, сменившись глухой, ядовитой обидой. Энид заглядывает в дверь с коробкой шоколадных трюфелей (наполовину съеденной) и неуверенной улыбкой. Её эмпатия, как всегда, перевешивает чувство самосохранения. «Эй... Веста? Как ты? Я принесла тебе... ну, в общем, тут немного осталось. Шоколад помогает от... всего». Веста медленно поворачивает голову. В её взгляде нет благодарности, лишь холодная оценка. «Пришла позлорадствовать? Или та, другая, прислала тебя проверить, не треснула ли я окончательно?» Энид морщится, ставя коробку на тумбочку: «Нет! Я просто... Я знаю, как это — чувствовать себя не на своём месте. И... мне жаль, что всё так вышло». Веста приподнимается на локте, её голос становится тонким, как лезвие: «О, правда? Тебе жаль? Ты, которая может позволить себе кричать, носить эти... цвета и трогать её, а она тебя не сжигает на месте? Ты, которая играет в верную собачку при её ноге и получает за это свои жалкие подачки внимания? Ты понятия не имеешь, что такое настоящее отчаяние». Энид краснеет. Удар меткий. «Эй, я не собачка! Мы... друзья!» Веста ядовито усмехается : «Друзья? Она терпит тебя, как терпит шум в ушах. Пока тебе это нравится. Но я... я понимаю её. Я готова была стать её тенью, её голосом из ниоткуда. Я не требовала ничего, кроме возможности быть рядом! А ты... ты со своим навязчивым светом и «дружбой» всё портишь!» доброта Энид наконец испаряется, уступая место гневу: «Может, она просто не хочет быть рядом с тем, кто видит в ней всего лишь... зеркало для собственной жалкости? Она ненавидит подделки! А ты — одна большая, скучная подделка!» Обе замолкают, тяжело дыша. В воздухе висит непроизнесённое имя Уэнсдэй, как призрак, разрывающий их на части. Веста отворачивается к стене. «Уходи. И забери свой жалкий шоколад. Мне не нужно твое снисходительное сочувствие. Наслаждайся её вниманием, пока оно у тебя есть. Всё, к чему она прикасается, рано или поздно превращается в пыль. И ты не будешь исключением.» Энид выбегает из лазарета, не в силах ответить. Слова Весты, как иглы, впиваются в неё. Она хотела утешить, а получила порцию яда и сомнений. Теперь её собственная «дружба» кажется ей такой же хрупкой и ненастоящей, как и всё, что делает Веста. И этот яд она принесёт прямо к порогу своей комнаты. Энид тихо открывает дверь и замирает на пороге. Комната погружена в полумрак, освещённая лишь одной свечой. Уэнсдей не на полу среди книг. Она стоит у окна, спиной к двери, абсолютно неподвижна, но всё её тело напряжено, как струна. Пальцы сжаты в белые кулаки, опираются о подоконник. Энид голос сдавленный, дрожащий от обиды и усталости: «Она назвала меня твоей... собачкой». Уэнсдей не оборачивается. Она издаёт низкий, едва слышный звук — нечто среднее между рычанием и сдавленным смехом. Это звук чистого, безраздельного триумфа. Уэнсдей: «Не собачкой. Ключом.» Она резко поворачивается. Её глаза горят в темноте, как угли. На её обычно бесстрастном лице — отблеск одержимости, редкой и пугающей даже для неё самой. «Её зависть... твоя навязчивая яркость... его ненависть к жизни... Всё связано. Он не просто стёр своё имя. Он стёр того, кто мог бы быть тобой в его эпоху. Того, кто осмелился быть живым, ярким, любимым в этих стенах.» Она делает шаг к Энид, и та невольно отступает. «Твоё присутствие здесь, твоя невыносимая жизненность — это не помеха. Это провокация. Это луч света, который я направляю в его самую тёмную точку. И он не выдержит этого. Он совершит ошибку.» Энид смотрит на неё, не понимая. Её собственные мелкие обиды меркнут перед масштабом того, что происходит в голове у Уэнсдэй. Она не видит в ней друга. Она видит инструмент. И это больнее, чем любые слова Весты. Срывающийся от обиды голос Энид переходит на шёпот: «Так я для тебя всего лишь... приманка?» Уэнсдей замирает. Её восторг немного спадает, уступая место холодной ясности. Она видит дрожь в уголках губ Энид, её блестящие глаза. голос Уэнсдей теряет лихорадочные нотки, становится почти обычным, но не мягким: «Приманки ломаются. Ключи — нет. Перестань искать скрытые смыслы в очевидном. Ты — катализатор. Агент хаоса. И сейчас твоя работа — быть собой. Как можно громче и невыносимее» Она поворачивается назад к своим книгам, диалог окончен. Но для Энид этого достаточно. Она не получила утешения, но получила роль. Страшную, непонятную, но роль в её истории. И это, как ни странно, было лучше, чем быть просто никем. Она медленно подходит к своей кровати, садится и обнимает колени, глядя, как Уэнсдей снова погружается в древние тексты, теперь с новой, пугающей целью — использовать её как оружие против призрака. И что же сказать о остальных? Первые трещины пойдут с глубины,где невозможно будет определить ее начало,но будет очевиден самый ужасный конец. что то незначительное..это не нужно пробовать на вкус. И для первой трещины–путь к проявлению Призрака нужен холст куда незначительнее..Бьянка Барклей. Комната Бьянки — образец сдержанной элегантности, но сейчас в ней царит беспорядок, отражающий её внутреннее состояние. Не упакованный до конца чемодан стоит у кровати. Сама Бьянка сидит у окна, закутавшись в плед, и смотрит на тёмный кампус. Она не рада, что остаётся на каникулы — это напоминание о тех предстоящих неделях скуки, о матери, которая будет ещё больше давить на неё из-за этого инцидента, и о том, как все остальные ученики сейчас дома, в тепле и веселье. Но оставит ли Призрак девушку скучать одну? Он, как радар, чувствует её уязвимость — разочарование, скуку, чувство несправедливости. Эти эмоции — прекрасная питательная среда для него. Бьянка потягивается и направляется к своей кровати.Она зажигает на прикроватной тумбочке ароматическую свечу с лавандой — чтобы расслабиться. Пламя свечи отбрасывает её тень на стену. И тут она замечает нестыковку. Она поворачивает голову налево, а её тень на стене на секунду замирает, прежде чем повторить движение. Это мимолётно, почти незаметно. Бьянка замирает, списав всё на усталость и играющий свет. Она снова двигается, на этот раз поднося руку к лицу, чтобы поправить серьгу. И снова — её тень делает это движение на секунду позже, с едва уловимым, плавным, почти издевательским опозданием. Сердце Бьянки замирает. Это не игра света. Это что-то другое. Что-то неправильное. Она встаёт с кровати, её тень на стене растягивается, становясь неестественно длинной и тонкой. И тогда тень поворачивает голову и смотрит на неё. Самостоятельно. Без единого движения со стороны Бьянки. В глазах тени — не просто пустота. В них — холодное, безразличное любопытство, смешанное с намёком на насмешку. Бьянка отшатывается, задевая тумбочку. Свеча падает и гаснет. Комната погружается во тьму. Но даже в полной темноте ей кажется, что она чувствует на себе чужой взгляд. Это не паника, не крик. Это тихий, леденящий душу ужас осознания, что даже её собственная тень больше не принадлежит ей. Она не будет никому рассказывать. Кто ей поверит? Она останется в своей комнате, боясь пошевелиться, чувствуя, как по её спине ползут мурашки. Призрак не стал её стирать. Пока что.Он просто показал ей, что может это сделать. Он посеял семя страха, которое будет прорастать в тишине долгих зимних ночей. Его эксперимент удался..а значит скоро будет устранена самая главная его цель. Но что на счет уэнсдей.. Уэнсдэй сидит на полу, окружённая хаосом из книг и собственных записей. Метроном отбивает ритм, синхронизируясь с бешеным стуком её мыслей. Она не листает страницы — она просеивает их, выискивая крупицы, отбрасывая всё лишнее. Мысли Уэнсдей,обрывистые: «Шрам. Не физический. Эмоциональный. Душевная рана. Что может ранить архивариуса?.. Предательство. Утрата. Наследия? Нет. Его наследие — это стены. Их не отнять. Его... признания. Его места. Его... любви?» Она хватает «Реестр Первых Имён» — личный дневник директора. Не официальные записи, а карандашные пометки на полях. «...мистер В. сегодня вновь просил о расширении архива. Его преданность граничит с манией. Легко забыть, что под этой тишиной бьётся человеческое сердце...» «...леди Эвелина, наша новая преподавательница защиты от тёмных искусств, очаровала всю школу. Даже наш неизменный хранитель, кажется, не устоял. Видел, как он смотрел на неё в библиотеке. Жалкое и трогательное зрелище...» Щелчок. Сердце. Любовь. Леди Эвелина. Уэнсдей резко откладывает Реестр и хватает «Книгу Призрачных Чернил». Она дышит на страницу. Проявляется текст — не официальная хроника, а чьи-то личные данные, отстранённого ученика. «...скандал. Леди Э. уличена в связи с... (далее чернила расплылись). Позор. Изгнана к утру. Говорят, её амулет был не для защиты, а для...» Текст обрывается. Уэнсдей почти не дышит. Она соединяет обрывки. «Любовь. Изгнание. Позор. Амулет.» Её взгляд падает на футляр с портретом женщины, сфотографированным в Комнате Сдвига. Молодая женщина с умными, холодными глазами. И на её шее — тот самый амулет. «Он любил её. Она была его противоположностью — сильная, видимая, признанная. Она использовала его. Или он думал, что любил. Её изгнали. Его не тронули. Но его репутация, его и без того шаткое положение... были уничтожены. Его сердце разбито. Его тихую преданность высмеяли. Это и есть шрам. Публичное унижение. Утрата того единственного луча, что был в его жизни.» Она вскакивает. Её тень пляшет на стене от единственной свечи. «Он стёр её имя. И своё тоже. Он похоронил боль в этих стенах. Он стал этими стенами. Его месть — не просто стирание. Это... переписывание. Он создаёт мир, где нет места таким, как она — ярким, любимым, неверным. Таким, как...» Её взгляд падает на спящую Энид. «...Синклер.» Она не нашла его имя. Она нашла источник его боли. И теперь она знает, как его достать. Нужно будет не разгадывать загадку, а сыграть на ней. Принести ему то, чего он жаждет — признание его боли. Или использовать его боль против него. Она гасит свечу. В темноте её лицо освещено лишь бледным лунным светом. На её губах — не улыбка, а оскал охотника, нашедшего логово зверя. «Хорошо. Я прочла твою историю. Теперь покажи мне, чем она закончилась.»