Wednesday

Сон..такой же мрачный как сома уэнсдей но глубже чем её проницательный и властный взгляд. Видение было кристально чётким, лишённым её обычной сюрреалистичной дымки. Она стояла на краю свежей могилы на кладбище Невермора. Земля была чёрной, влажной. Воздух пахнет холодной глиной и смертью. Взгляд самопроизвольно опустился вниз. К её ногам. На мраморном надгробии, холодном и безжизненном, были высечены чёткие буквы: ЭНИД СИНКЛЕР BELOVED FRIEND “SHE BROUGHT COLOR TO THE DARKNESS” Надпись «BELOVED FRIEND» обожгла её изнутри ледяным стыдом. Но хуже всего была эпитафия. «Она принесла цвет в темноту». Это было так чудовищно банально, так невыносимо правдиво и так абсолютно не подходило для эпитафии Аддамс. Это была эпитафия для кого-то другого. Для нормальных людей. Видение резко сменилось. Она уже не у могилы. Она в своей комнате. На её кровати лежит Энид. Та же бледность. Та же неподвижность. Но её глаза открыты и смотрят в потолок стеклянным, ничего не видящим взглядом. А из-под её спины, из пропитавшего простыни холодного пота, так же растут те самые яркие, светящиеся грибы, медленно поглощая её тело, превращая его в удобрение для чего-то чужого и прекрасного. ... Уэнсдей проснулась с резким, беззвучным вздохом. Она не закричала. Она просто резко села на кровати, глаза широко открыты в темноте. Сердце билось не чаще обычного, но с глухими, тяжёлыми ударами, отзывавшимися в висках. Она повернула голову. На соседней кровати, освещённая полоской лунного света, спала живая Энид. Она ворочалась, что-то бормотала во сне и сжимала подушку. Совершенно живая. Уэнсдей не шевелилась несколько минут, просто глядя на неё, сверяя образ из кошмара с реальностью. Её пальцы сжали край одеяла так крепко, что кости побелели. «Нет. Это не её конец. Это не её эпитафия. Это... неприемлемо.» — мысль прозвучала в голове холодно и полна отчаяния. 4:35. Тиканье метронома слилось с ритмом её сердца. Уэнсдей сорвала одеяло. Лунный свет лежал лезвием на полу. Она встала, подошла к кровати Энид. Та спала, сжимая плюшевого оборотня. Без эмоций, чисто инстинктивно, Уэнсдей прикоснулась двумя пальцами к её шее. Искала пульс. Нашла. Ровный, сильный, живой ритм. Она отдернула руку, будто обожглась. Повернулась, её силуэт резко вычертил на стене. «Ошибка. Неизбежность — иллюзия. Предупреждение принято к сведению.» Она села за стол. Открыла дневник. Перо впилось в бумагу. Не о сне. О плане. О том, как переиграть судьбу, Архивариуса и саму смерть. Ночь была больше не для сна. Она была для работы. Тишина комнаты была густой, как смоль. Перо Уэнсдей замерло над страницей, не оставляя чернильных следов, лишь впиваясь в бумагу. Её взгляд упал на толстый переплёт «Книги Судьбы» мадам Гуди, лежавший на краю стола. Тот самый, где среди туманных предсказаний было одно, ясное и неумолимое: «Ты будешь править в одиночестве на троне из костей и тишины.» Она всегда воспринимала это как данность. Как комплимент. Как признание её силы, не нуждающейся в союзниках. Одиночество было её щитом, её королевством, её единственным достоверным состоянием. Но сейчас... Сейчас эти слова отозвались пустотой. Не гордой, а ледяной и безразмерной. Она машинально повернула голову к спящей Энид. К её растрёпанным розовым прядям на подушке, к глупому плюшевому волку в её объятиях, к тихому посапыванию, нарушающему идеальную тишину. И осознание накрыло её, простое и обескураживающее: если её видение сбудется, тишина вернётся. Окончательно. Не та мощная, вселяющая страх тишина, что была её оружием. А другая. Мёртвая. Где не будет никого, кого можно было бы игнорировать. Никого, к кому можно было бы обращаться с ледяными тирадами. Никого, кто бы нарушал её покой своим дурацким свитером и надоедливой заботой. Её трон из костей внезапно предстал перед ней не символом власти, а скелетом — голым, безжизненным, ужасающе одиноким. Перо в её руке дрогнуло. Она отложила его. План мести Архивариусу, план спасения школы — всё это было логично, технично. Но сейчас, в предрассветной тьме, её ум впервые столкнулся с задачей, не имеющей логического решения. С задачей не дать этому одиночеству случиться. Она не хотела спасать Энид из жалости. Она должна была спасти её, потому что альтернатива — вечность в идеальной, безмолвной пустоте — внезапно показалась ей не королевством, а самой утончённой формой проклятия. И это осознание было страшнее любого кошмара. время пролетело незаметно под давлением негативных чуств и вот на часах красуется 5:12 утра,уэнсдей такие ощущения сыграли на руку к дохновению и Тишина комнаты была взорвана. Не криком, а металлическим, яростным стуком. Уэнсдей, не в силах выразить клубок ледяного гнева, страха и обречённой решимости словами, обрушила его на клавиши своей старой печатной машинки «Ремингтон». Звук был резким, безжалостным, как выстрелы в ночи. Он не просто нарушал тишину — он рвал её в клочья. Так-так-так-дзынь! — «Несмотря на все логические предпосылки, существование субъекта „С“ стало неожиданной константой в уравнении...» Так-так-так-ДЗЫНЬ!— «...чье потенциальное устранение представляет собой не только неудобства, а системную ошибку...» ТАК-ТАК-ТАК!— «...требующую немедленного пересмотра всех опиротивных параметров!» Она не печала роман. Она выбивала манифест. Обвинительный акт против судьбы, Архивариуса и самой себя. Каждый удар по клавише был попыткой загнать обратно в клетку вырвавшиеся наруху чудовищные, неконтролируемые чувства, которые угрожали её железной логике. На соседней кровати Энид вздрогнула, сжалась в комок и накрылась одеялом с головой. Но звук проходил насквозь. Спустя три минуты она с отчаянием сорвала одеяло. Её волосы торчали в стороны, глаза были слипшимися от сна. голос Энид сиплый, полный обиды и непонимания «Уэнни... что ты делаешь? Сейчас ночь...» Уэнсдей не оборачиваясь, выбивая следующую строку) «Я работаю. Твоё физиологическое потребность в сне — второстепенна. Привыкай. С сегодняшнего дня наш цикл бодрствования синхронизирован. В целях безопасности.» Так-так-ДЗЫНЬ! Энид села на кровати, смотря на её спину с немым ужасом. Впервые безумие Уэнсдей было направлено не на что-то абстрактное, а на неё саму. И было пугающе... целенаправленным. Она не знала, что её подруга по комнате в этот самый момент планировала спасение вселенной, в центре которой неожиданно оказалась она сама. Она слышала лишь ярость. И это было страшно. И, странным образом, невыносимо одиноко. Даже когда они были в одной комнате. Энид сползая с кровати и подходя к Уэнсдей, голос сонный, но настойчивый «Уэнни, это жесть. Положи машинку. Или я вылью на неё свой энергетик. Я не шучу. Ты сведешь меня с ума.» Уэнсдей не прекращая печатать, голос ровный, но натянутый, как струна «Безумие — субъективное понятие. А моя работа объективна.» Подруга хватает её за запястье, останавливая очередной удар по клавише «Нет! Я не лягу, пока ты не остановишься! Ты ведёшь себя... странно. Даже для тебя. Что случилось?» Уэнсдей резко замолкает. Её пальцы замирают над клавиатурой. Она не вырывает руку. Она просто сидит, напряжённая, глядя в стену. Её спина неестественно прямая. Энид моргает, внезапно осознавая «Погоди... Ты... ты не злишься. Ты... напугана?» — Она произносит это с недоверием, как будто вкушая незнакомое слово. — «Уэнсдей Аддамс. Ты чего-то боишься.» Уэнсдей резко оборачивается. Её лицо бледно, глаза горят в полумраке. В них нет страха, который знает Энид. В них — ярость от собственной уязвимости. голос сдавленный, низкий «Не приписывай мне примитивные человеческие слабости. Я не испытываю «страха». Я провожу анализ рисков. Уровень угрозы... повышен.» Энид не отступает, её собственный сон как рукой сняло «Какой угрозы? От Призрака? Мы же уже знаем, что он может...» Уэнсдей перебивает, её голос на мгновение срывается, выдавая неконтролируемую эмоцию «НЕ ОТ НЕГО!» Она сразу же замолкает, сжав губы. Она сказала слишком много,громко. Сделала ошибку. Энид замирает с широко раскрытыми глазами. Тишина повисает густая, звенящая. Машинка больше не стучит. Энид очень тихо, почти шёпотом «...От кого тогда?» Уэнсдей отворачивается. Она не может сказать. Не может произнести вслух это видение. Это будет равносильно признанию в слабости. В том, что её зацепило. Она встаёт, отходя от машинки, и подходит к окну. Её фигура на фоне ночного стекла выглядит неестественно хрупкой. «Есть переменные, которые нельзя просчитать. Чьё существование... нарушает все логические цепочки. И их потенциальная утрата является... неоптимальным исходом.» Энид смотрит на её спину. Она ничего не поняла из этих слов. Но она поняла тон. Впервые за всё время она услышала в голосе Уэнсдей не холод и не сарказм, а пустоту. И это пугало её куда больше любого призрака. Она не стала больше спрашивать. Она просто села на свою кровать, обняла колени и смотрела на тёмный силуэт подруги, которая вдруг стала казаться ей не всесильной готической героиней, а... такой же запуганной и одинокой, как она сама. Уэнсдей медленно отворачивается от окна. Лунный свет выхватывал острые черты её лица, делая его похожим на маску из бледного мрамора. Она смотрит на Энид, сидящую на кровати. Взгляд её всё ещё был тяжёлым, но яростный огонь в нём погас, сменившись ледяной, бездонной усталостью. «Твоя настойчивость...эффективна. Я пойду спать.» Она делает паузу, и следующая фраза звучит так, будто её вытягивают клещами, признанием в немыслимом поражении: «Ты своего добилась. Уговорила. По-своему.» Она не ждёт ответа. Она просто гасит настольную лампу, погружая комнату в полумрак, подходит к своей кровати и ложится на спину, уставившись в потолок. Она не двигается, не ворочается. Она просто лежит, как изображение на саркофаге. Энид остаётся сидеть в темноте, обняв колени. В голове у неё — вихрь. «Она послушалась. Меня. Она вообще когда-нибудь кого-то слушалась?» «Она испугана. Но чего? Чего она не может мне сказать?» «„Неоптимальный исход“. Это... это про меня? Я — „переменная“?» Тишина стала ещё громче, чем стук машинки. Она была полна невысказанных вопросов и пугающих догадок. Уэнсдей, которая всегда всё контролировала, которая смотрела на мир с холодным превосходством, вдруг дала трещину. И эта трещина пугала Энид больше, чем любая явная опасность. Она боялась пошевелиться, чтобы не нарушить это хрупкое, призрачное перемирие. Она сидела и смотрела в темноту, на неподвижный силуэт на соседней кровати, чувствуя, как тяжесть неизвестности давит на нее с новой, незнакомой силой. Она выиграла этот раунд, но ощущала только леденящую душу тревогу. Что-то шло не так. Следующее морозное утро 9:14,а на календаре ярко было обведено 31 число,пусть сегодня и 30. Уэнсдей проснулась не от метронома в своей голове, а от грохочущего баса, доносящегося из холла, и дикого визга, пронзающего стены, словно клинок. Воздух в комнате вибрировал от этой неестественной для Невермора какофонии. Её глаза мгновенно сфокусировались. Она провела рукой по лицу, сметая остатки сна, и села на кровати. Её взгляд автоматически метнулся на соседнюю кровать. Она была пуста. Одеяло было сброшено на пол. На подушке валялся одинокий розовый носок. Плюшевый волк исчез. Мысль, мгновенная и острая «Нет.» Это было не просто отсутствие. Это было нарушение протокола. Энид никогда не просыпалась раньше неё. Особенно после такой ночи. Уэнсдей сорвалась с кровати. Она накинула на плечи свой чёрный халат, и её пальцы с нехарактерной нервозностью затягивали пояс. Она распахнула дверь. Картина апокалипсиса, достойная кисти Босха, предстала перед ней. Коридор был заполнен учениками. Яркими учениками. Кто-то в пижаме с единорогами тащил гирлянды. Группа вампиров с чувством собственного достоинства устанавливала стробоскоп. В воздухе пахло конфетти и апельсиновой газировкой. И в эпицентре этого безумия, на стуле, как дирижёр хаоса, восседала Йоко Танака. А рядом с ней, с сияющим от восторга лицом и с мегафоном в руках, орала что-то невнятное и радостное Энид. Уэнсдей застыла на пороге, вцепившись в косяк двери. Её лицо вытянулось. В её чёрных глазах отражался не просто бардак. Это было её самое настоящее, живое кошмарное видение. Яркое, громкое, полное жизни и абсолютно вне её контроля. Йоко, заметив её, махнула рукой с беззаботной улыбкой «А, Уэнсдей! Прекрасно! Ты тоже с нами! Энид сказала, ты обожаешь вечеринки!» Энид, поймав её ледяной взгляд, на мгновение замялась, но потом радостно закивала. через мегафон, оглушительно «ДОБРОЕ УТРО, УЭННИ! МЫ УСТРАИВАЕМ ПРАЗДНИК!» Уэнсдей не ответила. Она медленно перевела взгляд с Энид на гирлянды, на конфетти, на прыгающих учеников. В её голове пронеслись обрывки вчерашних видений: могила, серое лицо, грибы. А потом её взгляд упал на огромный плакат, который кто-то уже успел прилепить на стену «С НОВЫМ ГОДОМ! ДА ЗДРАВСТВУЕТ ВЕСЕЛЬЕ!» Её пальцы сжали дерево косяка так, что оно затрещало. Мысль, ясная и ледяная «Нет. Это не веселье. Это — приманка. Идиотская, розовая, громкая приманка для одного очень конкретного призрака, ненавидящего всё это больше всего на свете.» Она не видела Архивариуса. Но она чувствовала его внимание. Тяжёлое, заинтересованное, голодное. Он наблюдал. И ждал. Уэнсдей шла по коридору, как торпeда, рассекая волны праздного веселья. Вихрь конфетти и оглушительный бит вызывали у неё физическую тошноту. Она не видела лиц, лишь размытые пятна цвета и слышала оглушительный гул, в котором тонули отдельные голоса. Её взгляд был прикован к одной цели — двери в дальнем конце коридора. Она резко свернула в нишу, где, как она знала, могла находиться Агнес. Воздух дрогнул, и смотрительница материализованная из тени стены, её лицо было бледным и напряжённым от окружающего хаоса. Уэнсдей без предисловий, голос резкий, перекрывающий музыку «Агнес. Твой новый приоритет— Синклер. Не своди с неё глаз. Ни на секунду.» Агнес моргнула, её взгляд скользнул за спину Уэнсдей в сторону гремящего холла. «Она... в эпицентре этого кошмара. Мне придётся... быть невидимой.» Уэнсдей не отказывая, её тон не допускал возражений«тогда будь невидимой. Стань её тенью. Её отражением в стекле. Чем угодно. Но она должна быть в поле твоего зрения постоянно. Фиксируй всех, кто к ней приближается. Все аномалии. Всё.» Она не объяснила почему. Не сказала о видении. Не упомянула смертельную угрозу. Для неё это было так же очевидно, как то, что вода мокрая — вечеринка была идеальной мишенью, а Энид — её ярчайшим центром. Агнес кивнула, понимая всё без слов. Задание было странным, но исходило от Уэнсдей «Он будет здесь. Он не устоит перед таким... вызовом.» «Именно. Ты — мои глаза. Я буду искать способ его остановить. Ты — убедись, что у меня для этого останется... объект для спасения.» Сказав это, она резко развернулась и растворилась в толпе, оставив Агнес с её новой, vital миссией. Смотрительница сделала глубокий вдох, её форма снова задрожала и стала полупрозрачной. Она не исчезла полностью, но стала призрачным пятном, скользящим по краям безумия, её взгляд прикованный к радостно кричащей Энид с мегафоном. Теперь она охраняла жизнь самой неугомонной ученицы Невермора, и причина этого была известна только одной-единственной Уэнсдей Аддамс. Уэнсдей влетела в комнату, захлопнув дверь. Грохот музыки стал приглушённым, но давящим. Она прислонилась спиной к дереву, закрыв глаза на секунду. На её плече шевельнулся вещь. Шершавый палец осторожно коснулся её щеки, словно вопрошая. Уэнсдей не открывая глаз, голос низкий, сдавленный «Они устроили карнавал на её могиле. И она танцует на краю, не ведая о пропасти.» Она открыла глаза и посмотрела на конечность. Его бездонные молчание и движение пальцев создавало ощущение что они единственные кто могли бы понять её. После вещь слегка столкнулась высказывая движениями «опасность?» «Да. Глупость — это опасность. Её глупость. Её жизнерадостность. Её... цвет. Он ненавидит это. И он придёт на этот запах, как гриф.» Она замолчала, впервые озвучивая свой страх вслух, пусть и единственному существу, не способному её осудить. тише, почти шёпотом «Я рассчитала все риски. Кроме одного. Её собственной идиотической воли к веселью. Это... непредсказуемый фактор.» Вещь твердо уперся ей в шею,словно стараясь утешить. Уэнсдей не отстранилась. Она стояла несколько мгновений в тишине комнаты, слушая, как за дверью бушует жизнь, которую она так отчаянно пыталась сохранить. Уэнсдей шепчет вещи, точа лезвие своего ножа о точильный камень «Он жаждет зрелища. Я дам ему его. В библиотеке. Среди его драгоценных фолиантов. Я выцарапаю имя его возлюбленной на его собственном алтаре...» Её рука соскользнула, и нож с лёгким звоном упал на пол. Следом покатилась и ручка с её стола. Уэнсдей, раздражённо цокнув языком, наклонилась, чтобы поднять её. И замерла. На тёмном дереве пола, прямо под её столом, будто выведенные когтем или лезвием, сияли свежие царапины. Слова: «СЛЕДУЮЩАЯ ПОДСКАЗКА В ЭПИЦЕНТРЕ ЗВЕНЯЩЕГО ХАОСА. В ЦЕНТРЕ НЕВЕРМОРА.» Уэнсдей медленно выпрямилась. Все её планы, все тщательные построения рухнули в одно мгновение. Она не дышала. Эпицентр звенящего хаоса. Это была не библиотека. Это был холл, где сейчас гремела та самая идиотская вечеринка. Центр Невермора. Не географический, а социальный. Место, где сейчас собиралось всё оставшееся население академии. Он не пойдёт на её провокацию в тишине архива. Он уже пошёл туда, куда она меньше всего хотела его пускать. Прямо к ней на порог. Прямо в самую гущу её «переменной». Лицо Уэнсдей не исказилось от страха. Оно стало абсолютно пустым, маской из белого мрамора. В глазах погасла вся ярость, осталась лишь ледяная, бездонная пустота осознания. Она проиграла этот ход, ещё не успев сделать его. Мысль, плоская и безжизненная «Он принял вызов. Но не мой. Её.» Она медленно повернулась и посмотрела на дверь, за которой бушевало море звуков. Охотница в disco inferno Уэнсдей движется по краю безумия, как тень. Её чёрное платье сливается с тенями, а взгляд сканирует всё вокруг с холодной яростью сыщика на месте преступления. Она игнорирует крики, музыку, хлопушки. Её мир сузился до поиска одной-единственной аномалии. И она её находит Прижатый к ножке массивного дубового стола, том самом, что стоит в самом центре зала, лежит старый, потрёпанный танцевальный бюллетень. На нём зачем-то нарисована стрелка, указывающая под стол. Он явно не вписывается в яркий антураж. Не привлекая внимания, Уэнсдей скользит под стол, в пространство, заваленное забытыми куртками и пустыми стаканами. На нижней стороне столешницы, будто выжженные огнём или выцарапанные год назад, видны слова: «ОНА ЛЮБИЛА ТАНЦЕВАТЬ ЗДЕСЬ ПОД ЛУНОЙ, ПОКА ЕЁ НЕ ПРИГОВОРИЛИ ЗА ТО, ЧТО ОНА ОСМЕЛИЛАСЬ СВЕТИТЬСЯ ЯРЧЕ ЕГО. СЛЕДУЙ ЗА ЕЁ СЛЕДАМИ. ИЩИ ТО, ЧТО ОН НЕ СМОГ СЖЕЧЬ.» Ледяная игла пронзила сердце Уэнсдей. Это было не просто послание. Это было признание. И ключ. «Она» — леди Эвелина. Она танцевала здесь. Это было её место. А он, Кассиан, наблюдал из тени, полный одержимости и ненависти. Он не смог стереть память об этом месте. Оно было выжжено в самой структуре школы. Искать нужно не в архивах. Нужно искать её личные вещи. То, что он не смог уничтожить, что было спрятано так хорошо, что пережило его чистку. Уэнсдей выползла из-под стола. Её лицо было бледным, но глаза горели новым, уверенным огнём. Хаос вокруг больше не имел значения. Она знала, куда идти. Не в библиотеку. В старую бальную залу, в закрытые гримёрки, в тайники под сценой. Туда, где могла сохраниться единственная уцелевшая реликвия леди Эвелины. Её тайный дневник. Её украшение. Её имя, написанное её собственной рукой. Она знала его боль. Теперь она найдёт его слабость. И это будет не её победа. Это будет месть леди Эвелины, которую она, Уэнсдей Аддамс, приведёт в исполнение. Невольно прошло мало времени Уэнсдей двигалась по заброшенному восточному крылу, где когда-то располагались театральные студии и гримёрки актёрского кружка. Воздух здесь был спёртым и пыльным, а единственным звуком был скрип её собственных шагов по старому паркету. В её голове строилась карта: по слухам, леди Эвелина раньше своего изгнания участвовала в постановках... Из-за угла, ведя за собой верного паука-питомца, появился Юджин. Его лицо озарилось надеждой при виде неё. «Уэнсдей! Я видел, как ты прошла... Я... я могу помочь! Пчёлы чувствуют что-то странное в этом крыле. Они нервничают. Ты ищешь что-то, да?» Уэнсдей даже не замедлила шаг. Её взгляд был прикован к двери в конце коридора — той самой, что вела в старую главную гримёрку. «Твои пчёлы нервничают из-за обилия сахара на том «празднике». Отойди в сторону, Оттингер. Моё терпение тоньше паутины.» Юджин забежав вперед, преградив ей путь, но не агрессивно, а с упрямой решимостью «Нет! Это не сахар! Они чувствуют... старое. Печальное. Как будто стены тут плачут. Дай мне помочь! Я могу быть... твоим жалом!» Уэнсдей остановилась. Наконец-то она посмотрела на него. Её взгляд был тяжёлым и безжалостным. «Жало бесполезно против призрака. А твоя сентиментальность смертельна. Я работаю в одиночку. Это не обсуждению. Это — факт.» Она обошла его с такой ледяной грацией, что он не осмелился снова встать на пути. Она подошла к нужной двери и бесшумно скользнула внутрь, захлопнув её за собой. Юджин остался стоять в пустом коридоре с жужжащим в недоумении питомцем. Его плечи поникли. Он снова оказался недостаточно полезным для своей героини. А за дверью Уэнсдей уже забыла о его существовании. Её взгляд выхватил в луче света из забитого окна то, что она искала: старый трюмо с потрескавшимся зеркалом. И в зазор между ним и стеной было что-то заткнуто. Что-то, что ждало её долгие годы. Запертая в пыльной гримёрке, Уэнсдей стояла перед трюмо. Её пальцы скользнули по зазору между деревом и стеной. Пыль осыпалась, и её пальцы наткнулись на что-то твёрдое и холодное. Она медленно извлекла небольшую шкатулку из тёмного дерева, на крышке которого была выгравирована полустёршаяся эмблема — змей, обвивающий ключ. Сердце Уэнсдей заколотилось ровнее, громче. Это был не страх. Это был азарт охотника, нашедшего логово зверя. Она открыла шкатулку. Внутри, на бархатной подкладке, лежали: |. Письмо, написанное изящным, женским почерком. Начало: «Мой тихий страж...» ||. Небольшой медальон в виде той же змеи с изумрудными глазами. |||. Клочок страницы с обрывком нотной записи и подписью в углу: «Для К.В.» Уэнсдей прочла письмо. Оно было наполнено нежностью, иронией и... жалостью. Леди Эвелина писала о нём не как о возлюбленном, а как о несчастном, одержимом человеке, чья любовь стала для него проклятием. Она называла его «мой несчастный Кассиан» и «хранитель без имени». Имя. Кассиан. Оно было здесь. Выцарапано на обороте медальона и в тексте письма. Но это было не главное. Главное было в последних строках письма: «...они нашли мои ноты. Они называют это тёмным искусством. Они не понимают красоты. Они видят лишь угрозу. Твой устав, твои правила... они удушают всё живое, мой милый Кассиан. Даже тебя. Особенно тебя.» Она не была невинной жертвой. Она бросила ему вызов. Играла с огнём. И проиграла. А он, вместо того чтобы защитить её, позволил ей пасть, чтобы сохранить свою «идеальную» систему. Его любовь оказалась слабее его одержимости порядком. Уэнсдей медленно опустила письмо. Её план мести обрёл форму и цель. Уэнсдей взяла медальон. Его металл был холодным. Но в её руке он чувствовал себя как самый острый клинок. Она вышла из гримёрки с новым, леденящим душу спокойствием. Он хотел стереть её имя. Она же впишет его имя в историю её триумфа. Он навсегда останется в летописи Невермора не великим хранителем, а тем, кто предал любовь ради правил. Жалким, несчастным Кассианом. Уэнсдей двинулась вглубь архива, минуя привычные ей ряды. Её цель находилась не среди мистических фолиантов, а в административном крыле хранилища — среди скучных папок с сухими отчётами и приказами. Она знала, что искать: Дело об дисциплинарном взыскании. Эвелина Харлоу (или другая фамилия, под которой она была известна). Год — основание Невермора. Пыль здесь была другой — не мистической, а бюрократической, густой и удушающей. Стеклянные шкафы с папками стояли как надгробия. Уэнсдей, не колеблясь, воспользовалась отмычкой на простом замке одного из шкафов — законность никогда не была её препятствием. Её пальцы, белые от пыли, пробежали по корешкам. Вот оно. Неприметная серая папка с потрёпанным уголком. На этикетке — лишь номер и год. Никакого имени. Она извлекла её и положила на соседний стол. Внутри лежало несколько листов. |. Официальное обвинение: «...за применение неподтверждённых и потенциально опасных магических практик, подрывающих устои академии...» Сухой, казённый язык, скрывавший обычную зависть и страх перед тем, кто сильнее. ||. Свидетельские показания: Анонимные. Полные намёков и страха. Ни одного конкретного факта. Уэнсдей заметила почерк, похожий на почерк Кассиана в его дневниках — он давал показания против неё. Он предал её официально. |||. Приговор: «Безоговорочное изгнание. Все труды — конфисковать и уничтожить.» Никаких доказательств. Никакого расследования. Процесс был ширмой. Её устранили за неудобство. Уэнсдей не почувствовала гнева. Лишь ледяное удовлетворение. Она держала в руках не просто бумаги. Она держала доказательство трусости системы и самого Кассиана. Она аккуратно сложила листы обратно. Этой папке было не место здесь, в пыли. Ей было место на всеобщем обозрении. Она взяла папку и вышла из архива. Её шаги были твёрдыми. Следующая остановка — доска объявлений в главном холле. Рядом с анонсами идиотской вечеринки появится новый документ — «К делу о реабилитации леди Эвелины Харлоу» с копиями обвинения и приговора. Пусть все увидят, на чём держалась «слава» Невермора. На страхе и предательстве. Уэнсдей врывается в главный холл. Вид у неё такой, будто она прошла сквозь ад, а не по архивным коридорам. В руке она сжимает папку с документами. Музыка бьёт по ушам, цветные лучи режут дым. Она не идёт к доске. Её цель — доказательство. Ей нужна та самая фотография портрета леди Эвелины из Комнаты Сдвига. Она должна убедиться, что женщина с портрета и та, чье дело она держит в руках, — одно лицо. Она пробивается сквозь танцующих, игнорируя недоумённые взгляды. Её комната — ближайшее безопасное место. Она влетает внутрь, захлопывает дверь. Звук вечеринки становится приглушённым, но давящим гулом. Она сбрасывает папку на кровать, хватает телефон. Пальцы быстро листают галерею. Снимки улик, страниц книг, ядовитых растений... Нет. Нет того снимка. Она листает ещё раз. Медленнее. Пусто. Мысль, острая и холодная «Он уже здесь. Он в системе.» В этот момент экраны телефонов по всей школе — у тех, кто остался, — меркнут. На секунду воцаряется тишина, а затем на каждом из них всплывает одно и то же старинное черно-белое фото. На нём — Уэнсдей. Она стоит в позапрошлом веке, среди учеников того времени. Её лицо абсолютно серьёзно, одета она в стиле эпохи. Она смотрит прямо в камеру. А через плечо к ней склоняется молодой человек с бледным, напряжённым лицом и глазами-углями. Его рука лежит на её плече — жест, полный болезненного собственничества. «Кассиан Вальтер и его муза. 1890». Это был не просто взлом. Это был триумф. Он не стёр её фото. Он вписал её в свою историю. Сделал её частью своего архива. Своей вечной одержимости. По школе прокатывается волна ошеломлённого смеха и возбуждённых криков. Все решили, что это чья-то гениальная шутка, часть шоу. Дверь в комнату Уэнсдей с треском распахивается. На пороге стоит Энид, бледная, с широко раскрытыми глазами. В руке она сжимает свой телефон с той самой зловещей фотографией. Дверь в комнату Уэнсдей с треском распахивается. На пороге стоит Энид, бледная, с широко раскрытыми глазами. В руке она сжимает свой телефон с той самой зловещей фотографией. Энид задыхаясь «Уэннс... это... это что?.. Это же ты! И... это ОН?» Уэнсдей медленно поднимает на неё взгляд. В её глазах нет страха. Там ярость. Чистая, беспримесная ярость от того, что её личное пространство, её личность были так грубо нарушили. «Нет. Это не я. Это — объявление войны.» И теперь она знает, как нанести удар. Она повернёт его собственную одержимость против него. Она даст ему то, чего он хочет. Его «музу». Что же творилось в самом дальнем углу холла от куда наблюдала агнес? Первый яд Весты не заставил спбя долго ждать.. Агнес, выполняя приказ Уэнсдей, пыталась сохранять концентрацию. Её форма мерцала, плыла у края зрения, следуя за Энид мысленным взором. Но что-то было не так. Воздух вокруг Агнес стал густым, сладковатым и удушающим. Он пахнет увядающими розами и старыми чернилами. Это был не настоящий запах. Это было вторжение в её сознание. «Ты же чувствуешь, да? Она тебе не доверяет. Ты для неё — инструмент. Удобный и незаметный. Как и для всех. Ты думала, ты особенная? Ты — никто. Пыль на ботинках тех, кто важен.» Голос прошелестел прямо в её ухо, тихий, вкрадчивый, знакомый до боли — голос Весты, но искажённый, усиленный чем-то тёмным Агнес замерла, прижалась к стене. Это были её самые глубокие страхи, её комплексы, вытащенные на свет и озвученные чужим голосом. В зеркале в конце коридора её собственное отражение ухмыльнулось ей и растворилось, оставив лишь пустую раму. Веста, спрятанная в тени ниши, в нескольких метрах от неё, беззвучно шептала заклинание, её глаза были закрыты, на лице — болезненная гримаса экстаза. Она направляла на Агнес всю мощь своего дара некромантического плагиата, вытягивая из духов самые ядовитые намёки и страхи и впрыскивая их прямо в сознание смотрительницы. «Она бросит тебя. Как бросила меня. Когда мы станем не нужны... нас стирают...» Это был голос самого Кассиана, украденный Вестой из эха библиотеки. Идеальное оружие. Агнес вскрикнула, схватившись за голову. Её дар дал сбой. Она на мгновение стала полностью видимым, бледная, испуганная, с глазами, полными смятения. Её уверенность, её надменность — всё треснуло под напором этой психологической атаки.Она не видела Весту. Она видела лишь пустые зеркала и слышала голоса, которые разрывали её изнутри. Первый шаг был сделан. Веста не стала нападать физически. Она посеяла семя сомнения, страха и предательства. Теперь Агнес была уязвима. Веста, увидев, как Рыжуля в панике бросается к случайной двери и дёргает старый, почти незаметный рычаг приняв его за ручку, позволила себе тонкую, довольную улыбку. Её работа была сделана — смотрительница была деморализована. Веста растворилась в тени, чтобы отследить последствия. Агнес кубарем провалилась в темноту. Она упала на груду мягких, пыльных тряпок, захлёбываясь от страха и неожиданности. Воздух здесь был совершенно другим — сухим, неподвижным, пахнущим старой кожей, чернилами и одиночеством. Она подняла голову. Комната была крошечной, похожей на каморку. Но каждая поверхность была испещрена письменами. Стены, потолок, пол — всё было покрыто одним и тем же витиеватым, навязчивым почерком. Именем. Кассиан Вальтер. Оно было везде. Выцарапано, начертано чернилами, выжжено. Повсюду стояли банки. Сотни стеклянных банок. В них плавали не органы, а... предметы. Засохшие цветы. Обрывки кружев. Клочки бумаг с одним и тем же женским почерком. Волосы. Светлые, длинные. Волосы леди Эвелины. Это была не комната. Это было святилище. Место болезненной, удушающей одержимости. Его личный ад, скрытый за потайной дверью. И тут Агнес увидела его. В углу, на маленьком столике, лежал открытый дневник. И на раскрытой странице был нарисован портрет. Портрет Уэнсдей. Но в одежде позапрошлого века. А рядом с ним — сотни раз было выведено пером: «Моя муза. Моя возмездие. Моё спасение.» Его одержимость не ограничивался прошлым. Он перенёс его на Уэнсдей. Он видел в ней не ученицу, а реинкарнацию своей утраченной любви, свой второй шанс... или свою вторую жертву. Агнес забыла о своей панике. Её охватил холодный, профессиональный ужас. Она должна была предупредить Уэнсдей. Немедленно. Она рванулась к выходу, но потайная дверь захлопнулась сама собой, слившись со стеной. Она была в ловушке. В самом сердце кошмара. И единственным выходом было дождаться, когда хозяин этого кошмара вернётся домой. Мысли заполняли голову Агнес и эти мысли давили сильнее чем какой либо удар в голову. Крики,мольбы,общение самим с собой—крайность безумства которое посетило агнес совсем скоро прежде чем к ней явиться сам Кассиан. Книги падало на пол в попытках Агнес найти какой либо скрытый выход за всем этим. Она так и осталась там и каждый час длился вечностью.. Исповедь в Улье Пчелиный сад Юджина. Тихо, пахнет мёдом, дымом и деревом. Юджин сидит в своем маленьком деревянном домике, окружённый мирно гудящими сотами. Он аккуратно проверяет рамки, но его мысли далеко. Юджин тихо, обращаясь к пчёлам, как к единственным понимающим слушателям «Она просто... оттолкнула меня. Словно я стал невидим. Хуже, чем невидим — назойливым. А я лишь хотел помочь.» Он вздыхает, проводя пальцем по тёплой деревянной стенке улья. «Может, она права? Может, мои пчёлы и моя помощь и правда бесполезны против чего-то настолько... тёмного? Может, я лишь мешаю ей своей назойливостью?» Пчёлы отвечают ему ровным, успокаивающим гудением. В их мире всё просто: есть матка, есть работа, есть угрозы, которые нужно отражать всем роем. Юджин горько улыбается «Вот бы и мне быть как вы. Не думать, а просто делать. Знать своё место.» Он не знает, что в этот самый момент Агнес бьётся в заточении в потайной комнате, что Веста травит её разум, а Уэнсдей готовится к самоубийственной схватке. Его обида и чувство ненужности кажутся такими мелкими на фоне настоящей битвы, что разворачивается в стенах школы. Но для него это — целая вселенная боли. Он решает, что больше не будет лезть. Он закроется здесь, в своём саду, со своими пчёлами. Пусть более сильные и мрачные разбираются сами с собой. Это решение даётся ему тяжело. Он достаёт из кармана смятую фотографию Уэнсдей сделанную украдкой и прячет её в щель между двумя досками в стенке домика. Символическое прощание. Он неспешно встал и вышел в сад. Сел на лавочку на вид серой и партераной как и внутренний мир Юджина. Мысли о завтрашней вечеринке вились у него в голове, как встревоженные пчёлы. «Может, сходить? Просто постоять в сторонке... Может, она... она появится? Или это будет ещё больнее?» Он вздохнул, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы. Он потянулся к старому, потрёпанному телефону, чтобы отвлечься — возсожно посмотреть мем с пчёлами. Экран вспыхнул. И вместо заставки с ульем он увидел её. Уэнсдей. Но не та, которую он знал. Она была в старинном платье, её лицо было спокойным и отстранённым. А рядом... незнакомый мужчина с бледным, напряжённым лицом. Его рука лежала на её плече с неестественной, пугающей властью в глазах. «Кассиан Вальтер и его муза. 1890». Юджин замер. Его сердце ёкнуло, а потом упало куда-то в пятки. Это была не шутка. Слишком... жутко. Слиточно реально. Но что-то глубоко внутри шептало, что это — не фэйк. Что это какая-то старая, тёмная магия. И что Уэнсдей в беде. Вся его обида, вся боль от того, что его оттолкнули, мгновенно испарились. Их место занял холодный, животный страх за неё. Он вскочил со скамейки, роняя телефон. Пчёлы, почувствовав его панику, забеспокоились, их гудение стало тревожным. шёпотом, самому себе: «Нет. Нет, нет, нет...» Он не знал, кто этот Кассиан. Не знал, что происходит. Но он знал, что это — неправильно. Это — зло. Он больше не сомневался, идти ли на вечеринку. Он будет там. Но не для веселья. Он будет там, чтобы найти её. Чтобы быть рядом. Чтобы его пчёлы могли хоть как-то её защитить. Он схватил телефон и побежал к выходу из сада, его сердце колотилось не от обиды, а от решимости. Он мог быть всего лишь пчеловодом. Но даже у пчелы есть жало. И он был готов ужалить любого, кто посмеет причинить вред его королеве. Юджин выскочил из своего сада и помчался через заснеженный парк. Снег хрустел под ногами, хлопья слепили глаза, но он бежал, не разбирая дороги, подгоняемый леденящим страхом. Фотография пылала у него в мозгу. У главного входа в школу он, запыхавшись, столкнулся с Вестой. Она стояла, закутавшись в платок, и с каким-то странным, отстранённым любопытством наблюдала за падающим снегом. Юджин хватая её за рукав, задыхаясь «Веста! Ты не видела Уэнсдей? Мне нужно её найти! С ней что-то не так!» Веста медленно повернула к нему голову. Её глаза были чуть стеклянными, а на губах играла лёгкая, безразличная улыбка. Мысли о мести Агнес сделали её равнодушной ко всему остальному. «Уэнсдей? А, да... Она в библиотеке. Говорила, что ей нужно срочно закончить одно... исследование. Какое-то скучное дело с архивами.» — Она пожала плечами и снова уставилась на снег, словно разговор окончен. Это была наглая, беспардонная ложь. Она знала, что Уэнсдей отправилась в свою комнату, а потом неизвестно куда. Но мысль заставить Юджина бегать по ложному следу, пока она сама вершит своё дело, показалась ей забавной. «В библиотеке? Спасибо!» Он не усомнился. Он видел лишь возможность помочь. Он рванул в сторону библиотеки, его следы быстро заметало снегом. Веста смотрела ему вслед, и её улыбка стала чуть шире, чуть острее. Она снова ощутила свою власть — власть над информацией, над людьми, над их чувствами. Это было почти так же приятно, как внимание Уэнсдей. Юджин, пулей влетая в библиотеку, на повороте задел плечом о косяк. Из кармана его растёкшейся куртки выпал и улетел в снег смятой клочок бумаги — распечатка с расшифровкой старых записей, которую он таскал с собой, надеясь когда-нибудь блеснуть перед Уэнсдей. На ней мелькало имя «Кассиан Вальтер» и обрывки фраз о «тихом хранителе». Веста, шедшая следом, машинально подобрала его. Её глаза расширились. Это была не просто бумажка. Это была улика. Подлинная. Та, что могла сделать её незаменимой в глазах Уэнсдей. Она вообразила, как Уэнсдей смотрит на неё с благодарностью, как её ледяной взгляд оттаивает от удивления. Она побежала, не в библиотеку, а прямо в комнату Уэнсдей. Она влетела без стука, захлопнув дверь. Уэнсдей стояла у зеркала, примеряя на себя роль «музы» — её лицо было пустой маской. Она медленно повернулась, и её взгляд, полный холодной ярости, упал на Весту. Но прежде чем она успела что-то сказать, Веста буквально прильнула к ней, как змея, подсовывая тот самый смятый листок прямо ей в руку. Веста задыхаясь от волнения «Я нашла! Я всё узнала! Его зовут Кассиан Вальтер! Он был хранителем! Он... он одержимый с той женщиной! Я могу помочь тебе найти больше! Я чувствую его! Я твой ключ!» Она смотрела на Уэнсдей с обожанием и жаждой одобрения, полностью уверенная, что сейчас получит свою порцию признания. Уэнсдей медленно развернула бумажку. Её пальцы сжали её так, что костяшки побелели. Информация была верной. Но источник... этот навязчивый, голодный взгляд... это вторжение... Она подняла на Весту глаза. В них не было благодарности. В них была бездонная, тихая ярость. Ярость на то, что её миссию, её личную войну, кто-то посмел сделать своим спектаклем. «Ты вошла без разрешения. Ты прикоснулась ко мне. Ты украла информацию.» Она не спрашивала, откуда бумажка. Её это не интересовало. «Ты не мой ключ. Ты — помеха. И сейчас твоя «помощь» заканчивается. Выйди. Или я выброшу тебя сама.» Веста отшатнулась, как от удара. Её лицо исказилось от обиды и непонимания. Вместо благодарности — угроза. Её фантазия разбилась о ледяную стену реальности. Юджин метнулся между стеллажами пустой библиотеки, его дыхание сбилось. «Уэнсдей? Уэнсдей, ты здесь?» — его зов терялся в тишине, поглощаемой древними фолиантами. Её нигде не было. Он остановился, пытаясь унять дрожь. Рука инстинктивно полезла в карман за той бумажкой — его единственной зацепкой, его скромным ключиком к её миру. Карман был пуст. «Нет... нет, нет, нет!» — он засунул руку глубже, вывернул карман. Ничего. Он обернулся, готовый броситься назад, по своим следам, в снег. И тут он увидел Весту. Она стояла в проходе между полками, заслоняя путь. На её лице играла странная, не то сочувственная, не то насмешливая улыбка. В руках она вертела тот самый смятый листок. «Веста! Это же моё! Дай! Это важно!» Веста не спеша, сладким, ядовитым тоном «Важно? Для кого? Для нее?» — Она фыркнула. — «Юджин, милый, очнись. Ты реально думаешь, что что-то, что нашёл ты, может быть важно для Уэнсдей Аддамс?» Она сделала шаг вперёд, её голос стал тише, доверительнее, полным фальшивого сочувствия. «Она тебя просто использует. Как всех. Ты для неё — очередной странный изгой, которого можно отправить на бессмысленные задания, пока она разбирается со своими настоящими проблемами. Она даже не заметила, что ты пропал. Посмотри вокруг. Она здесь? Нет.» Она протянула ему бумажку, но не отпустила, когда он потянулся за ней. «Она тебя в свою игру не позовёт, Юджин. Ты для неё — фон. Декорация. Как и я. Как все мы. Мы все для неё просто... насекомые.» Последнее слово она произнесла с особой издевкой, зная о его связи с пчёлами. Юджин замер. Его рука опустилась. Её слова, как иглы, впивались в самые больные места его неуверенности и обиды. Он снова увидел холодный взгляд Уэнсдей, её отстранённость. Веста мягко, уже почти шёпотом, вкладывая бумажку ему в безвольно повисшую руку «Оставь это. Не унижай себя. Иди к своим пчёлам. Они тебя ценят. Они тебя не предадут.» Она мягко отодвинулась и растворилась между полками, оставив его одного с ядовитым семенем сомнения, которое она так искусно посеяла. Юджин стоял, сжимая в руке бесполезную теперь бумажку. Гул библиотеки казался ему издевательским смехом. Веста была права. Он был никём. Навязчивым, надоедливым насекомым. Он развернулся и побрёл прочь из библиотеки, но не к пчёлам. Он просто пошёл куда глаза глядят, чувствуя себя более потерянным и ненужным, чем когда-либо. Охота за истиной для него была окончена. Уэнсдей стояла посреди комнаты, её взгляд был прикован к злополучной фотографии на экране телефона. Образ «музы» Кассиана был не просто костюмом. Это была ловушка, и ей предстояло стать идеальной приманкой. «Платье...» — её мысли работали с холодной точностью. — «Оно должно быть аутентичным. Не театральный реквизит. Нечто... из его эпохи. Из его реальности.» Она отвергла мысль о школьном хранилище костюмов — всё там было новым и бездушным. Ей нужно было нечто, что хранило память. Её взгляд упал на манекен в углу комнаты, на котором висело одно из её собственных, самых мрачных и старомодных платьев. Но нет, это было слишком очевидно, слишком «Уэнсдей». И тут её осенило. Гардеробная основателей. Глубоко в недрах школы, рядом с архивом, должно было храниться несколько сундуков с личными вещами первых обитателей Невермора. Туда редко кто заглядывал. Она потянулась к ящику своего стола и достала гордо и точно старый ключ витиеватой буквой «W» — «сувенир» И решив затаить дыхание она ловкими движениями накинула на себя плащ и бесшумно выскользнула с комнаты избегая встреч с кем либо. Все готовились к завтрашней вечеринке и напрядли можно было бы кого нибудь встретить так еще и в такой поздний вечер,но Уэнслей не расслаблялась даже в одиночестве. Быстрым шагом она дошла до самых старых подвалов и спустилась туда. Прекрасно зная что Директор Уир была против визитов туда без присмотра сейчас же всё было иначе в глазах Среды.воздух пах временем и замшелой каменной кладкой. Ключ подошёл к замку на массивном дубовом сундуке. Внутри, под слоем лаванды и кедровой стружки, лежали несколько платьев викторианской эпохи. Она выбрала самое простое и строгое — тёмно-серое, почти чёрное, с высоким воротником и длинными рукавами. Оно идеально подходило для роли смиренной, но роковой музы. Она также взяла тонкую фату — символ одновременно невинности и траура. Вернувшись в комнату, она не стала сразу примерять платье. Она повесила его на манекен и села напротив, изучая каждую складку. «Он не в поиске яркости. Он в поиске преданности. Тихой, безропотной, вечной. Он разыскивающая тень. Такую же, как он сам.» Она не просто наденет платье. Она войдёт в образ. Она будет говорить тише, двигаться плавнее, её взгляд будет отстранённым и полным мнимой покорности. Она станет идеальным отражением его больной фантазии. Она взяла в руки фату. Ткань была холодной, как её решимость. Представление должно было начаться. И она была готова сыграть свою роль до самого горького конца. Уэнсдей не просто надела платье. Она вжилась в неё. Каждое движение было выверено — плавный поворот головы, опущенный взгляд, лёгкий, едва слышный вздох. Она стала ходячим призраком, воплощением той тихой, трагичной музы, которой он жаждал. Она вышла из своей комнаты и направилась в читальный зал библиотеки — место, где он всегда чувствовал себя сильнее всего. Она села у окна, лунный свет серебрил строгие складки её платья. Она взяла старый фолиант и притворилась, что читает, но её настоящая работа была иной. Рядом с ней на столе лежал открытый блокнот. В него она время от времени что-то записывала тем же витиеватым почерком, что и в его эпоху. Это были не её мысли. Это были убийственные цитаты из писем леди Эвелины, подобранные с хирургической точностью. Она оставляла их на виду. «Случайно» оброненный листок. «Забытая» страница в книге, которую он наверняка возьмёт. · «Мой тихий страж так и остался в тени своего устава. Его правила стали его клеткой.» · «Он наблюдал за жизнью со стороны, боясь испачкать свои белые перчатки настоящим чувством.» · «Иногда мне жаль его. Вся его сила лишь в том, чтобы говорить «нет». Никогда — «да».» · «Он коллекционирует чужие истории, потому что у него нет своей.» Каждая строчка была иглой, впрыскивающей яд в самое сердце его мифа о себе. Она не нападала открыто. Она разрушала изнутри, используя его же одержимость, его привычку подбирать и catalogировать каждую крупицу информации. Она знала, что он наблюдает. Она чувствовала его внимание — тяжёлое, голодное, полное надежды. Он видел её. Свою музу. Свою вторую надежду. И он видел эти записи, принимая их за её собственные, сокровенные мысли о нём. Он, вероятно, испытывал странную смесь восторга и боли. Его муза видела его насквозь. Видела его слабость. Уэнсдей не улыбалась. Её лицо оставалось маской спокойной грусти. Но внутри она чувствовала холодное удовлетворение. Приманка была заброшена. Яд начал действовать. Оставалось только ждать, когда боль и одержимость заставят его совершить роковую ошибку — показаться ей. Чтобы потребовать объяснений. Или чтобы попытаться заставить её замолчать навсегда. Час прошёл. Тишина в читальном зале была гнетущей, нарушаемой лишь шелестом её собственного платья, когда Уэнсдей перелистывала страницу. Её провокация висела в воздухе — ядовитые записи лежали на виду, как разбросанные карты. Но ответа не было. Лишь тяжёлое, невидимое присутствие, давившее на виски. И тогда — шорох. Чёткий, сухой, как скрип пера по пергаменту. Прямо за её спиной. Уэнсдей не обернулась. Она замедлила дыхание, превратившись в статую. Из глубины зеркала напротив на неё смотрело отражение. Не её. Высокий, истощённый силуэт в одежде позапрошлого века. Лицо скрывалось в тенях, но два проницающихся света — как тлеющие угли — были зафиксированы на ней. Кассиан. Он видел. Он читал. Он знал. Его рука в отражении медленно протянулась к одной из её записок. Пальцы, больше похожие на сухие ветви, зависли над бумагой, почти касаясь её. Воздух затрепетал от сдержанной, немой ярости. Он не разрушал. Не кричал. Он впитывал яд, и это было страшнее любой вспышки гнева. И затем... он растворился. Исчез так же бесшумно, как и появился. Давление ослабло. Осталась лишь леденящая пустота и осознание: её вызов был принят, но битва отложена. Уэнсдей медленно подняла голову. Её взгляд упал на календарь-отрывку на столе библиотекаря. 30 декабря. «Завтра. Новогодняя ночь. Вечеринка. Все будут там. Шум, хаос, чужие эмоции. Идеальный фон. Идеальное прикрытие. Никто не заметит исчезновения. Никто не услышит крика.» Его молчание было не поражением. Оно было расчётом. Он давал ей ночь на размышления. На страх. Он сам выбирал поле боя — не здесь, среди его книг, а там, где её поддержка будет равна нулю. Уэнсдей встала. Её план рухнул, но на его месте родился новый, ещё более опасный. Она собрала свои записи с лицам, не проявляя ни страха, ни разочарования. Она шла к выходу из библиотеки, её шаги отдавались эхом в пустоте. Завтра она наденет это платье снова. Но придёт не в библиотеку. Она придёт на его игру. И превратит его триумф в ловушку. Пусть все будут заняты весельем. Её дуэль с призраком не потребует свидетелей. Лишь тихий, личный апокалипсис в самом сердце шумного праздника. Дверь в комнату была приоткрыта. Оттуда несся энергичный бит, и Уэнсдей увидела Энид. Та, с наушниками в ушах, кружилась посреди комнаты, разбрасывая вокруг себя яркие наряды. На кровати уже лежала целая гора свитеров с оленями, блёсток и блестящих леггинсов. Энид примеряла перед зеркалом очередное невообразимое сочетание — кислотно-розовые штаны и серебряный топ. Уэнсдей замерла на пороге, всё ещё в своём траурном платье позапрошлого века, с лицом, застывшим в ледяной маске после встречи с призраком. Она была похожа на тень, забредшую не в ту эпоху. Энид, заметив её в отражении, взвизгнула от восторга и сорвала наушники. «Уэннс! Смотри! Я не могу выбрать! Поможешь? Ой, а ты что, уже примеряешь костюм? Вау! Это так... готично! Ты правда пойдёшь с нами? В этом? Это будет легендарно!» Её голос звенел искренним возбуждением. Она не видела в этом платье оружия в холодной войне. Она видела потенциального участника вечеринки. Уэнсдей стояла, как вкопанная. Её план, её мрачная решимость столкнулись с этим взрывом наивной радости. Она должна была солгать. Сказать, что это не для вечеринки. Но слова застряли в горле. Она молча, почти машинально, переступила порог и закрыла за собой дверь, заглушив музыку. Её взгляд скользнул по разбросанной одежде, но не видел её. Энид подбежав к ней, с любопытством трогая рукав платья «Какая ткань! Старинная? Выглядит жутко дорого. Ты в нём такая... таинственная!» Уэнсдей отшатнулась от прикосновения, как от ожога. Её пальцы непроизвольно сжали складки юбки. голос прозвучал хрипло, она прочистила горло «Это... не для вечеринки. Это для... эксперимента.» Звучало неправдоподобно даже для неё самой. Энид подмигнула «Конечно-конечно, для эксперимента! Для эксперимента по завоеванию всех на вечеринке! Я поняла! Молчи, молчи, твой секрет в безопасности!» Она была непробиваема. Она увидела то, что хотела увидеть — намёк на то, что её угрюмая подруга может быть своей. Уэнсдей не стала спорить. Она медленно прошла к своей части комнаты и начала снимать платье, чувствуя на себе восторженный взгляд Энид. Ей нужно было подготовиться. Завтра ей предстояло надеть эту броню снова и выйти на ту же вечеринку, что и Энид. Но не для танцев. Для того, чтобы устроить тихий, невидимый конец света в самом сердце этого праздника. А Энид, в своём розовом угаре, даже не догадается, что стала свидетелем последнего акта древней драмы. Уэнсдей, уже в своём обычном чёрном платье, аккуратно повесила «костюм» музы в шкаф. Движения её были точными, но мысли вихрем крутились вокруг пробелов в плане. Один из них был размером с тихую, невидимую смотрительницу. Она повернулась к Энид, которая теперь прыгала на кровати, держа в руках два совершенно несовместимых носка. голос ровный, без эмоций, но вопрос прозвучал резко «Энид.» Энид замерла на середине прыжка, уставившись на неё. «А?» «Ты видела Агнес сегодня? После того, как я поручила ей... наблюдение.» Она не уточнила, за чем именно должно было вестись наблюдение. Для Энид это могло звучать как ещё одна странность Уэнсдей. Энид нахмурилась, отложив носки «Агнес? Нет... Вроде нет. А что? Она пропала?» — её голос внезапно стал серьёзным. Исчезновения в стенах Невермора не были шуткой. Уэнсдей смотря куда-то мимо неё, анализируя «Она должна была быть здесь. Её отсутствие... неоптимально.» Внутри всё замерло. «Неоптимально» было её личным кодом для «катастрофически опасно». Если Агнес исчезла, значит, с ней что-то случилось. Значит, он уже действует не только в её направлении. Значит, её план мог быть скомпрометирован ещё до начала. Синклер слезла с кровати, на её лице появилось беспокойство «Может, она просто... ну, невидима где-то? Она же умеет.» «Её невидимость не делает её невосприимчивой к угрозам. Наоборот.» — Она сделала паузу. — «Если ты увидишь её... сообщи мне. Немедленно.» Она не стала объяснять почему. Она просто дала приказ. И в её глазах промелькнула та самая холодная тревога, которую Энид видела раньше. Энид кивнула, все её мысли о вечеринке мгновенно испарились. Теперь она чувствовала себя частью чего-то большего, чего-то мрачного и важного. Энид:«Хорошо. Я буду настороже.» Уэнсдей отвернулась. Пропажа Агнес была новым переменным в уравнении. Мелкой, но раздражающей. Как исчезновение пешки перед крупной партией. Теперь ей приходилось рассчитывать не только на себя, но и на непредсказуемую Энид. И это было хуже, чем сражаться в одиночку. Тишина повисла в комнате после вопроса об Агнес. Энид перестала прыгать. Веселье как рукой сняло. Она смотрела на Уэнсдей, которая стояла у шкафа, её спина была напряжена, а взгляд устремлён в никуда. Энид сделала осторожный шаг вперёд, голос стал тише и серьёзнее «Уэннс... а ты... ты вообще в порядке?» Уэнсдей не ответила. Не повернулась. Энид чуть настойчивее, но с дрожью в голосе «Просто... ты стала какой-то очень далёкой. Даже для тебя. И я... я по тебе скучала. Вот так вот. Сижу тут одна, с этими дурацкими носками, а тебя нет. И мне... не хватает тебя.» Она выпалила это быстро, словно боялась, что передумает. Её щёки покраснели. Это было глупо, наивно и абсолютно искренне. Уэнсдей медленно обернулась. Её лицо было каменной маской. Но в глубине чёрных глаз, казалось, на мгновение дрогнула какая-то тень. Не умиление, а скорее... недоумение. Как будто ей показали странный, непонятный артефакт. Уэнсдей после паузы, голос ровный, но без привычной колючести «Скучать — это нерационально. Я была здесь. В пределах физической досягаемости.» Энид взмахнула руками «Ну вот! Вот именно! «Физическая досягаемость»! Это же не значит, что ты здесь! Ты всегда в своей голове, в этих своих расследованиях! А я... я тут как декорация!» Уэнсдей смотрела на неё, и в её взгляде появилось что-то похожее на анализ. Она изучала Энид, как сложную, но внезапно проявившую новые свойства химическую реакцию. «Ты предпочитаешь моё отсутствие физическое, но ментальное присутствие? Или наоборот? Твои параметры «скуки» требуют уточнения.» Энид чуть не застонала от раздражения, но потом увидела, что Уэнсдей не шутит. Она действительно пыталась понять. Синклер выдохнула «Я предпочитаю, чтобы ты иногда вылезала из своей башки и просто... была. Ну, знаешь. Грубила мне по поводу свитера. Что-нибудь язвительное говорила. Как раньше.» Уэнсдей молчала несколько секунд. «Твой свитер и правда отвратителен. Он вызывает оптический диссонанс .» И вдруг уголок её рта дёрнулся. Почти неуловимо. Это не была улыбка. Это было микроскопическое движение мышцы. Но для Энид это было целое событие. «Вот! Видишь! Почти как раньше!» Уэнсдей отвернулась, но напряжение в её плечах немного спало. :«Твои эмоцииl потребности требовательны. Но... они приняты к сведению. В перерывах между выживанием.» Она не сказала «я тоже скучала». Она не обняла её. Но она признала её право на скуку. И для их странной дружбы это было равноценно признанию в любви. Энид поняла, что на сегодня это максимум. Она улыбнулась и потянулась за своими носками. Комната снова казалась немного менее одинокой.