Gone with the Sin

This is me for forever

One of the lost ones

The one without a name

Without an honest heart as compass

This is me for forever

One without a name

These lines the last endeavor

To find the missing lifeline…

— «Nemo» — Nightwish.

О капитане Леви по деревне ходили легенды уже давно. Сколько себя помнил, Эрен частенько слышал это имя от Ханнеса и в рядах других солдат, а также от ребятни, которую он брал под свой жесткий надзор и превращал в молодых воинов. Идти к нему в ученики многим было боязно, потому что, по слухам, он, не знавший жалости к себе, не ведал сочувствия и к другим, но у многих мальчишек выбора просто не было — либо в ремесленники, либо грызть гранит науки (самый тернистый путь), либо вставать в ряды воинов. Стоило отдать должное: он сделал себе имя и за слоями домыслов и сплетен, что оплели его загадочную фигуру, редкий человек в деревне вспоминал, что сам Леви был из племени язычников. Его самого много лет назад в одном из военных походов подобрал генерал Кеннет. Старики звали его палачом Кенни. После боев с войсками соседних государств живых с вражеской стороны почти не оставалось, а языческие поселения, что встречались на пути, он сжигал дотла, пусть и сам был полукровным язычником, давно проклявшим свое происхождение. В одном из таких поселений, по слухам, и встретил мальчишку, который не побежал спасаться, не плакал и не просил пощады. Он просто молчал, смотрел, но и нож из рук не выпускал. Кеннет забрал его с собой, чтобы воспитать из мальчишки воина, раз тому один черт было суждено помереть от голода в опустевшем доме. Его насильно крестили, и в процессе священник чуть не лишился бороды, когда Леви пытался вырваться. Ему дали фамилию, которую носили все язычники, чудом выжившие, чтобы стать воинами при в деревнях, призванные защищать праведных людей. Аккерман — скорее звание, знак или клеймо, чем реальная фамилия. На наречии их родины значило «пахарь» — тот, кто вспахивает плодородную почву, чтобы ростки благих побуждений обычных мирян достигли слуха господнего. Такую чушь Эрен услышал на крещении Микасы, которой вручили новую фамилию и более привычное слуху деревенских имя — Мара. Она была необычайно тиха всю неделю, что успела провести в доме Йегеров. Была тиха, когда мать отмывала ее от грязи и крови в лохани, хотя по началу явно смущалась чужой женщины. Была тиха, когда та после безуспешных попыток расчесать ее волосы, с сожалением взялась за ножницы и отрезала безнадежные колтуны чуть ниже линии челюсти. Была тиха, когда ее переодели в мамину одежду, слишком большую для ее тощего тела, и после долгих многозначительных обсуждений все же направили на второй этаж в комнату Эрена. Была тиха даже первую ночь, в которую смотрел на нее со второй половины кровати, так и не сомкнув глаз. Без слоя грязи и крови, с расчесанными чистыми волосами она выглядела как-то… иначе. Еще не решил для себя, как именно. Она безропотно выполняла все обязанности по дому, помогала матери даже без просьб, ведь Карла искренне боялась нагружать ребенка, пережившего ужасные события, новыми обязанностями в мире, в который ее выбросило против воли. Она почти не разговаривала и большую часть свободного времени просто глядела в окно, стараясь вовсе не покидать комнату. Иной раз было легко забыть о ее существовании — она даже передвигалась незаметно, особенно на фоне шумного Эрена. Единственный раз, когда она выказала толику той огненной ярости, случился на крещении. Священник наверняка не заметил того хищного, горящего ненавистью взгляда исподлобья, когда кропил ее святой водой и нарекал новым именем. В тех же белых одеждах, словно в издевку похожих на рубашку, в которой встретил ее впервые, только без пятен крови и грязи, ее прошлую личность словно отрезали навсегда, и она могла лишь смотреть и наверняка беззвучно посылать проклятья всем присутствующим, но смиренно принимать свою судьбу. Ведь от этого отныне зависело ее существование… Жизни семьи Гриши Йегера возвращалась, кособоко и неловко, в привычное русло. Новый ребенок почти не доставал новых хлопот, скорее облегчал быт своим молчаливым безропотным трудом. Отец смог купить новую кровать для нее. Леви, зашедший через месяц после событий в Глуши, объявил, что в столице сменилась власть, и Йегеры могут вдохнуть спокойно, но предупредил, что в пятнадцать лет Маре придется поступить к нему в ученицы, чтобы исполнять свой долг перед государем и гражданами, которые приняли ее в свой мир. Пожалуй, все складывалось куда лучше, чем могло бы, учитывая обстоятельства, но Эрен, ворочаясь перед сном и поглядывая на новую часть своей семьи, не мог избавиться от назойливого привкуса непонятной дряни. Лицемерно было бы утверждать, что этот мир принял эту странную девчонку. Ее заставили отказаться от своей сути и имени; школа, в которую ходил уже пять лет с Армином, не принимала язычников, и Микасу оставили на домашнем обучении под контролем матери и отца. И, что было самым противным, она продолжала вести себя так, словно находится в плену. Вполне закономерно и ожидаемо, но самому было дурно думать, что по его вине она сейчас — словно птица, которой повыдергивали все яркие перья и заперли в золотой клетке, и любое проявление неповиновения может быть расценено как повод избавиться. Она наверняка вела себя так тихо и скромно, потому что боялась. Боялась даже в доме, где к ней пытались относиться по-доброму и заботиться как о своем ребенке, насколько она позволяла это делать. Когда пошел второй месяц совместной жизни, Эрен не выдержал. Напряжение буквально стекало по стенам непривычно тихой спальни, в которой было неловко даже скрипнуть кроватью. Собираясь с духом возле прикрытой двери, прокручивал в голове разговор, который репетировал с Армином накануне после школы. И все равно робел, каждый раз одергивая ладонь от ручки, словно на той стороне притаился по меньшей мере морой. Когда сумел достаточно надышаться и толкнул дверь вперед, все же неловко замер на пороге, прикусив губы. Она сидела на подоконнике, и одна босая нога касалась залитых холодным солнечным светом половиц. Вся ее еще слишком худая и угловатая фигура была укрыта светло-желтой тканью материнского платья, слишком яркого для немого мрака, поглядевшего из глубины ее глаз, когда обернулась. Свет из окна струился холодом по черным прядям, дрогнувшим у нижней челюсти. Бескровные губы все еще были искусаны, царапины на белой коже рук пылали пунцовыми тонкими шрамами, как и тонкая полоска под ее левым глазом, что едва успела зажить. Мгновенно овладевшая робость сдавила горло. Только и мог пялиться, тут же отводя неуверенный взгляд. Из-за его народа она оказалась в таком положении. Из-за него самого она оказалась в этом доме, чему, казалось, предпочла бы тихую смерть в родной Глуши. — Ты… — он нахмурился, прикрывая глаза. С Армином было куда проще. Он хотя бы не глядел немигающим взглядом ледяных глаз. — Я просто хотел спросить… — Спроси. Эрен поднял беспомощный взгляд в ответ на тихий хриплый звук ее голоса. Прикрыл дверь, лишь бы потянуть время, и неловко шагнул ближе, замер на середине комнаты, мигом ощутив себя каким-то мучителем, который пытается задобрить свою пленницу. Мерзость. — Тебе, может, что-то нужно? — не это он хотел сказать. — Я часто бываю в городе, там рынок, и… может, ты бы хотела чего-то? — Нет. Спасибо, — вновь вынужден был лицезреть ее затылок. Эрен стиснул зубы, кляня свою глупость. — Просто ты так часто смотришь в окно, вот я и… Я не против, просто… Ты, наверное, чем-то занималась, когда жила… Ну, дома. — Богомерзким колдовством. Эрен замер. Холод в ее голосе пронзил до самых костей. Стало и тошно, и обидно. Тошно, потому что была права: каждый второй в деревне именно так и считал, и он сам в прошлом не сильно отличался. Обидно, потому что они могут так никогда и не подружиться. А он бы… хотел, честно говоря. — Я так не считаю. Не считаю, что это мерзко, — дрожь в голосе скрыть не удалось. — Давно? — Нет… — лицо залило пунцовым жаром. Очертя голову, решил сделать пару шагов ближе, упрямо не готовый сбегать от разговора снова. — Но я правда так считал. Потому что не понимал. — А теперь стал понимать? — он не мог различить ни единой эмоции в ее холодных ответах и ни одной эмоции в отвернутом прочь лице. И этот желтый цвет платья как издевка. — Я стал понимать, что мир гораздо сложнее, чем нам рассказывают. — Едва ли это имеет значение, — она, наконец, выдала человеческие эмоции. Раздался полный сарказма смешок. — Ваш мир живет. Мой лежит в руинах, а я даже не могу навестить могилы моих близких. Эрен до боли закусил щеку. На душе стало невыносимо горько от правдивости ее слов, которую он уже никак не мог изменить. — Ладно, извини, я… — он шумно выдохнул и направился к двери, в надежде сбежать от этого мерзкого чувства внутри. — Ты за этим приходил? Эрен замер на полпути. Снова тяжело вздохнул и, с досады запустив пятерню в волосы, в полном отчаянии вернулся обратно, чтобы приземлиться на свободную часть подоконника. Сцепив ладони на разведенных коленях, тупо уставился в пол. — Я хотел сказать, что мне жаль. Мне жаль, что я был придурком и верил в это. И жаль, что ты стала жертвой идей моего народа. И жаль, что тебе приходится жить как в тюрьме и расплачиваться за навязанный долг. Мне… Я хотел бы, чтобы мы подружились, будь обстоятельства иными. Но я понимаю, каким ты меня видишь, — он приподнял голову, бросая косой взгляд на ее безучастное лицо. Но теперь хотя бы смотрела на него. — Но это не важно. Я просто хотел сказать, что… Да как Армин это делал? Так легко говорил. Эрен выпрямился, снова шумно выдохнув. — Там снаружи тебя, может, и не принимают, но в этом доме ты можешь не прикидываться другим человеком. Никто не будет относиться хуже, если ты будешь той, кто ты есть. Я все равно буду звать тебя Микасой, плевать на то идиотское имя, — с жаром выпалил он, с трудом различив новое выражение в ее глазах. — Ты можешь не прятаться. Мы тебя любую примем. Микаса молчала несколько мучительно долгих мгновений, пока губы, наконец, не дрогнули в слабой усмешке. — Не торопись с обещаниями. Может, ночами я все-таки отращивая рога и хвост, как босорка. — Да плевать, — Эрен закатил глаза. Микаса вдруг прищурилась. — И кровушки испить дашь, добрый молодец? — вдруг низким тихим голосом протянула она, чуть подавшись вперед, словно готовилась напрыгнуть. Эрен с трудом подавил в себе машинальное желание отпрянуть. Вместо этого, напустив на лицо безразличие, протянул руку. — Да на, только отравишься, — хмыкнул он. Она испытующе глядела еще пару секунд и вдруг схватила за предплечье и дернула на себя прежде, чем зубы сомкнулись чуть выше его запястья, пронзив слабой болью. Эрен ошалело глядел на нее, оглушенный сорвавшимся стуком сердца от одолевшего страха. Помедлив, Микаса отстранилась и отпустила абсолютно невредимую руку. Только несколько едва различимых вмятин от ее вполне человеческих зубов осталось. — Я думала, ты на отца похож. Ошиблась. — Чего? — едва расслышав ее, шепнул Эрен, все еще в шоке от произошедшего. — Ты копия своей мамы. Она ко мне тоже приходила с похожим разговором где-то неделю назад. Тоже все руки заламывала сначала. Эрен тупо моргнул. Затем внутри разлилась волна негодования. Вот ведь… Мама могла бы и сказать о своих планах, могли бы вместе прийти поговорить, вдвоем всяко легче и эффективнее. — Еще бы эти разговоры помогали, — вздохнул Эрен, потерев шею. Микаса молчала. Короткие пряди у лица продолжали слабо подрагивать от легкого ветра, задувающего через форточку. Можно было даже не спрашивать. Он знал, куда она смотрит. Из его окна была видна кромка леса у подножья гор. — Ладно, я… — Я бы тоже хотела подружиться, — вдруг тихо произнесла она. Эрен округлил глаза. — Хотела бы? — и снова этот взгляд как на идиота. Он было недовольно насупился, но… — Да. Иначе бы не спасала. И не дала бы свою косынку. Я обычно не разбрасываюсь вещами и помощью. — Черт, точно! — он вскочил, удивительно поздно вспомнив, что так и не вернул ее вещь. — Я ведь так и не отдал, из… — узкая ладонь схватила за край рубашки, останавливая. Эрен недоуменно обернулся, глядя в серые глаза, слегка посветлевшие. — Оставь себе. Пусть будет подарком, — Эрен поджал губы, глядя на узкую ладонь, что медленно отпустила ткань рубашки. Тихо опустился обратно. — Значит… — он потер шею, с трудом подбирая слова. — Попытаемся подружиться? — Попытаемся, — кивнула Микаса и перевела взгляд на ладонь, которую он все же отважился протянуть. Он неловко улыбнулся. — Мы так и не познакомились по-человечески. Если будем дружить, то надо начать правильно, — по спине носились роем мурашки, в груди запальчиво стучал страх, что только оттолкнет этой затеей. Но Микаса, помедлив, все же вложила узкую холодную ладонь в его и позволила слабо сжать, покачивая. — Я Микаса, — выдохнула она, чуть сжав в ответ. Эрен с трудом сдержал улыбку. — Эрен. Эрен Йегер. *** «Ель, ты с гору вышиной, Наклонись-ка надо мной, Чтоб увидеть мог с тебя я Всех, кого не забываю. Стройный я любил цветок — Он давно увял, поблек… Стать бы ласточкой-касаткой, К детям полететь украдкой, Свить гнездо под их окном, Заглянуть на миг в их дом, Чтоб увидеть — сыты ль дети, Хорошо ль им жить на свете»… — тихий девичий голос умолк в полутьме комнаты, рассеявшись в блаженном оцепенении. Ставни вновь протяжно заскрипели в сумеречной темноте, что объяла деревню с налетевшими на небо тучами. За окнами нещадно хлестал косой дождь, иногда рассыпавшийся грохотом града. Совсем скоро должен лечь первый снег. На первом этаже уже смолкли звуки посуды, что мать намывала в раковине после ужина. В уютной тишине робко потрескивали свечи на столе и скрипело перо, которым Эрен выводил с трудом поддающиеся его мозгу математические примеры. Микаса продолжала неслышно вышивать причудливые переплетения стремительных красных оленей, запутавшихся в зеленых узорах на полотенце, что мать купила на рынке. Оказалось, шить эта девчонка умела ничуть не хуже, чем смотреть волком, а все занятия с мамой осваивала так быстро, что умудрялась подтягивать и Эрена с его школьными заданиями. — Это песня про bradul zanelor, — тихо пояснила Микаса. — Мы пели ее на похоронах. — Что это? — потерев нос кончиком пера, уточнил он, снова возвращаясь к урокам. — Это ель, которая растет на границе мира живых и мертвых. Душа не может перебраться из одного мира в другой сама, поэтому ель должна наклониться и стать мостом, — она умолкла на секунду, чтобы перекусить зубами кончившуюся нитку и тут же приняться за вдевание другой. — Это очень важное дерево. Его сажают и на свадьбы у дома молодоженов, и в похоронах используют. — Что, с трупом хоронят? — усмехнулся Эрен, но, подняв взгляд, округлил глаза. Микаса иронично выгнула бровь. — Ель могла заменять мужа или жену для тех, кто умер до свадьбы. — А? — даже перо отложил. Причудливые тени дрожали на окрасившемся хитринкой лице Микасы, подернутым рыжим отсветом. — Ну, — деловито начала она, возвращаясь к шитью, — если бы ты, скажем, был на несколько лет старше и помер бы в лесу тогда… Твой труп бы посещал живых, потому что ему бы хотелось человеческой плоти, которой он больше не сможет получить. — Типа сожрать? — тупо повторил Эрен. Микаса поджала губы с рвущейся наружу усмешкой. — Типа возлечь, как вы говорите. Если бы ты умер девственником, — Эрен ошалело выпучил глаза, ощущая, как мгновенно загорелись уши, — твоему трупу нужно было бы куда-то девать свой сексуальный потенциал. За этим нужно дерево. Эрен дернул бровями, возвращаясь к своим записям, хотя в голове был полный раздрай. Микаса, слегка ожив, уже третий месяц кормила его легендами своего народа, которые он взахлеб пересказывал Армину, чтобы затем вместе порассуждать, какие все вокруг идиоты. Ритуалы язычников едва ли разительно отличались от христианских; у них тоже был верховный бог и маленькие божки и существа; у них тоже был свод законов правильной жизни. Единственное разительное отличие — они были очень глубоко связаны с природой вокруг и с собственной внутренней природой. Наверное, поэтому он уже не первый раз смущался от разговоров, которые Микаса изредка заводила. Про «взрослые дела» на улице среди мальчишек можно было разного наслушаться (все приличные, как водится, были только в церкви и школе), но одно дело — там, а другое от девчонки в своей же комнате. Она, конечно, была на два года старше, но все равно каждый раз передергивало от простоты, с которой заговаривала про порицаемую в деревне физическую любовь, если она была не ради зачатия. — У моего дома тоже была ель, — вдруг тише и куда печальнее добавила она. — Отец посадил в день свадьбы. — Да, я… — Эрен отложил перо, сочувственно поглядев на нее. — У вас там… много елок в лесу. Вы только им… — едва успел проглотить дурацкое «поклонялись». — Только их ценили? — Дубы тоже. Их было много в северной части леса. Некоторые сажали клены, и каждую осень они будто горели алым. Я любила гулять возле них на закате, собирала букеты для мамы и ветки с желудями для своих игрушек, — Эрен невольно замер, увлеченный возникшим перед глазами мысленным образом девчонки, которой он никогда не видел и не знал. Та наверняка много улыбалась, пела куда более веселые песни своим мелодичным голосом и радовалась незатейливым прогулкам по родному лесу. И она могла бы продолжать наслаждаться подобными простыми радостями, если бы кто-то однажды не решил, что в них есть нечто греховное. Девчонка в реальности снова устремила потухший задумчивый взгляд в сторону трепещущих свечных огней. Игла в тонких пальцах и струя красной нити так и замерли неподвижно. — О чем ты думаешь? — тихо спросил он, и Микаса моргнула, выныривая на поверхность из своих мыслей. Серые глаза поглядели сперва недоверчиво, затем неуверенно. Неопределенно дернула плечом. — Да брось, мне-то можно сказать, я не из болтливых. Микаса вздохнула, уложив шитье и ладони на колени. — Я бы хотела побыть в лесу хотя бы немного, еще разок. Я не была там уже три месяца Эрен нахмурился, откладывая перо. — Тебе так плохо у нас? — снова будто глупость сморозил. Серые глаза внимательно поглядели в ответ. — Не в этом дело. Представь, что тебя бы заставили уехать из этого дома, переселили бы на другую улицу, но каждый раз ты бы видел и свою родную улицу и дом, но тебе было бы запрещено туда соваться, — она с вызовом подняла подбородок. — Нравится? Эрен поводил глазами, кусая губу. Сложно было представить, чтобы ему что-то запретили настолько строго, что он не нашел бы способа добиться своего, но вряд ли бы оценил описанную Микасой перспективу. — Нет. — Нечего тогда удивляться, — буркнула Микаса, снова возвращаясь к шитью. Эрен поглядел на ее все еще тонкую угловатую фигуру под белой тканью ночной рубахи и задумчиво почесал затылок. Каким-то образом она, даже ничего не делая, заставляла его думать о совершенно идиотских вещах. Ладно бы еще были знакомы много лет до этого, но ведь и полугода ее не знал. Точно колдовала, чтобы у него мозг размяк. — Но если бы мне что-то запретили, а я бы очень хотел, то нашел бы способ это получить, — Микаса бросила на него косой раздраженный взгляд. — Ну конечно. Избалованному единственному сыну в семье известного врача правила не писаны, горазд делать, что заблагорассудится. — Это неправда, — взвился Эрен. — Мама у меня строгой может быть. И я не избалованный, — недовольно добавил он, скрестив руки на груди. — Это вон Кирштайн с третьей улицы маменькин сынок, у него семья побогаче. — Ну ты еще пожалуйся, — закатила глаза Микаса. — Ругаетесь, у кого больше лошадок и солдатиков? — Я уже не играю в игрушки! — зашипел Эрен, уже готовый вскочить, чтобы отстаивать свою честь. Микаса наигранно захлопала глазами. — Значит, вечером неделю назад мне показалось, надо же. Кончики ушей предательски обожгло жаром, как и щеки. Эрен сжал губы, нервно бегая взглядом в попытке придумать сносный ответ, но только раздраженно рыкнул и вернулся к тетради, скрипнув стулом. — Ты просто невыносима иногда. — Взаимно. — А я хотел предложить сходить вместе, раз тебе этот лес так уперся, — проворчал он, ощущая, как взгляд Микасы снова вернулся в его сторону. — Тебе мало неприятностей? — Никогда бы не подумал, что ты такая правильная. И скучная. Для язычницы-то, — издевательски добавил он и мгновенно охнул, получив несильный тычок локтем в бок. — Никогда бы не подумала, что у этого вашего бога такие несносные почитатели как ты. — Это не большие проступки, бог все поймет, — деловито заявил Эрен и закрыл тетрадь, когда завершил последний пример. — Очень сомневаюсь, — протянула Микаса нараспев, оборачиваясь ему вслед с гадливой улыбочкой. — Послушаешь — он тот еще тиран. А значит, в геенне огненной будем жариться с тобой вместе, только я буду наслаждаться, а ты плакать. — Кто еще будет плакать, — буркнул Эрен, стаскивая с себя рубашку, чтобы улечься в кровать. Поворочавшись несколько мгновений, все же улегся на спину с тяжелым вздохом и уставился на потолок, где дрожали причудливые теневые узоры, словно рассказывали очередную жуткую историю про свирепых лесных духов. Мысль о дремучей чаще в Глуши все еще внушала ужас и трепет перед этой необъятной незримой силой, что пробирала до костей. В те места бог явно не захаживал. И вот, пока память о пережитом некогда страхе все еще жива, он снова предлагает тащиться туда, словно ему самому это надо. Деревенские всегда держались на расстоянии от леса без особой на то необходимости, и там больше не осталось ничего, что могло бы привлекать его мысли. Взгляд сам собой упал на Микасу. Та продолжала старательно выводить узоры красной нитью в своих белых тонких пальцах. Хотел бы представить, какой она была до всех этих событий, но не мог. — Я это серьезно сказал, — вдруг выдохнул он. Микаса подняла голову. — Что не будешь плакать? — Да про лес. Мы можем сходить. Просто не очень глубоко. Тебе ведь хватит поторчать там часок? — неуверенно, но она все же кивнула, одарив странным незнакомым взглядом. Идти было решено в конце недели, как раз когда родители отправились на званный вечер к знакомому отца. Разумеется, появиться в чужом доме с язычницей они не могли, из-за чего и оставили с сожалением дома на попечении Эрена. Тот едва мог на месте усидеть, и ожидая, и страшась момента, когда двумя неслышными тенями придется шмыгнуть прочь из дома. Пусть и переборол свой страх леса, пусть и договорились, что не пойдут в горы и останутся у самой кромки — все равно желудок сдавливало тревогой. Она не отступала и когда, укутавшись в старый кожух, шагнул в колючие морозные сумерки, оседавшие звездочками мокрого снега на лице. Деревня была полна звуками: где-то доносились разговоры; песни из бедных домов, где уже праздновали скорое пришествие Рождества, нарушая все каноны; где-то глухо стучал топор, заготавливающий дрова для печи; в хлевах мычали голодные коровы. И почти повсюду в холодной полутьме сумерок виднелись подсвеченные рыжеватым окошки темных хижин, вился в морозном воздухе полупрозрачный дым от печных труб прямо в исколотое звездами небо. И вдруг его ладонь в варежке обхватили пальцы Микасы, что остановилась рядом, коснувшись плечом. Отчего-то именно тогда, когда глядел в ее глаза, отражавшие звездные блики, сумел сжать ее пальцы крепче и тем подавить тревогу. Так ощущал себя куда увереннее. Будто все делал правильно. Снег уже успел припорошить черную землю на окраине деревни, до которой дошли почти незамеченными, не считая пару пьяниц у чужих домов. Их шаги тихо шуршали, и в сгущавшейся полутьме явно не помешал бы факел, но Эрен посчитал не лучшей идеей привлекать лишнее внимание. К тому же Микаса неплохо ориентировалась в лесу, особенно если не заходить вглубь. Несколько раз повторил себе, что они не делают ничего опасного, нервно сжимая девичью ладонь, которая вдруг сама начала вести его вперед. Маячки деревенских окон становились все дальше, пока молча пересекали укрытую тонким слоем снега пустошь, не отличимые от теней. Под ногами шуршали сухие прошлогодние всходы и замерзшая трава, но казалось, что звук исходит от чего-то зловещего. В сумерках очертания нависших над деревней и пустошью гор были почти неразличимы, но он точно знал, что они молча наблюдают за ними, громадные и немые. А в самой чаще, в глубине темного леса все еще таилось то самое нечто, что жаждало крови. Микаса уводила его все дальше от деревни, и, несмотря на крепнущую в груди панику, упрямо шел следом. И иным давним знакомым и товарищам в своей жизни (кроме Армина) не всегда доверял, но, держа девичью ладонь в своей, отчего-то задумался, что, наверное, то чувство и есть настоящая вера. Страх, тревога, отсутствие гарантий, но продолжение пути просто из чистой веры. Странно было лишь, что о сути веры он задумался, следуя за язычницей. Они обогнули пустошь с востока и зашли в прилесок, спустившийся с гор по заросшему склону. В этой местности почти не водилась дичь, как говорили охотники, впору только травы собирать. Охладевшие черные ветви сомкнули свои объятья за их спинами, и немая полутьма поглотила их шаги. Эрен вздрогнул, когда пальцы Микасы вдруг отпустили ладонь, а с вершины ели вдруг вспорхнул потревоженный ворон. Словно приветствовал. Микаса шагала уверенно, но куда медленнее, соблюдая договоренность не уходить вглубь. Ему оставалось лишь наблюдать, как она плавно шла, словно бы паря по белому покрывалу, и невесомо касалась кончиками пальцев замерших стеблей и кустарников. В густой тишине она, едва различимая, и впрямь была почти неотличима от духа. Замерев в десяти шагах от него, запрокинула голову лунному серпу, и тот осветил вырвавшийся из ее губ призрак дыхания. Лег серебром на бледность ее кожи, дрожащие черные пряди у лица. Эрен неподвижно замер в ответ, вглядываясь в сонные завитки пара от ее губы, словно сама душа вырвалась из ее тела и стремилась по лунной дорожке ввысь. И глаз не мог оторвать. Она не делала ничего странного, но даже ее молчаливое бдение под луной казалось каким-то ритуалом. Вовсе не этого он ждал от обычной прогулки к лесу. И совсем неожиданно для себя подумал, что страх снова покинул его. Микаса вдруг отмерла, глубоко вдохнув. Тонкие пальцы принялись расстегивать пуговицы кожуха. — Эй, ты чего? — с трудом отмерев, поспешил к ней, но наткнулся только на ее взгляд и прижатый к губам палец. — Замерзнешь ведь. — Не шуми, — тихо покачала головой и бережно уложила доставшуюся от Карлы вещь на ближайший припорошенный снегом валун. Эрену оставалось только наблюдать. Решительно не понимал, что ей вдруг взбрело в голову. Микаса, тем временем, вновь принялась обходить ели, петляя между стволами и скользя ладонями по шершавой черной коре, словно пыталась найти что-то. Наконец, снова отойдя на несколько шагов, замерла возле одного из деревьев и вдруг, подавшись вперед, обхватила руками. Эрен недоуменно округлил глаза и неслышно прошел за ней следом, теребя в руках ее кожух. Микаса даже не шелохнулась, так и продолжала обнимать крепкий стан ели, словно живого человека, не открывая глаз, дыша до странного глубоко. — Что ты делаешь? — несмело спросил Эрен. Микаса продолжала стоять неподвижно. — Общаюсь. — Ты… слышишь что-то? Серые глаз приоткрылся, сузившись. — Тут не надо слышать. Возьми да попробуй. Эрен неуверенно покосился на неслышно покачивающиеся огромные стволы, вершин которых было даже не разглядеть, так глубоко они увязали в темноте ночного неба. Желания обнимать их не возникало, уж слишком внушительно и грозно они глядели с высоты. Помедлив, смог только приложить ладонь к шершавому стволу. Кожи коснулся холод и влага. Разумеется, ничего не услышал, хотя Микаса и продолжала притираться щекой к стволу так, словно дерево ей что-то шептало, но под кожей определенно что-то пронеслось. Слишком странное ощущение. Возможно, просто из-за самовнушения. Наобнимавшись, Микаса медленно опустила руки, а затем вдруг начала опускаться на колени и сама. Оставалось только смотреть и стараться ничему не удивляться и не задавать вопросов. Белые ладони осторожно разворошили тонкий снежный слой и утонули в черноте слежавшейся мокрой листвы. Она едва не пополам сложилась, когда наклонила голову к самой земле и вновь глубоко вдохнула, а затем и вовсе прижала к лицу ворох листьев, веток и хвои. Эрен молча поджал губы, не решаясь нарушать странный ритуал. Она явно знала, что делала. Если ей это так важно — пускай. Девчонка продолжала вдыхать от листвы в своих ладонях, пачкая кожу лица и ладоней в грязи и ошметках травы, шепча что-то неразборчиво. Это продолжалось еще некоторое время, и Эрен уже успел забеспокоиться, как бы она в конец не продрогла, как Микаса, тихо шмыгнув носом, все же поднялась на ноги и утерла грязное лицо от слез, которые с удивлением обнаружил. Это был первый раз, когда он видел ее плачущей. — Ты… ты чего? — неуверенно спросил он, передавая ей одежду. Микаса слабо улыбнулась, подняв лучащиеся слезами глаза, и выражение в них вновь показалось совсем новым — словно она смогла скинуть со своих плеч какой-то тяжелый груз. — Все хорошо, — она шмыгнула носом, неловко вдевая руки в рукава. — Это был энергетический обмен. — А-а, — покивал Эрен с сомнением, не не до конца понимая ее слова. Микаса только слабо усмехнулась и, закутавшись покрепче, снова отвернулась. — Мне нужно собрать немного шишек и растений, и можем идти. — А для чего? — вновь последовал за ней, вглядываясь, как она присаживается у каких-то определенных кустов и проталин, шепчет что-то и копошится в полутьме. — Все пригодится, — он с трудом расслышал в новом полушепоте, будто она благодарила растения и землю за то, что забирала у нее. Не знал, что и думать. В деревне привыкли за любой дар благодарить бога, но никак не комья грязи и глины. Только что-то подсказывало, что смысла в действиях Микасы было куда больше. Земля и растения, по крайней мере, неким образом отвечали. Монахи бы, конечно, сказали, что через них говорит бог. Эрен тряхнул головой, гоня от себя переизбыток слишком странных мыслей, которые совсем не помогали измученной разногласиями голове. Микаса сдержала договоренность — лес покинули действительно спустя час или около того, когда она смогла вдоволь надышаться листвой и обтереть еще несколько деревьев. Пока шли обратно, снова держась за руки, ее карманы топорщились от шишек, бережно замотанных в ткань стеблей, веток и ягод рябины. Понятия не имел, зачем оно ей, но возражать не стал. Оставалось надеяться, что мать отнесся спокойно, потому что сразу поймет, откуда взялись эти «богатства». — Знаешь… — вдруг начала Микаса, тихо чихнув и шмыгнув покрасневшим носом. Будто и не была старшего него, совсем не осмотрительно. — Моя мама была беременна, когда солдаты пришли в поселение. Эрен округлил глаза, едва не запнувшись от собственную ногу. — О… Значит, у тебя мог быть брат или сестра? — Брат, знахарки сказали, что будет мальчик, — она тепло улыбнулась, глядя под ноги, где путь освещали едва различимые далекие отсветы горящих окошек. — Я часто представляла, что мы будем вместе с ним бродить по лесу, собирать ягоды и травы, как сегодня с тобой. Я научу его всему, что сама умею. И расскажу много историй, которые сама слушала от мамы перед сном. Эрен вновь ощутил болезненный укол за ребрами от упоминания той жизни, которая могла быть, если бы его соплеменники не влезли, чтобы сломать ее до основания. — Прости, — тихо шепнул, слабо сжав ее пальцы. — За что? — она удивленно моргнула, и Эрен остановился, шумно выдохнув. — Из-за нас твой брат не родился, — не поднимая глаз от земли и их все еще сцепленных вместе рук, произнес он. — Он мог не родиться вовсе, — так же тихо ответила Микаса. — Мама могла не выдержать роды. Никому не известно, что бы было. — Да, но все-таки… — Эрен, — он вздрогнул, подняв глаза. Она впервые, казалось, за все время в их доме назвала его по имени сама, без издевки, без шутки, просто позвала. Стало странно, особенно от ее слишком серьезного взгляда. — Тебя там не было. Не ты отправлял солдат и не ты уничтожал деревню. — Но ты говорила… — Ты тоже многое говорил, — кивнула она. — Но это же не значит, что мы не можем изменить своего мнения. Ты ведь тоже больше не считаешь меня безбожным мерзким отребьем? Эрен машинально поморщился. Настолько грубо он и раньше думать не мог, слишком занят был своими мальчишескими заботами, чтобы вечно ненавидеть язычников далеких горах. Но была права. — Нет. Но, — Микаса выгнула бровь, — если за это меня определят в ад рядом с тобой, я тебе спокойной жизни не дам. Микаса цокнула, закатывая глаза и возобновляя движение. Краем глаза сумел различить, что она все же улыбнулась. ***

Sa o Roma babo, e bakren chinen

A me, chorro, dural beshava

Romano dive, amaro dive

Amaro dive, Ederlezi

E devado babo, amenge bakro

Sa o Roma babo, e bakren chinen

Sa o Roma babo babo

Sa o Roma o daje

Sa o Roma babo babo

Ederlezi, Ederlezi

Sa o Roma daje

— «Ederlezi» — Goran Bregovic.

Холодные дни сковавшего деревенскую долину зимнего холода в этом году неслись удивительно быстро. Стремительно отгремели Рождественские празднества и наступление нового года, укрытые шорохом цветастых тканей на подарках и треском огня в камине. Колокол в церковной колокольне не смолкал почти по целому дню, разнося светлую весть о рождении божьего сына, пока обычные сыновья и дочери жителей деревни носились наперегонки с хлопьями снега на холодном ветру. В новогоднюю ночь Эрен пообещал себе, что в следующем году достигнет еще больших высот, раз прошедший год закончился так громко и невероятно, что последствия принятых решений глядели на него из серой глубины раскосых глаз. Микаса рассказывала, что в ее племени никогда не праздновали Рождество, и традиции на Новый год у них были совсем иными. К счастью, родители без роптаний позволили ей не только рассказать, но и показать, как это происходило у них, и уже втроем, когда пришел Армин, всегда открытый к новым знаниям, праздновали Новый год в тихой спальне как настоящие язычники. Микаса начинала постепенно обживаться и привыкать к новому миру вокруг себя, хотя это треклятое «почти» так никогда, казалось, и не выветрилось из ее взгляда. Почти свободна, почти счастлива, почти дома. В феврале ей исполнилось пятнадцать, и до конца марта она стала старше Эрена на три года. «Почти», — напоминал себе мысленно, отчего-то стыдясь, что он младше даже на эти жалкие два. Словно это что-то меняло. Однако, меняло, и это он понял тоже не сразу. С весны, которой Эрен ждал с нетерпением после набивших оскомину холодов, мать начала выводить Микасу, а точнее — Мару, как ее прилюдно звали, в город. На рынок, на площадь, за продуктами и просто на прогулки. Она твердила, что девочка не может постоянно торчать только дома и во дворе, однажды придется вступить в контакт с этим враждебным внешним миром. Люди вокруг действительно смотрели на нее косо, но не позволяли себе ничего, кроме взглядов. Во-первых, свирепствующая власть ордена сменилась с приходом нового правителя в столице, и откровенно воинственные настроения против язычников поутихли. Во-вторых, все знали, что ее принял доктор Йегер, чье мастерство слишком ценили в деревне, чтобы портить с ним отношения. Бредя с матерью и Микасой, которая уже переросла его на голову, по рынку, он часто хмурился. Люди вокруг затихали, оборачивались на них, перешептывались, но никто не позволял себе лишнего, и искренне хотелось думать, что это его грозный вид настолько отпугивает их. Но по правде наверняка выглядел как младший брат, которого вытащили из игры в солдатиков за покупками. Почему-то это начало гложеть. Он-то собирался дружить с Микасой на равных, а не как младший неразумный братец. Но она действительно менялась. За те полгода, что прожила под крышей их дома, успела вытянуться в высоту, стала как-то крупнее по сравнению с той исхудавшей болезненной девчонкой. Да и в целом стала больше походить на тех, кого называли «женщинами». Ее волосы снова отросли, и уже касались плеч, а мама стала покупать ей одежду с рынка, а не передавать свою. Еще они частенько торчали вдвоем на кухне и болтали на какие-то свои темы, выставляя его за дверь, словно какого-то малыша. Злило неимоверно. Можно подумать, это мама спасла ее из лап солдат, чтобы теперь заделаться ее подружкой. В конце марта Эрен, наконец, разменял свои тринадцать лет, и был чрезвычайно горд, что уже через два года сможет поступить в солдаты, а не заниматься «детскими играми» с Леви, который не очень-то и жаловал его с уроками после осенней выходки. Все былые забавы постепенно отходили на второй план, он все больше грезил о военном поприще, особенно когда Армин начинал свои рассказы о рыцарях из романов, которые читал в перерывах между какими-то слишком умными книжками. Всегда казалось, что действительно хорошие воины (не те из ордена) весьма сильно походят на рыцарей, а значит, и он сможет: благородства на двоих хватит, а умения — наживное. В ту весну им с Армином впервые разрешили пойти на фестиваль в честь Вальпургиевой ночи на площади, куда обычно ходили только с родителями. Деревенские умельцы выставлял, как и каждый год, свои палатки с изделиями из дерева, железа и кожи (было все, от игрушек до оружия), с едой и книжками, на которые засматривался Армин. Было много песен и музыки традиционных инструментов. Церковь закрывала глаза на не совсем целомудренное празднество, пока все соблюдали каноны. Между сожжением прошлогодней листвы и прогоном скотины меж очищающих костров находилось место и молитве всевышнему о богатом урожае и благосклонности в грядущем году. А после молитв (и церкви это очень нравилось) самые отважные проводили ритуал сожжения ведьм: поджигали метлу на окраине деревни и бросали ее в воздух, словно сбивая незадачливую колдунью. И хоть внутри все периодически дрожало от восторга, где-то под кожей продолжало странно ныть. Микаса не пошла с ними (разумеется), сказала, что ей отвратительно быть частью этого мракобесия. А когда он сумел поднять челюсть с пола от ее заявления, продолжила расчесывать свои черные волосы у окна и вовсе заявила, мол, вера у них странная: одной рукой крестятся, другой языческие пляски вокруг «майского дерева» устраивают. И как отрезало, больше не мог смотреть на все эти обряды с детской наивностью, все казалось каким-то лицемерным. А глупый обычай с сожжением ведьмы и вовсе отдался забытым давно чувством тревожной тошноты, что однажды испытал в лесу. Возможно, чем-то он действительно заразился там в Глуши, где встретил смерть и маленькую язычницу. Но с тех пор мир перестал выглядеть так же привычно, как раньше. Возможно, потому в середине июня ему вдруг взбрела в голову невероятная чушь. — Все равно в толк не возьму, зачем мы здесь шарахаемся, — пробормотал Армин, опасливо поглядывая себе за спину. Их шаги петляли в высокой траве и зарослях сорняков уже почти полчаса, и окраина поляны, с которой зашли в прилесок, уже успела скрыться за вновь зазеленившимися ветвями ясеней и дубов. Солнце, несмотря на медленно опускавшийся на деревню вечер, продолжало припекать стелющимися лучами, и даже в лесу было слегка душно. Эрен в ответ только шмыгнул носом и прихлопнул мошку на взмокшей шее, не открывая взгляда от усеянной зеленой листвой земли. Улизнуть из школы с единственных июньских уроков, где из них пытались сделать добропорядочных христиан (нагло воруя время отдыха, между прочим), было плевым делом. И старался не думать лишний раз, что уроки о христианских благодетелях совсем не сочетаются с целью, с которой затащил лучшего друга в прилесок неподалеку от школы. — Микаса как-то говорила, что у нее в племени в это время был важный праздник. Костры жгли, прыгали через них, в озерах ночью купались, — Армин в ужасе выдохнул, явно боясь даже представить, что могло таиться в озере ночью, — а еще собирали всякие растения. Якобы они какой-то силой обладают именно в эту ночь. — И? — Эрен обернулся. — Ну она же не может пойти в лес и искать эти травки сама. Это вызовет подозрения, мы и так чуть соседям не попались в декабре. А на нас с тобой ничего не подумают. — И что ты хочешь найти? — Папоротник, — уверенно кивнул Эрен, отводя очередную низкую ветвь. В глазах уже рябило от обилия зелени и бурой древесины. Как только Микаса жила в таком все детство? — И чего-нибудь еще по мелочи. Травки, цветочки, ягоды — все, на что глаз упадет. И главное, — он резко замер, оборачиваясь и назидательно поднимая указательный палец. Армин застыл, недоуменно косясь на друга. — Когда что-то срываешь, проси у земли или дерева прощения и благодари за дары. — Чего? — Армин собрал глаза в кучу. — Так Микаса делала, — вздохнул Эрен, неловко потирая шею. — Мол, если так не сделать, то толку от таких трав не будет. Ладно, за дело, — с трудом переборов смущение, буркнул Эрен и вновь нырнул в заросли бересклета, с которых, помедлив, все же содрал несколько листков, мысленно произведя все словесные манипуляции. Армин за спиной только пучил глаза, продолжая шариться в ветках, и явно пытался сдержать свое слишком многозначительное выражение лица в рамках равнодушия. — Ну что? — наконец, не выдержал Эрен. — Думаешь, я поехавший, что так делаю? Армин покачал головой. — Нет. Думаю, она тебе нравится. — Че? — тупо повторил в ответ. Армин фыркнул. — Микаса. — Ну ясен хер, иначе я бы ее не спасал тогда, — Армин вдруг закатил глаза. — Нет, нравится как человек, которого ты бы… ну не знаю, хотел подержать за руку или в щеку чмокнуть. Эрена мгновенно перекосило, на что Арлерт лишь рассмеялся, чуть не выронив награбленные в прилеске прошлогодние желуди. — Заканчивай уже эту свою пошлятину читать, везде только это и видишь, — запротестовал Эрен и мигом отвернулся, чтобы не дай бог друг увидел смущение на его лице и ушах, проступившее от одной только этой глупой мысли. Ничего глупее он, конечно, в жизни не слышал. — Ну велика беда, — протянул Армин, — ты же хотел рыцарем быть. Вот, спас свою принцессу и теперь… — Я буду рыцарем без принцесс, — буркнул Эрен, чересчур резко дернув цветок шиповника, тут же мысленно извинившись. — Еще не хватало. Будут военные походы, миссии в дальних странах, подвиги, защита мирных жителей и целый мир впереди, какие тут могут быть принцессы? — Поговорим лет через пять, — хмыкнул Армин, только еще больше разозлив. Сжав губы, Эрен уже двинулся обратно к другу, чтобы высказать ему все свои претензии по поводу глупых домыслов, но Арлерт вдруг оглушительно взвизгнул и выставил вперед руки, заставив Йегера замереть. — Ты ч… — Вон! — он мигом нырнул вниз и обхватил ладонью один из пышных хвостов папоротника. Эрен округлил глаза от восторга: здоровый какой попался, не цвел, конечно, как Микаса утверждала, но они и не ночью пошли искать. — О великие духи, припадаю к вашим стопам, не велите казнить, что отрезаю благодать вашу с сией травинушки, — с явной издевкой затараторил Армин, аккуратно отрезая ножом пару стеблей. — Помогите высшие силы. Эрен только беззлобно фыркнул и одобрительно взлохматил светлую макушку. Все-таки Армин был очень умным и везучим. До дома добрались уже затемно, когда начали сгущаться лиловые сумерки, а небо зацвело всполохами пурпура. Мать встретила привычными причитаниями, которые вскоре сменились приказом мыть руки и садиться за ужин. Но это явно ждало. Первым делом оба погнались на второй этаж в спальню, где светило тонкой полоской из-за закрытой двери. Микаса шила очередное платье, заказы на которые принимала мать, чтобы жители не гнушались брать изделия у язычницы, которая хотела приносить деньги в семью. — Гляди! — задорно оповестил Эрен, с восторгом вывалив кучу шишек, желудей, трав и ягод на покрывало поверх ее кровати. Армин с готовностью вывалил содержимое своих карманов и, изобразив учтивый реверанс, уложил пару стеблей папоротника рядом. Микаса, округлив глаза, не сразу сообразила встать, так и продолжала глядеть из-за плеча. — Вы что, в лес ходили? — скрипнул стул. Она, наконец, отряхнув передник от ниток, прошла к кровати, чтобы оценить дары леса. Эрен сам не заметил, что начал нервно кусать губы, словно боясь, что она не одобрит. — Ну да. Ты же говорила, что это особый день, — кончики ее пальцев с каким-то особым благоговением коснулись тускло блестящих боков желудей и ягод, ребристых шишек и погладили тонкие стебли трав. — Вот мы и решили поспособствовать. Тебе этого на целый год хватит. — Хоть мази делай, хоть так жги и нюхай, — рассмеялся Армин, и Эрен согласно закивал. Тонкие пальцы, тем временем, бережно обхватили стебель папоротника и подняли к лицу. Его хвост невесомо скользнул по ее нижней челюсти. — Мы все по правилам делали, — поспешил заверить Эрен. — Я про молоко забыл, правда, но мы очень благодарили и извинялись за все. Думаю, никто был не против. Тебе более для такого дела. Микаса, сидевшая на корточках возле кровати, вдруг подняла взгляд, и улыбка на губах Эрена замерла. Невольно чуть сдвинулись в недоумении брови. Показалось, что она была… недовольна? Задели? Обидели? Он глядел в серые глаза и не мог понять, что она имеет в виду этим странным взглядом. Смотрела неотрывно, не мигая, словно видела впервые после какой-то долгой разлуки, и то ли была рада, то ли бесконечно печальна. Даже вдохи ее будто стали чуть глубже. Наконец, ресницы задрожали, взгляд скользнул в сторону Армина, и Микаса поспешно отвела его обратно на кровать. В тишине донеслось лишь тихое «спасибо». ***

Ой ляцелі жураўлі

Селі ў полі на ральлі

Селі ў полі на ральлі

Селі ў полі на ральлі

Дый гавораць аб ральлі

Дый гавораць аб ральлі:

Ці лепшая раньняя

Ці лепшая позьняя…

— «Lecieli Zurauli» — Laboratorium Pieśni.

Солдаты ордена ошиблись. Это стало очевидно спустя год после резни в Глуши. Тогда осенью на деревню, чьи жители были уверены, что весь морок от колдовства язычников исчез с их смертью, опустилась невиданная доселе болезнь. Сначала все списывали на сезонные заболевания, но по мере роста числа заболевших, а с ними — и смертей, страх осознания все больше завладевал людьми. Та злая неутомимая сила, что жила в глубине дремучих горных лесов, продолжала свирепствовать, но словно еще яростнее прежнего. Старейшины мигом уселись на нового конька и твердили, что жестокость солдат разозлила неведомого духа в Глуши, и теперь он заберет ровно столько людей, сколько было убито в его лесах. Заболевали без разбору, и дети, и старики, и молодые: их тела покрывались сетью красных пятен, что затем начинали кровоточить; все их тело таяло на глазах из-за жуткой лихорадки, которая выпаривала изнутри самую душу; они кашляли до рвоты и невозможности вдохнуть, бредили во сне и наяву, пока, наконец, организм не сдавался, и дух не отлетал к богу, куда его смиренно сопровождали молитвой. Во всех уголках деревни лекари не смыкали глаз, как и доктор Йегер, который проводил дни и ночи напролет в чужих домах и огромном амбаре для скотины, куда определили всех тяжело больных. Но в самом деле силы человека оказалось слишком мало: кладбища полнились трупами, которые к концу октября начали закапывать каждый день. Выйти на улицу иной раз было тем еще испытанием: отовсюду пахло кровью и гниением мертвых тел; из каждого угла доносились стенания и надсадный кашель, а порой и вопли матерей, что теряли детей; над всем серым увядающим пейзажем голодно реяли гаркающие под свинцовым небом вороны; угрожающе перестукивались голые ветви переломанных станов деревьев; монотонно гудел похоронным маршем колокол. На рынок приходилось выходить в повязках на лице, чтобы не потерять сознание от запаха, ведь бывало, что люди, особенно нищие, погибали прямо на улице, и их тела не успевали убирать. В тот октябрь было чудовищно мало солнечных дней, а золотая листва опала слишком быстро, тут же обратившись пепельным прахом на черной земле. Мальчишки шутили, что было бы глупо помереть вот так, в свои тринадцать лет от неизвестной заразы, так и не став воинами. Шутили, но каждый страшился найти на коже треклятое красное пятно. В ту осень ни отца, ни Армина Эрен практически не видел. С другом удавалось видеться лишь на редких походах на рынок, отец, если и приходил, отключался сразу на кухне, чтобы затем снова исчезнуть. Мать запрещала детям выходить дальше двора, пресекаться с любыми знакомыми, панически боясь, что зараза доберется и до ее семьи. Эрен смиренно подчинялся новым порядкам, в душе умирая от страха за Армина, который жил не в самом благополучном районе деревни. За себя бояться не приходилось: все же они почти не покидали дом, да и отец, будучи талантливым врачом, сумеет вытащить свою семью из петли заболевания. Потому, пожалуй, даже не сильно испугался, когда нашел на животе красное пятно. Скорее стало смешно от мысли, что он-то с его амбициями и планами на жизнь рискует подохнуть в собственном дерьме и рвоте в жалкие тринадцать. Почему-то не сразу решил сказать. Будто от молчания пятно могло куда-то исчезнуть. Словно проблема испарится, если не обращать на нее внимания. А затем Микаса стригла ему волосы, пока мать занималась готовкой, и ножницы мелькнули в опасной близости от его уха, отрезав короче нужного. Возмутиться не успел, разглядел в ее глазах животный ужас. В тот день она заметила еще одно пятно на его шее. И словно назло, зараза одолела в полную силу именно с того дня, будто ждала повода, когда в ней разглядят реальную угрозу. Его переселили в отдельную пристройку во дворе, где располагалась лаборатория и кабинет отца, но он уже заочно ненавидел себя, потому что понимал: раз заболел он, очень скоро выкосит и всю его семью. Температура постепенно окутала тело невыносимым жаром, на красных язвах на его коже мать и Микаса не успевали менять повязки, так быстро они пропитывались то ли кровью, то ли гноем, и в редкие моменты сознания испытывал невыносимое отвращение к себе — слишком слабому, слишком больному, не способному даже себя защитить, не говоря уже о своих близких. А защищать было от чего. Отец часто говорил, что доведенные до отчаяния люди не способны думать ни о чем, кроме собственного страха, и в его ослепляющей власти способны навредить даже самому безгрешному человеку. Это, конечно, было очередной отсылкой на священное писание, но последний год заставил в полной мере осознать всю правдивость отцовского изречения. На исходе первой половины ноября обезумевший от горя и страха народ назначил себе нового козла отпущения… Лежа на толстом одеяле поверх кушетки в отцовском кабинете, Эрен то и дело проваливался в беспокойный бредовый сон, где вечно видел непроглядный лес Глуши, из которого все не мог выбраться. Редкие моменты сознания расцветали печальной серостью раскосых глаз и белых ладоней, что снова и снова протирали раны от крови и гноя, накладывали повязки и смачивали лоб холодной водой. Он понятия не имел, как часто они с мамой сменялись, но казалось, что в каждое свое пробуждение видел Микасу, одну или с матерью. Очередное пробуждение из вязкого бреда спровоцировал монотонный шум снаружи и гвалт голосов. Он испуганно встрепенулся, машинально пытаясь подняться, но ладонь Микасы мягко надавила на плечо, укладывая обратно. Она не выглядела удивленной этим шумом — лишь печальной и даже слишком спокойной, словно ждала этого. — Микаса… — Тщ, — она качнула головой и снова утопила в миске с чистой водой тряпку, которую клала ему на лоб. — Тебе нужно побольше отдыхать. — Мне кажется, — хрипло начал он, силясь криво усмехнуться, — я помру быстрее, чем успею устать от лежания на кровати. Микаса подняла непонятный взгляд на его лицо, и совсем не мог понять, почему так глядит на него. Со двора, откуда в кабинет через окно проникал мерцающий свет зажженных факелов, доносились крики и едва ли не звериное рычание обезумевшей толпы. С трудом он разобрал лишь одно. Грязная язычница. Не добили. Расплата за грех. Если бы были силы, проломил бы себе лоб от их идиотизма. Они всерьез считали, что беды деревни связаны с проживанием в ней язычницы из племени, которое жестоко убили год назад. И, похоже, собирались принести ее в жертву в обмен на милость бога. — Здорово, — закашлялся Эрен, обессилено откидываясь на сырую подушку, едва различая силуэт Микасы в рыжей полутьме. — Я помру в своем дерьме, а ты в костре наших праведников. Что только они собираются делать, если это не сработает? — почему-то это казалось действительно смешным, но сил на смех не хватало. — Не пори чушь. Мы не умрем, — тихо возразила Микаса и мягко приподняла его голову, уложил ладонь под затылок. — Давай, тебе нужно больше пить, — прохладная влага коснулась пересохших губ, но и он, и руки Микасы вздрогнули, когда снаружи что-то глухо взорвалось. Был бы дома отец, или был бы сам Эрен постарше, деревенские не вели бы себя так смело. Но снаружи свою «приемную дочь» защищала только Карла, и от этого становилось до одури жутко. Он сам не мог сделать ничего. А женский голос снаружи надрывался, призывая людей к благоразумию, пока те продолжали крушить двор с требовании выдать «мерзкую тварь», в которой не видели никакого ребенка. — Тебе надо бежать, — тихо прохрипел Эрен, с трудом перехватив узкую ладонь, а с ней и взгляд серых глаз. Он едва осознавал собственные слова. — Тебя поймают и убьют, или будут долго пытать. Отец с матерью не смогут защитить, а я все равно… — он слабо усмехнулся. — Один понедельник, обосраться и в могилу. Микаса молчала. Мать снаружи надрывалась, объясняя, что ее родной сын болен той же заразой, и «грязной язычнице» не было никакого смысла насылать жуткую болезнь еще и на своего спасителя. Узкая белая ладонь вдруг легла на его щеку, осторожно погладила под глазом, и Эрен замер, даже дышать перестал. И в нормальном состоянии бы с трудом понял этот странный жест, а уж теперь — совсем потерялся. — Я тебя вытащу. И поговорю с ними, — она уже приподнялась, когда он нашел в себе последние силы перехватить ее запястье слабеющей рукой. — Сдурела… Не ходи, — даже намека на желаемую твердость не прозвучало. Микаса, помедлив, мягко отцепила его пальцы от себя и склонилась. Эрен успел только округлить глаза, когда теплые губы невесомо коснулись мокрого лба вместе с едва различимым «спи», которое словно по волшебству отправило его в вязкую темноту. В очередной раз он проснулся, чтобы увидеть уже заплаканную мать возле кровати. Она держалась молодцом, но дрожь в руках унять не могла, как ни пыталась. Он уже начал бояться самого худшего, со слабыми стонами заметавшись на сырой простыне, когда она остановила его и попыталась успокоить. Оказалось, проспал два дня. Оказалось, что в тот вечер Микаса действительно вышла к деревенским, что пришли с вилами и факелами. Вышла одна, безоружная, заслонив собой Карлу, и никто не посмел подойти ближе. Она сказала, что знает способ спасти деревню, но взамен и они должны пообещать что-то стоящее. Эрен соображал слишком туго из-за одолевшей лихорадки, но даже его размякший мозг оказался способен понять. Микаса могла знать, что это за зараза с самого начала. Она могла намеренно ждать, пока жители сами окажутся в положении жертвы, нуждающейся в ее помощи. Она ждала, чтобы попросить взамен на эту помощь нечто, что не могла получить просто так. Он ведь видел, что несколько ночей она что-то делала на заднем дворе с травами и огнем, а затем находил странные символы под своей кроватью и постелью родителей. Получалось, она пыталась защитить только своих (и не совсем успешно), но в остальном — просто ждала. Все это время он не видел в ней никакого намека на злобную ведьму. Но после рассказа матери… только уверился в этом. Она вела себя как лишенный всего человек, который был вынужден сражаться самыми грязными способами в новом мире, в который ее так просто выплюнули. И все же было в этом нечто жуткое… «Он совсем слаб, почти не ест», — в один из вечеров он уже был не в состоянии даже открыть глаза, и отец обратился лишь далеким голосом и широкой ладонью на пылающем лбу. Под веками алело всполохами алого и рыжего, и он был уверен, что отправляется в ад. Потому что умирал. «Позвольте помочь ему», — и этот призрачный девичий голос, потусторонний, низковатый и зловеще спокойный сопровождал каждый его шаг в непроглядную тьму преисподней. Она вела его к Дьяволу. «Микаса… — лишь тяжелый вздох, глухой шорох, плеск воды. — Не пойми меня неправильно. Но ты ведь не врач. Я человек науки, и… я не могу полагаться на то, в чем нет доказательства». «В боге нет доказательств, но вы продолжаете верить», — голос напоминал о боге, которого он отверг в тот самый момент, когда взял ее за руку в лесу. Отец, все еще стоящий на самой верхней ступени преисподней, молчал, колебался, держался за правильность и праведность, лишь бы не поверить ей и не скатиться следом за сыном. «Я ведь не просто так ходил к вам в поселение. Я врач, и если даже я…» «Мало болезней можно вылечить колдовством. Но есть и те, которые не по силам ни одной медицине и ни одному врачу. Вы ведь знаете, о чем я. Вас уже вытаскивали с того света такие, как я». Его отец понесся вниз по каменной лестнице прямо в ад, ломая себе кости. Он уже был повязан темной клятвой с языческими богами, у которых выторговал себе эту жизнь после кровопролитного боя. Но он явно не желал той же участи своему сыну. «Хорошо, — каменной плитой разбилось где-то в глубине адской пучины. — Допустим, я соглашусь. Что тогда?» «Тогда, если все получится, я помогу остальной деревне. Тем, кто еще не смертельно болен». «А если не получится?» Его слабые ноги замерли на каменных ступенях, уже обожженных языками адского пламени. Голос молчал. «Тогда он умрет, и вы отдадите меня вашим праведникам, чтобы сожгли на костре. Я не буду сопротивляться». «Откуда такая самоотверженность?» «Это не самоотверженность. Я просто знаю, что не ошибаюсь». В своем путешествии в на самую глубину адской пучины, где его слабое чахлое тело уже готовы были принять жадные до плоти демоны, Эрен едва понимал, о чем говорили домочадцы. Не понимал и позднее, когда за сомкнутыми веками после ночи терзаний в юдоли мрака и вечных мучений, где пространство дрожало кровью и огнем, а отовсюду раздавались надрывные крики гибнущих людей и монотонный гул шагов легионов Дьявола, забрезжил бледный свет. В этом свету снова раздавался плеск воды, а материнский голос тихо говорил о чем-то, смачивая его обожженную кожу, заставляя попить и поесть. Голос рассказывал, что Гриша и Микаса отправились в лес; что Микасе понадобилось вернуться туда, чтобы найти что-то, что спасет всех их. Но она обязательно вернется, и тогда Эрену точно станет лучше. Он уже не был в этом уверен — он не мог даже вспомнить, как эта самая Микаса выглядела, только какие-то смутные очертания, которые расплывались за новыми бредовыми образами в голове. Он не мог разглядеть в своей памяти даже собственную мать: под сомкнутыми веками сновали лишь обезображенные громадные тела из оголенного мяса и крови; они маршировали по аду, оставляя после себя выжженную землю и обугленные черные кости. И Бог смотрел на все происходящее с неизъяснимым равнодушием, как бы оглушительно ни раздавались вопли его страждущих детей. Бог оставался глух и нем. Робкий проблеск света и сознания вновь сменился приступом бредовой лихорадки и желанием содрать с себя заживо кожу, едва в темноте за сомкнутыми веками снова забрезжил рыжеватый отсвет жадного зева адской пучины. То тут, то там глухо стучало, словно ударяли друг о друга кости. Кто-то смотрел на него так интенсивно, что хотелось сжаться в комок. А затем чьи-то холодные мокрые ладони коснулись раскаленной окровавленной кожи и сняли что-то с шеи. Он задергался, словно червяк, когда нательный крестик исчез с груди, повинуясь чужим рукам, но в ответ услышал лишь знакомое «тише» зловеще спокойным голосом. Голосом, который словно лишил сил сопротивляться и двигаться. И тогда понял: он уже в аду, спасения нет. Налитые тяжестью веки с трудом приподнялись, лишь чтобы его тело сковал леденящий кровь ужас. Лицо, знакомое слишком смутно, чтобы мог вспомнить, отвернуто к дрожащему огню. Вся белая кожа испещрена странными символами, словно начертанными углем; вязь черных знаков укрывала тонкие руки и запачканные красным пальцы. Он с трудом осознал с очередным слабым вдохом ноющей от боли грудью — в разгоряченном вязком воздухе просто безумно пахло кровью и горелыми травами, от которых сознание будто еще больше мутилось. Все пространство пришло в движение — кривые тени предметов дрожали на бревенчатых стенах, снаружи хлестал дождь, раздавался протяжный скрип. И рядом — ни души, только она и жуткая тень на стене, что словно вырастала из ее тела жутким черным силуэтом. Это был конец, у него действительно нет ни единого шанса на спасение от расплаты за грехи. Эрен с трудом сглотнул, оглушенный частым стуком своего сердца, но что-то заставляло продолжать глядеть, несмотря на животный ужас и желание унестись куда подальше. Белые ладони быстро орудовали небольшим кинжалом, обвязанным шнурком и бусинами, в которых с трудом признал чьи-то зубы. Потемневшее обожженное лезвие крошило незнакомые травы, те отправлялись в огонь, и пламя вспыхивало глухим хлопком и столбом дыма, дурманя голову еще сильнее. Он отключился буквально на пару мгновений, а в костер уже приземлилось какое-то мертвое маленькое животное, то ли грызун, то ли птица, и запахло жженой плотью. — Что… — Тише, — она безапелляционно прижала палец к его губам, и Эрен замер, слишком явно ощущая отпечаток крови на коже. Затошнило. Отросшие черные волосы почти закрыли ее лицо, когда принялась чертить углем неразборчивые символы прямо на половицах, где он внезапно обнаружил себя вместо кровати. Ее шепот змеиным шипением проникал под кожу, и нестерпимо сильно хотелось помыться, но не мог даже пальцем пошевелить. В густом жарком воздухе мелькнуло темное лезвие, полоснуло по середине узкой ладони — он машинально вздрогнул и зажмурился, а, когда раскрыл глаза, она уже оставляла кровавые отпечатки на угольных знаках, затем на своем лице и шее. Он был не в силах сопротивляться, когда непривычно горячая ладонь коснулась его лица, оставила липкий багровый след, спустилась на мокрую грудь и живот, смешивая пот и кровь. Тишина оглушала, словно оказался на самом дне глубокого озера, где все звуки словно исчезли. Она вынула из-за спины странный предмет — самодельную паршивую куклу из соломы и бинтов — долго крутила в ладонях, что-то нашептывая в нее, пока вдруг не провела ею по его вновь дрогнувшему телу, и уже самый настоящий болезненный рык вырвался сквозь зубы: касаясь кровоточащих язв, кукла оставляла ожоги адской боли, и хотелось биться в конвульсиях, лишь бы согнать это жуткое ощущение, но все еще не мог пошевелиться. Оставалось только выгибаться и часто дышать, жмуря глаза от боли и хватать сухими губами воздух. Она взяла его кровь, это конец. — Все будет хорошо, — прошептал зловеще тихий и спокойный голос прежде, чем на его глаза опустился отрез красной ткани, лишая зрения. Только краем глаза, словно напоследок то ли увидел, то ли почувствовал, как в опустившуюся на пол куклу с размаху вонзился кинжал. С приступом адской боли и быстрым неразборчивым бормотанием совсем не человеческим голосом он вновь погрузился в густое темное небытие… Произошедшее в лаборатории отца парой дней ранее действительно было лихорадочным бредом. По крайней мере, был свято уверен в этом, когда проснулся в своей постели от метивших в глаза солнечных лучей. Он лежал неподвижно несколько минут, прокручивая в памяти все обрывки образов, что сновали в голове фрагментами то ли снов, то ли увиденных в бреду иллюзий. Все кошмары прошедших недель развеялись вместе с жуткими язвами на его коже. Словно и не бывало. От жуткой болезни остался лишь упадок сил, голод и жажда, которые, тем не менее, не помешали ему сесть на кровати, а затем и вовсе спустить стопы на пол. За окном под косыми яркими лучами уже искрились снежинки первого снегопада. Значит, только начинался ноябрь. Хотел уже было пойти вниз, чтобы оповестить родственников, что перспектива его окочуривания оказалась слишком преувеличена, как снова замер. Он был не один, но тело на второй кровати лежало столь неподвижно и неслышно, словно вовсе не было живым. Только по едва различимому движению острых плеч понял, что девчонка жива. Микаса лежала на спине, раскинув руки так, словно упала замертво, едва дошла до постели. Она выглядела бледнее обычного, под глазами пролегли лиловые тени, тело снова казалось худым и слабым. Его взгляд замер на правой ладони, и Эрен тяжело сглотнул — на белом бинте, перевязавшем ее поперек, выступило засохшее красное пятно. По спине прокатился ужас — не все из тех кошмаров ему привиделось. Ладони сами собой взлетели к груди, чтобы с удивлением обхватить снова висящий на шее крестик, который носил с самого детства. Значит, что бы она ни сделала, это спасло ему жизнь. И это спасение было совсем не божественной силой. Но на этом все не закончилось. Жуткий мор продолжал выкашивать деревенских жителей, и уже от матери Эрен узнал, что Микаса пообещала помочь тем, кого еще можно было спасти. Это был первый и единственный раз, когда на собрание совета старейших, главы деревни и священнослужителей была приведена язычница, о которой так старательно пытались забыть весь год. Она потребовала неприкосновенности для своей новой семьи, самой себя и имени, которое ей дали родители. Церковь резко осудила саму возможность подобных обсуждений, но доведенные до отчаяния жители со скрипом решили пойти на «сделку с дьяволом». Микаса разыграла целую ритуальную церемонию с поиском и приготовлением снадобья, состав которого держался в величайшем секрете от деревенских, перед нервными взглядами которых, показательно закрыв двери пустого амбара, она жгла костер, произносила непонятные заклинания и что-то делала с черепами животных. Очень многие порывались остановить святотатства, схватить ее и выкинуть из деревни, если не сжечь как грязную ведьму, но вид единственного вернувшегося из мертвых жителя деревни, Эрена, что наблюдал за происходящим с остальными, слегка охлаждал их пыл. Он сам прекрасно понимал, что Микаса занимается самым обычным фарсом. Ягоды и травы для снадобья они искали вместе с отцом в самый обычный день, отлучившись в лес; отец достаточно легко понял, какие именно свойства растений могут помочь с лихорадкой, которая была незнакома для деревни, но Микаса продолжала делать из этого неведомое таинство. Понятно зачем, потому и не торопился мешать и разубеждать поверивших в происходящее жителей. Он бы вовсе разуверился в том, что Микаса обладала какими-то знаниями и способностями, если бы не его собственный случай. Он ведь действительно умирал. И она, в свою очередь, собиралась лечить травками и ягодками только тех, кто заболел недавно. Получается, его одного она действительно вернула с того света. Приготовленное снадобье принимали неохотно, косясь с недоверием. Потому семейство Гриши Йегера взяло на себя смелость первыми принять его хотя бы для профилактики, затем семья совсем недавно заразившегося старика Арлерта и Армина. Постепенно сломались и остальные жители, страшившиеся смерти больше, чем идей маленькой язычницы. Упорствовали только служители церкви, предпочитавшие смерть лечению подобным богомерзким способом. И тем не менее, после многих потерь, сильно пошатнувших численность деревни, неведомая хворь отступила. Уже в середине декабря не было зафиксировано ни одного случая заражения. Предводителем деревни было принято решение загладить вину перед обозлившимся духом Глуши, которого, как оказалось, не пронимали их регулярные молитвы и подношения богу. Решили каждые полгода, помимо отрядов воинов, отправлять одну человеческую жертву в Глушь, из тех, кто неизлечимо болен или повинен в тяжких грехах (убийствах и прочем насилии), чтобы дух мог утолить свой голод. Человечности в этом решении было не найти, но иного пути отчаявшиеся люди не видели. Не облегчала новую бытность деревни и Микаса. В попытке обезопасить себя и свою «приемную семью» она прямым текстом пригрозила предводителю, что нашлет страшную лихорадку и прочие беды на деревню снова, если данное ей слово будет нарушено. Эрен не знал, что и думать. Впервые за многие месяцы совместной жизни он словно увидел ее настоящую, какую и боялись деревенские жители, воображая жутких обитателей Глуши. Он точно знал, что хворь — не ее рук дело, но ей было вовсе не жаль погибших, словно таким образом хотя бы для себя она уровняла счет. С Нового года все в деревне переменилось, и, празднуя в семейном кругу с приглашенными Арлертами, все ощущали странное напряжение в холодном воздухе. Словно отныне все не будет так, как прежде. Их мир впервые настолько тесно соприкоснулся с темными злыми силами и был спасен жутким первобытным колдовством, и все это лишь доказывало: Бог не в состоянии защитить своих детей от очень многих вещей, а значит их обычная жизнь отныне изменится навсегда. Шквалистый ветер разметал все детали кропотливо выстроенной мозаики, и им явно еще придется столкнуться с последствиями принятых решений. Служители церкви говорили, что деревня столкнется с гневом бога, ибо не смогла пройти испытание своей веры этой жуткой хворью. Радовало лишь одно: Микаса больше не была вынуждена скрываться от внешнего мира в доме Йегеров. Теперь ее отпускали на рынок одну, она часто выходила на прогулки далеко от дома, и никто из жителей не смел высказать вслух недовольства. Страх перед ее силой стал слишком реальным. *** — Эй, цыганочка! Погадай на судьбу, а я тебе ручку позолочу, — раскатилось вальяжным голосом с улицы. Эрен почти проклянул себя за ту поспешность, с которой, чертыхнувшись, вернул меч в ножны, а сам понесся к забору, чтобы как самый настоящий малолетний придурок подглядеть через щель. Не ошибся в своих догадках: чертова каланча Кирштайн снова со своими шуточками, увязался следом за Микасой, пока та ходила к колодцу. Ее он разглядел не сразу, пришлось слегка повертеться, чтобы в поле зрения попала высокая стройная фигура в черном сарафане. Упрятанные в красные рукава рубахи руки с удивительной легкостью придерживали коромысло с двумя наполненными ведрами. — Проживешь до пятидесяти сопьешься, — с легкой улыбкой ответила она, обернувшись через плечо. Эрен поджал губы, не разглядывая тени враждебности на ее лице. — Золото оставь себе. Пригодится на лечение. — Ну как ты жестока, цыганочка! — с наигранным возмущением закудахтал Жан и принялся снова выплясывать перед ней, мешая пройти. — Сдается мне, то ли не видишь ты, то ли врешь специально. Мне год тому назад бабка местная нагадала, что в тридцать уже капитаном буду и мужем чернобровой да черноволосой. — А потом пятьдесят и смерть от алкоголизма, — уверенно кивнула она. — Если такова расплата… — он театрально прижал ладонь к груди. Эрен стиснул зубы, уже откровенно злясь, что она не посылает его куда подальше с этими убогими заигрываниями. Он ведь сам три года назад шипел ей вслед это противное «языческое отродье», а в последние пару лет здорово переобулся. Бесило даже думать о причине. — Зря бранишь меня, цыганочка. Я для тебя, может, все сделать готов. Проси чего душе угодно — великодушно провозгласил он, встав перед ней, и Эрен снова мысленно обматерил его. В свои семнадцать Жан уже был под два метра ростом, и, вполне успешно занимаясь в отряде молодых воинов вместе с Йегером и остальными приятелями, обзавелся неплохой формой. А индюком напыщенным был с самого детства, на что девчонки удивительно легко клевали. Оно и понятно — девчонки же, только с Микасой это явно не должно было работать. На это он принципиально надеялся. Девушка, словно прочитав его мысли, остановилась всего в шаге от горделиво выпяченной груди Жана, но вместо того, чтобы послать подальше острым языком, вдруг странно усмехнулась и склонила голову на бок. — Так уж и все? — снова этот непонятный голос, который он изредка слышал от нее, испытывая странную слабость в коленях. Кирштайн широко улыбнулся, не препятствуя узкой ладони, что невесомо легла на его грудь. — Все, цыганочка. — Что ж, — протянула она, будто невзначай поправляя воротник его рубахи под курткой, — тогда сшей мне рубашку изо льна, но без единого стежка. — Чего? — И выстирай в колодце, где никогда не бывало воды. А дом нам построй на акре земли, что между песчаным берегом и соленым озером. — Шутишь со мной? — насупился он. Микаса помедлила, глядя ему прямо в глаза, а затем вдруг нырнула ладонью под его ворот и крепко сжала найденный крестик. Жан вздрогнул, округлив глаза. — Тогда, может, отдашь мне свою душу? Оставь своего бога и отдай, — Жан неловко попятился, пялясь в хищные глаза державшей его крест Микасы. — Отдай. — Я… — он запнулся, когда узкая ладонь резко раскрылась, выпуская его, и поспешил спрятать крест под рубаху. — Я потом как-нибудь… — Отдашь? — усмехнулась Микаса обычным голосом, поправляя коромысло. — Зайду, — брякнул Жан и, натянуто улыбнувшись, поспешил скрыться меж соседских домов. Эрен прикрыл глаза, прижавшись спиной к забору, и шумно выдохнул. Отвязался слизняк, можно продолжать тренировки. Куда более воодушевленный, снова прошел на задний двор дома, где устроил себе тренировочную площадку, чтобы не терять навыки и в дни, когда не было занятий, и снова вынул меч из ножен. Ноги заняли выученную стойку, дыхание вновь замедлилось перед новой связкой. По правде, сам не хотел себе признаваться, что в последние года полтора ситуация с Микасой начала слишком сильно бесить. По началу оба, и он, и Армин, радовались, что деревенские детишки, наконец, отъебались от нее, перестали кричать гадости вслед и задирать. Разбить пару носов Эрен был никогда не прочь, но Армину в подобных драках доставалось нехило, да и Леви потом наказывал за отсутствие дисциплины. Потому когда от нее отстали — смогли выдохнуть. Но ненадолго. Сначала выдал Армин. Сказал как-то раз, когда всем скопом (он, Эрен, бритоголовый Констанс Спрингер из фермерской семьи, Саша Браус из семьи охотников, напыщенный Кирштайн, сынок торговца, и Криста Ленц, дочка предводителя) проводили очередной летний день в поздних гулянках, что Микаса неплохо вливается в общество. По крайней мере, в их компанию. Близко дружить никто не стремился, но шарахаться тоже перестали. И впору было радоваться. Но почему-то допущение Армина, что Микаса сможет хорошо дружить с другими, отдалось волной страха и обиды. Разумеется, не была птичкой, которую мог заграбастать одному себе, но и мысль, что однажды он станет ей просто не нужным ни как друг, ни как кто-то еще, отдавала горечью. Затем поддала еще и мама своим этим «какой наша Микаса красавицей выросла». В привычном течении дней он как-то не акцентировал внимания на том, что Микаса оставалась девушкой, уже достаточно взрослой и, как оказалось, достаточно привлекательной, особенно для тех, кого необычность ее внешности не только пугала, но и будоражила. Если два-три года назад он с разной степенью успешности гонял от нее обидчиков с их дерьмовыми оскорблениями и попытками закидать грязью, то теперь отгонять приходилось уже незадачливых ухажеров. Те, к счастью, боялись лишний раз напирать, но все-таки вились куда больше прежнего. Армин повторял, что Эрену просто чудится, и все мужики в деревне слишком боятся Микасу, чтобы виться за ней, но он же не слепой, он все видел прекрасно. Ей уже было восемнадцать — опасный возраст, в который многие родители начинали суетиться с поиском пары своим отпрыскам, если те сами не телились. Слава богу, мать с отцом не придерживались идеи плодиться и размножаться как можно раньше, и ни с кем ее не сватали. Но было еще кое-что. Об этом был вынужден вспоминать слишком часто. Это же становилось причиной многих обидных слов, которые бросал Микасе в пылу злости. Она оказалась до омерзения умелой ученицей почти во всем. Отец лихо взял ее в оборот, чтобы учить всяким медицинским премудростям на пару с Армином. Леви уже третий год являлся ее личным наставником наравне с Кеннетом, который уже отошел от обучения, но сделал исключение для девчонки-язычницы. Эрен понятия не имел, к чему они ее готовили, но от осознания ее навыков владения холодным оружием становилось натурально дурно. При том, что сам был не то чтобы сильно отстающим в отряде молодых воинов, но прекрасно понимал, что против нее не выстоит (что регулярно и доказывалось при попытках провести тренировку вдвоем во дворе). И, черт возьми, они с Армином на фоне Микасы выглядели как два несчастных шкета, и если Арлерта это, казалось, вообще не заботило, то Эрен едва сдерживал ревущую внутри злость. Бесило, что приходится смотреть на нее снизу вверх; бесило, что на ее фоне выглядит еще младше своих лет; бесило, что принимали и даже вслух имели наглость называть его ее младшим братом (от одной мысли еще и тошнило); бесило, что он однажды спас ее от гибели в детстве, а теперь ей не то что его защита не нужна, так словно это с ним нужно нянчиться как с малолетним идиотом. Еще и это постоянное напоминание, что она более умелый воин по сравнению с ним, хотя — девчонка, которой это вообще делать не положено. Она и солдатом становиться не хотела, сама говорила, что не стала бы, если б был выбор. Вечная злость и раздражение выливались в самые неприятные последствия. Леви порой нарадоваться не мог, что подопечный из кожи вон лезет, чтобы показать себя, но наказывал за излишнюю эмоциональность. А с Микасой и вовсе стали проводить куда меньше времени: на ночь она уходила в пристройку под лабораторию и кабинет отца, который устроил себе новое место в подвале дома. Родители посчитали, что взрослеющим детям не слишком хорошо будет спать в одной комнате. — Нетвердо стоишь, — Эрен сердито сдул со лба челку, расслышав тихий комментарий прошедшей мимо Микасы с треклятыми ведрами. Лучше бы хозяйством занималась, как остальные, а не с мечами носилась втроем с этими ненормальными. — Я не просил совета, — огрызнулся Эрен и сделал очередной выпад, чуть не нырнув следом за мечом, словно подтверждая правдивость ее замечания. — Задняя нога должна следовать за направлением острия, — добавила Микаса, будто невзначай, наполняя водой бочки для полива огорода матери. — Вас Леви не учит этому? — Это тебя он не пойми чему учит, — рыкнул Эрен и уже было сделал переход по квадрату, когда его ногу что-то подсекло под коленом, и, не удержав равновесия, почти шлепнулся на землю, если бы вовремя не уставил меч в землю. Микаса с трудом скрывала озорную улыбку, держа в руке коромысло, которым сделала подсечку. — Восемнадцать лет девке, а ведешь себя как мелкая девчонка! — возмущенно выпалил Эрен, тут же краснея из-за рванувшего вверх петухом голоса. — Зато ты ведешь себя очень взросло, — закивала она. — Я тебе тренироваться не мешаю. — Я наоборот хотела помочь. — Если мне понадобится помощь, я скажу, — буркнул он, убирая меч в ножны. Блять, да он у нее даже меч был длиннее, целый цвайхендер, а им выдавали кацбальгеры, настоящие огрызки. — Шла бы вон лучше дальше глазки строила этому идиоту. Он только рад будет. Микаса поджала губы, пряча усмешку. — А ты что, ревнуешь? — Заняться мне больше нечем! — фыркнул Эрен и поспешил отвернуться, чтобы направиться домой. — Я ж твой глупый младший брат, если верить всем вокруг. Просто вляпаешься, а нам потом расхлебывать. — Вляпаюсь? — Да он тебя как только ни называл раньше, а ты… Да все они! — все же не выдержал он, обернувшись обратно. Микаса поглядела непонятным взглядом, в котором уже не было усмешки. — Люди могут меняться, мы раньше тоже… — Боже, — он закатил глаза, воздев руки к небу. — С тобой в последнее время просто невозможно разговаривать. Все, я ушел. — Как и с тобой! В череде новых дней постепенного взросления лелеял в себе лишь одну мысль: однажды, очень скоро, едва ему стукнет восемнадцать, он сможет отправиться на год с отрядом в настоящий военный поход, боевое крещение молодых бойцов, а после него уже не придется думать ни о деревенских идиотах, ни о Микасе с ее дурацкими ужимками. Всего два года перетерпеть, и мир из унылой серой деревни станет чередой походов, неизведанных далей, славных побед в сражениях, а изредка и пиров с боевыми товарищи по обе руки от себя. Главное, чтобы дома ничего не случилось, пока он будет в разъездах. В последнее время по деревне ходили недобрые слухи, мол, жертву на откуп для духа леса будут выбирать жеребьевкой, как направит божья длань, а не по соображениям логики, ведь никто, даже самый старый и безнадежно больной, оказалось, не хотел отправляться в лапы дьявола добровольно. Он не раз думал, что его семье могут отомстить подобным образом за нарушение божьих законов, за которое церковь так и не простила. Но едва ли он сможет помочь чем-то, оставаясь рядом с ними хилым юнцом с огромными амбициями. Но если сможет стать настоящим воином и получить звание, оно и статус отца смогут обеспечить семье большую защиту… — Спрингер, это задница. — А? У меня? Конни издал глухой задушенный звук, когда крепкий захват за шею перекинул его в воздухе и приземлил на землю. В взметнувшейся пыли оба принялись откашливаться, пока Леви брезгливо махал перед носом платком с каким-то маслом. Эрен, шумно выдохнув, подал ладонь кряхтящему Конни и выжидательно уставился на Леви. — Ну? — с нажимом произнес он, ожидая вердикт наставника. Тот вздернул бровь. — Что «ну»? Лошадей сегодня не погоняем. — Как вам? — Недурно, — сдержанно заметил Леви и убрал платок в карман. — Кулаками ты махать умеешь гораздо лучше, чем оружием. А тебе, Спрингер, стоит, наконец, разобраться со своими конечностями. Пометь, где правая и левая, чтобы не шлепаться на землю в простейших боях, — Конни стыдливо опустил бритую голову, зыркнув на Эрена. Тот продолжал пялиться на Леви, не испытывая даже доли того воодушевления, которое должно было возникнут от его… положительной оценки. — На сегодня оба свободны. Помойтесь бога ради, иначе ангелы с хлябей небесных попадают. Конни с готовностью отдал честь, и Леви развернулся, чтобы идти к остальным парам на спарринге, когда Эрен, отмерев, поспешил следом. — Это все? — Яснее выражайся. Я не собираюсь тратить время на ребусы. — Просто «недурно»? — За похвалой и поглаживаниями иди к маме или девчонке, если таковая есть, — оба резко затормозили, когда на землю с протяжным воем приземлился Армин, тут же потонув в облаке пыли. Веснушчатый Марко, такой же добродушный и хилый, вытянулся по струнке. — Арлерт, жив? — из облака пыли поднялся оттопыренный большой палец. — Ясно. Полегче, Ботт, его мозги нам куда важнее физической подготовки. Леви незамедлительно прошествовал далее, и Эрен почти упустил его из виду, когда задержался подать руку лучшему другу и поставить того на ноги. — Да мне не похвала нужна, — поравнявшись с наставником, продолжил Эрен. — Я просто хочу знать, что у меня действительно что-то получается. По вашим комментариям, ни черта не поймешь. — Пока не получаешь выговор или сапогом по роже — считай, что все делаешь правильно, — обогнув Жана, которому прилетело в ухо от Томаса, проговорил Леви, явно заканчивая разговор. Эрен упрямо последовал за ним прочь с тренировочной площадки, удивляясь, как этот низкорослый мужчина умудрялся так быстро ходить. Вдруг он замер и резко развернулся, вынудив с трудом затормозить. — Тебе за… — Какая программа обучения у Микасы? — вдруг выпалил он. — Почему мы тратим время на какой-то бред, который может не спасти в реальном сражении, а она… — Потому что Микаса старше и куда способнее, — Эрен раздраженно стиснул зубы, распаляясь еще больше в своей злости. — Тебе из-за этого крышу рвет уже два месяца? — Я просто не понимаю, какого черта девчонка… — Леви вдруг сделал большой шаг вперед, оттеснив его назад. — Такого, что эта девчонка, как и я, как и Кеннет, по первому приказу отправится в самую гущу сражения за Князя. Таких растят на убой. Мы должны убить побольше прежде, чем сдохнуть. Мы лишены права на обычную жизнь. Она вряд ли доживет до старости, у нее не будет детей, ее никто не возьмет замуж. Она здесь живет как оружие, которое однажды послужит для своей цели. Эрен молча хлопал глазами, глядя в мрачное лицо Леви. Это не было новостью, но впервые услышал от кого-то всю перспективу дальнейшей жизни девчонки, которую однажды притащил из леса и по сути обрек на безрадостное рабское существование в служении людям, которые считали ее богомерзким созданием. — П-почему никто замуж не возьмет? — вдруг вырвалось само собой, словно это было самым важным. По сути, это бы обеспечило ей хоть какую-то защиту от описанной Леви перспективы. — За ней постоянно какие-то идиоты вьются. Леви глядел на него несколько мгновений, а затем холодно усмехнулся. — Просто развлечься, не ради женитьбы, — Эрен округлил глаза, оторопев. — Это большой грех. И его точно не простит ни церковь, ни бог. Так что мой тебе совет: сосредоточься на своей жизни и целях, а не завидуй тем, чью ношу ты не сможешь нести. Эрен замер, вглядываясь в стремительно удаляющуюся фигуру бывшего капитана. Внутри впервые за долгое время закололо тревожной тошнотой. *** Два года спустя.

Ой ходить сон коло вікон

А дрімота коло плота

Питається сон дрімоти

А де будем ночувати?

— «Lullaby» — Kvitka Cisyk.

— Давай, Йегер! Я на тебя десятку поставил! На голову щедро вылился поток холодной воды, и все разгоряченную кожу укрыло мурашками. Он замотал головой, забрызгав стоявших совсем рядом. В гвалте криков было сложно разобрать хоть одно четкое слово. Наконец, сплюнув кровь от разбитой губы, выпрямился. — Давай, брат, — раздалось голосом Жана сбоку. Он и лил воду ему на голову во время короткого перерыва. А Армин куда-то запропастился. Потом разыщет, были дела поважнее. Шмыгнув носом, ударил друг о друга кулаками, щедро обмотанными бинтами. Здоровый идиот с распухшим носом напротив принялся скалить окровавленные зубы, словно намеренно пытаясь раззадорить, чтобы потерял бдительность. Но слава богу, к своим восемнадцати он, наконец, научился отодвигать эмоции в сторону, как и требовал Леви. Встав в стойку, принялся осторожно приближаться к противнику, тот только прыгал на месте; техника у него паршивая, но крупнее раза в два — откормленный боров рыночного торговца, так что приходилось держать ухо востро, чтобы не придавил своими телесами. Первый удар пришелся ему в область переносицы, и боров мгновенно озверел: тут же ринулся вперед, оттеснив в сторону низкого забора импровизированной прямоугольной площадки в заброшенном амбаре. Эрен сгруппировался, защищая голову руками и локтями живот, куда детина все же умудрился несколько раз ударить, обжигая напряженные мышцы огнем. За спиной разорались голоса советчиков указаниями, как и куда бить. Только отвлекали. Улучив момент, когда дыхание Мойсе едва заметно сбилось, вынырнул и рывком оттолкнул от себя, чтобы обрушить сразу несколько ударов на его так кстати открывшуюся грудь и голову. — Ублюдок! — проревел он, так же оттиснутый в сторону противоположного забора, от которого уже не мог отлепиться, весь сжатый в попытке защититься от новых травм. Толпа со всех сторон ревела. Парни со стороны Мойсе матерились, и краем глаза улавливал, что драка начала выходить за пределы площадки, где группы поддержки принялись толкаться уже между собой. Пора было это заканчивать. Свой урок чистоты речи этот боров уже получил, теперь вряд ли станет вякать всякую грязь про Микасу и остальных девчонок. Эрен позволил ему сделать очередной выпад, прошедший мимо головы, чтобы вывернуть его руку за себя и нанести удар точно в челюсть. Брызнула кровь из разбитой губы Мойсе, он вздрогнул и попятился. Осталось добить последним, и… позади вдруг послышалось, словно кто-то окликнул по имени. Едва он обернулся, как в челюсть мгновенно прилетел тяжелый кулак Мойсе, отозвавшись монотонным гулом в ушах и темнотой в глазах. — Блять, — прошипел Эрен, согнувшись и отковыляв в сторону. Мойсе едва стоял на ногах, глаза уже не смотрели, ему бы хватило одного удара, чтобы вырубить его, но едва, проморгавшись от темноты в глазах, занес руку, как запястье что-то задержало. Он резко обернулся назад в мгновенно притихшем амбаре. Кровь из рассеченной брови мешала обзору, но едва увидел строгое бледное лицо, как весь позвоночник прошило разрядом. Узкая ладонь Микасы крепко сжимала его запястье, и почему-то не мог вырваться из ее хватки, так и продолжал стоять с занесенной рукой. А она смотрела с молчаливой укоризной из-под тонких черных бровей, сжав бледные губы. — Довольно. Эрен перевел взгляд на Армина, тут же посылая ему недовольную гримасу. Вот куда запропастился, побежал рассказывать Микасе. По толпе вокруг площадки зазвучали недовольные перешептывания. — Там скоро начнет жеребьевка, — проговорил Армин, обращаясь к остальным. — Лучше всем идти на площадь. Нехотя, но толпа принялась рассасываться, постепенно стекаясь к выходу. Фоном звучали обсуждения прошедшего боя и шорох монет, которые передавали друг другу те, чьи ставки все же сыграли. — Йегер! — Эрен обернулся на Мойсе. Тот указал двумя пальцами на свое горло. — В следующий раз. — Обязательно, — оскалился в ответ, дернувшись вперед, но холодные ладони на плечах удержали на месте. Эрен с раздражением провожал массивную фигуру Мойсе в сторону его приятелей, тут же начавших гадливо скалиться. На собственные же плечи опустилась куртка, которую стянул вместе с рубашкой, что Армин передал ему следом. Шумно вздохнув, Эрен утер ею лицо и шею и поплелся следом за друзьями. На деревню уже успели опуститься сумерки. В объявших пространство тенях укрылись маячки горящих огней факелов и окошек хижин, едва различимо проступали очертания заборов и зданий, вдали растекся последней пурпурной раной закат, напитавшаяся жаром первой сентябрьской недели земля испускала дух. В воздухе пахло ранним призраком сырости, земли и прелой листвы, принесенных с далеких гор, пахло гарью от костров. Первая осень, вторую половину которой он проведет в совершенно незнакомом месте вдали от близких. Армин и Микаса шли чуть впереди, что-то негромко обсуждая между собой. К площади постепенно стягивались и другие жители деревни, чтобы вскорости обступить пятачок земли, с которого теперь каждые полгода объявляли, кого отправят на корм дьяволу по воле господа. Эрен угрюмо покосился на остальных жителей, что стекались к месту собраний так спокойно, будто на нем не оборвется прямо сейчас чья-то жизнь. Он не мог даже представить, что будет делать, если услышит имя мамы, Микасы, Армина или отца, и пока все идеи оставались только в его голове. Им везло. Но все могло измениться. Богу, по большей части было не до этих разборок, а власть имущим деревни было куда выгоднее избавиться от ненужных людей или показательно наказать тех, кто слишком много высовывается. Армин задавал слишком много неудобных вопросов о боге, соседних странах и лесе, совершенно не фильтруя свою речь при тех, кому его прозорливость могла не понравиться. Микаса все еще была язычницей, которую приняло в свою семью семейство, так и не прощенное церковью. А сам Эрен, нарушая правила, уже три раза отказал родителям троих девушек, которых пытались засватать, едва и ему, и им стукнуло восемнадцать. Одной из них как назло оказалась Криста, которая сама была не в восторге от подобной перспективы и явно выдохнула после отказа, но ее отец одарил весьма красноречивым взглядом. Это могло навлечь беду. Эрен неловко запнулся, слишком поздно осознав, что уже некоторое время задумчиво пялится на покачивающиеся под темной юбкой бедра впереди. Микаса обернулась на звук, огрев недобрым взглядом. Пришлось поравняться с друзьями под прицелом недовольных серых глаз. — Не прижимайся, — вдруг тихо бросила она, скользнув странным взглядом под его туловищу, все еще обнаженному под накинутой курткой. — От тебя не розами пахнет. — Да что ты, — фыркнул в ответ, все же слегка отойдя. — Тебе действительно некуда энергию девать? — деловито спросила она тоном, который он терпеть не мог. Эрен закатил глаза. — Или раздумал поступать в солдаты и отправляться в поход? — С чего бы? — С того, что эти бои без правил до добра не доведут. — Да он меня едва покарябал, — отмахнулся Эрен, не горя желанием представлять свое лицо. Торс и так ломило от тяжелых кулачищ этого идиота. — Глупость какая, — фыркнула Микаса. — Так колошматить друг друга просто для забавы, и чтобы деревенские дурачки денег срубили. — Это было за дело. Он заслужил, дерьмо всякое говорил, про тебя в том числе, — угрюмо проговорил Эрен, бросив предупредительный взгляд на Армина, что готов был уже выдать очередную информацию, которую Микасе знать было не нужно. — И что же такое он сказал? — хмыкнула она. Эрен упрямо стиснул зубы, намереваясь молчать. Хватало и заново настигшего чувства ярости и омерзения, едва вспоминал похотливый смех Мойсе и фразу, мол, из лесной язычницы выйдет отличная шлюха, когда она перестанет строить из себя черт знает что и смирится. Омерзительно было от того, что часть правды, которую никто не озвучивал, в его словах была. Ему пришлось повзрослеть, чтобы понять, с какой именно целью вокруг подруги в свое время очень активно вились взрослые парни. И как бы она их не отшивала, к незамужней взрослой и привлекательной женщине, которой она однажды тоже станет, относиться будут вполне определенно. — Ясно, — вздохнула Микаса в ответ на его молчание. — Если ты будешь так реагировать на каждого, кто говорит дерьмо про твоих близких, всей жизни не хватит, чтобы расправиться. — На каждого и не надо. Хватит одного красноречивого примера, — бросил Эрен и чуть ускорил шаг. Сегодня все должно пройти хорошо. Но тревожная грусть грызла изнутри назойливым червем. Уже в октябре он должен будет уехать с отрядом под командованием командира Пиксиса. Именно тогда, когда внутри все внезапно стало протестовать и желать остаться здесь, почему-то. Он вновь машинально покосился на Микасу, что замерла возле него, когда втроем дошли до площади. Тонкие черты изящного профиля, словно из какой-то диковинной книжки о других странах; взмах длинных ресниц, неуловимое движение бледных губ, дрожь длинных черных прядей в бликах пылающих на площади огней, и он уже тонет в серых озерах ее глаз. Смотрели друг друга, пожалуй, слишком долго, чтобы это не стало выглядеть странно, и он нашел в себе силы отвести взгляд первым, пока тот не начал скатываться с ее глаз ниже и бередить голову совсем уж лишними мыслями. Армин рядом с ним неубедительно замаскировал смех под кашель. Эрен только терпеливо прикрыл глаза — башковитый приятель даже здесь оказался прав. Через пять лет, предупреждал, поговорим. Когда все были в сборе, не считая совсем старых и больных, кто и в обычные дни редко выбирался из дому, предводитель поприветствовал собравшихся традиционным вступительным словом. Затем все затихло. В тишине и полутьме трепетали огни на факелах, отражались рыжим отсветом на лицах собравшихся. Предводитель уступил место епископу церкви. Тот занес руку, якобы направляемую господом над расписанным ящиком со всеми именами жителей деревни (или с теми, кому надлежало там быть). Эрен без удовольствия отметил, как ускорилось собственное сердцебиение, а ладонь вдруг сама собой наткнулась на робкое тепло чужой кожи. Тонкие пальцы, дрогнув, обвили его, сжав крепче, чтобы ладони соприкоснулись теснее, и дышать стало сложнее уже не от страха. «Девчонка, которую хотелось бы держать за руку», — лихорадочно пронеслось в мыслях. С другой стороны в локоть вцепился Армин. Собственные глаза выискивали в толпе лица родителей, но безуспешно. Епископ опустил занесенную над головой записку к глазам. — Луиза Копош. Эрен мгновенно выдохнул, машинально крепче сжав ладонь Микасы. Имя выудило из памяти образ молодой слабой девушки, чьи родители пытались засватать свою дочь в прошлом декабре. Семья была бедная, брак с каким-нибудь более состоятельным или хотя бы стоящим на ногах семейством обеспечил бы не только лучшую жизнь для дочери, но и защиту от жеребьевки, пусть церковь и твердила, что решение — от бога, а не от человека. Возможно, согласись он тогда, ее бы не выбрали сейчас. Но и мысли о подобно не возникало. Если и менять эту прогнившую систему, то точно не фиктивными браками. Воинским звание и военным переворотом в дальнейшем — может быть. — Омерзительно, — послышался шепот со стороны Микасы, пустыми глазами глядевшей перед собой. С Луизой она не особенно и общалась, но в последнее время начал подмечать, что даже «грязная язычница» прониклась сочувствием к тем, у кого отнимают жизнь и свободу, прикрываясь высшей волей. Слишком сильно похоже на ее собственную историю. — Идем, — коротко сказал Эрен, не намеренный наблюдать за стенаниями старух и прощанием с молодой жертвой, которая уже вышла к епископу и предводителю, чтобы собравшиеся воздали последние почести ее подвигу. В сторону дома шли почти молча. Только Армин негромко рассказывал, что среди пахарей, каким был и его дед, судачили о следующей жертве жеребьевки и даже делали ставки. На деда Армина, который в последние годы сильно сдал по здоровью, поставили больше всех. Эрен лишь коротко ответил, что дед слишком много о себе думает, хватает и других убогих в деревне. Хотелось в это верить, по крайней мере. Армин вряд ли сможет в ближайшие полгода сделать что-то, что обеспечит его семье полную защиту. Как и Эрен, который проведет следующий год вдали от дома и даже не сможет вызваться добровольцем, если попадется кто-то из его близких. Они распрощались на перекрестке и побрели домой уже вдвоем, в полной тишине. Окна их хижины были темны, когда, шурша травой, прошли во двор. — Где родители? — Грише понадобилась помощь в больнице, — тихо отозвалась Микаса. Он лишь молча кивнул. В полутьме хижины без слов развели огонь в печи и зажгли подсвечники. Эрен присел за стол у окна, ненавязчиво наблюдая за фигурой Микасы, что продолжала копошиться возле полок над раковиной. Мерзкая фраза Мойсе вновь возникла в памяти, за ней — давние слова Леви, и все это настолько не вязалось с той, кого видел перед собой, что становилось дурно. Рыжеватые всполохи пламени и мягкие тени обнимали ее точеный стан, закованный в ткань черного сарафана. Убранные в низкий пучок с косами волосы растрепались, и длинные пряди дрожали от каждого ее движения на фоне бледной кожи. В ней с трудом угадывалась та угловатая, забитая девчонка, которой встретил ее шесть лет назад. Она стала взрослой девушкой, дурманяще красивой и все еще до одури… лишней. Она вела себя иначе, не как остальные жители деревни; глядела иначе, ходила иначе, говорила со своим собственным акцентом, заставила всех в деревне бояться и считаться с собой. Она каким-то образом сотворила немыслимое и с ним: былая злость прошла, некогда объятое страхом и завистью сердце окутала непривычная тоска, с которой жил уже, кажется, целый год. Глядел и не мог наглядеться. Если бы только он понимал ее чуть лучше… Он мог бы предложить ей себя. Он мог бы позвать ее замуж. Пусть грех, пусть бог и церковь не простили бы, но это точно убережет ее от судьбы, которую прочили все вокруг. Если бы только был уверен, что для нее это не будет самым последним и отчаянным выходом. Не хотелось бы перекрывать ей кислород, если она уже была влюблена в кого-то и ждала его решения. Эрен машинально стиснул зубы, отведя взгляд. Даже если бы он это сделал, их обоих это не спасет. Изгнание из деревни — все, чего он сможет добиться этой выходкой, пока он никто, только сын врача. Но однажды, возможно, очень скоро, это изменится. Совсем рядом вдруг скрипнул ножками стул. Эрен обернулся — Микаса, пододвинувшись ближе, села напротив, так, что только угол стола отделял их друг от друга. В ее ладонях мелькнули медицинские принадлежности. — Что ты… — У тебя лицо разбито, бровь и губа. Сходи умойся, и я обработаю, — проговорила она, отчего-то не глядя ему в глаза. Эрен помедлил, но все же подчинился, только тогда вспомнив, что лицо наверняка все залито кровью. Когда вернулся, Микаса сидела в той же позе, задумчиво глядя в окно, где ее отражение едва угадывалось на фоне рыжеватого свечения. Он и сам вел себя куда тише обычного почему-то. Вскоре стало так тихо, что был слышен лишь треск поленьев в костре и их дыхание. Микаса вылила обеззараживающий раствор на моток пеньки. Пришлось податься чуть ближе, чтобы тонкие пальцы, невесомо отведя челку, принялись мягко касаться раны на брови. Он честно старался смотреть только на стену, но взгляд сам собой скользнул на ее лицо. В груди снова стало тесно, и часто забилось слева, насыщая тело жаром, а мысли вязкостью. Он целый год проведет без нее. Как? Даже не говоря о том, сколько всего может случиться, как он сможет каждый день просыпаться и просто не видеть ее лицо? Вероятно, что-то отразилось на его собственном лице, что Микаса вдруг замерла, чуть дернув бровями. — Что? — с хрипинкой, задевшей внутри что-то. — Что? — так же хрипло в ответ. Микаса сглотнула и перевела взгляд на свои руки снова. Те уже достали баночку самодельной мази из лесных трав, и, испачкав пальцы, принялись мягко размазывать жирную массу по ране. — Ты просто так смотришь. — Как? — ее странные реакции подавали какую-то жалкую надежду. — Не как раньше. И снова так размыто и непонятно. Эрен неслышно выдохнул. — Не знаю… Я просто скоро уезжаю. Наверное, пытаюсь получше запомнить все. Микаса кивнула. Пенька в ее пальцах, заново смоченная раствором, опустилась к уголку его губ, где болезненно саднило. Хорошо, еще зубы целы после такого детины. Эрен чуть поморщился, когда рану слегка защипала, и, к его ужасу, Микаса тут же спохватилась, подавшись чуть ближе, и невесомо подула. От груди до живота прошило острым ощущением, словно молния ударила, и стало еще тяжелее усидеть на месте неподвижно. Хотелось то ли упасть, то ли убежать, то ли с ней… сделать что-то. Хотя бы коснуться самому. Правая рука легла на столешницу, пальцы сами собой, медленно, приблизились к ее свободной ладони, прошлись невесомой лаской по ее тонким пальцам вверх, обогнули выступы костяшек, обрисовали голубые дорожки вен. Он честно старался смотреть только в ее глаза, но ощущение ее кожи под пальцами было таким дурманящим, что взгляд сам соскользнул на ее губы. И вот это уже было просто невыносимо. — А тебе… — она запнулась. — Тебе обязательно уезжать? Ее пальцы соскользнули с губ, и он сам замер, непонимающе глядя в серые глаза. Изнутри гложело то тревогой, то тоской, снова и снова возвращая мысли к вопросу, который хотел задать уже некоторое время, но каждый раз боялся узнать ответ. — Я… — он прокашлялся, опустив взгляд. — Долго к этому шел. Нельзя вечно сидеть на шее родителей, нужно добиться чего-то самому. — Ты мог бы добиться всего и без службы, — он совершенно не понимал, к чему она клонит и почему вдруг говорит такие вещи. Но какая-то небывалая уверенность в ее голосе почти окрыляла. Словно впервые признавала в нем взрослого парня, а не мальчишку, нуждавшегося в совете и помощи. — Это единственное, что я действительно умею, — слабо улыбнулся Эрен. Микаса не ответила, лишь коротко кивнула и опустила пальцы в баночку с мазью, чтобы снова коснуться раны на губе. Под кожей защекотало жаром, низ живота свело странное ощущение истомы, от которого было сложно усидеть на месте. — Я вернусь. — Через год. — Да. А ты сможешь пока жить в моей комнате совершенно одна. Разве плохо? — Микаса подняла тот самый взгляд, который не видел уже давно. Будто сморозил глупость. Только в этот раз не понимал, чем именно он вызван. И вряд ли поймет, если не спросит напрямую, откинув удушливый страх. Ему понадобилось еще несколько мгновений, чтобы внутренне убедить себя заговорить, и прикованный к ее губам взгляд не делал ситуацию легче. Оставалось только надеяться, что Микаса не слышит, как отяжелело его дыхание, и как запальчиво и отчаянно выстукивает сердце. — Микаса… — она не шелохнулась, будто в трансе продолжила утирать что-то с его лица, хотя был уверен — это просто для отвлечения. Собственная ладонь взлетела выше и, дрогнув, потянулась дальше, пока под пальцами не растекся шелк смоляной пряди, лежавшей на ее груди. Микаса мгновенно замерла. Ему точно не показалось, что ее зрачки тут же расширились, а взгляд стал куда более осмысленным. Стоило слегка провести костяшками чуть ниже ее ключицы, поглаживая черную прядь, как она вздрогнула, наконец, поглядела прямо в глаза. И уж точно не показалось (ведь самому стало дурно), что ее грудь начала вздыматься чаще. — Я… хотел узнать кое-что. Она тяжело сглотнула. — Что? Вот и оно. Осталось заставить себя сказать это вслух. — Почему ты… — он прикусил губы, запинаясь. Пришлось незаметно вдохнуть, чтобы привести нервы в порядок. — Почему ты всегда так пеклась обо мне? Относилась не так, как к остальным. И сейчас… Просто хочу понять, кто я для тебя? И почему все так? Все. Теперь, что бы она ни сказала, он как взрослый человек должен принять это спокойно и с честью. На лице Микасы отразилась крайняя степень ужаса, даже побледнела сильнее обычного, и бескровные губы разлепились, чтобы выпустить резкий выдох. Определенно что-то подобное он видел на охоте, когда добыча понимала, что загнана в угол. Только она не добыча и бояться ей явно нечего. — Микаса. — Я… — она мгновенно закрыла рот, снова отводя взгляд и кусая губы. Действительно странная реакция, и от нее в груди все запылало. Словно от ее ответа зависело очень много. — Ты просто очень дорог мне. За ребрами стало невыносимо тесно. Она подняла отчаянные серые глаза, в которых разглядел недвусмысленный влажный блеск. Оторопел еще больше. Что это значило? — Почему? Потому что спас тогда в лесу? Потому что из-за его решения ее приняли в новую семью, и она все еще жива? Потому что он пытался относиться к нему по-доброму даже, когда остальные кричали дерьмо вслед? Потому что была и иная причина? — Ты… — она вдруг прикусила губы и прикрыла глаза, словно задержала все свое дыхание. И вот выдохнула. — Ты моя семья. Эрен моргнул. Все и без того робкие звуки потонули в монотонном гуле, что возник в голове следом за ее ответом. Бешено колотившееся сердце постепенно замедлялось, отдаваясь уже слабой болью. Семья. Микаса скоро побросала все испачканные в крови бинты и кучу, собрала склянки и поспешила к полкам, чтобы убрать все на место. А он продолжал пялиться в пустоту. Семья. То есть как родной человек, как брат, которым его многие звали раньше. То есть ошибся. А на что надеялся? Что на шею бросится? Разумеется, она была благодарна за спасение. Разумеется, их с детства связывала общая история и общее решение, оттого и был всегда больше, чем просто друг. Больше, но явно не тот, кем, как оказалось, хотел бы быть. Эрен перевел взгляд на прямую спину у полок. Микаса с некоторой нервозностью пыталась запихнуть склянки обратно в ящичек с медицинскими инструментами. Но ведь все эти странные реакции на его близость, каких не видел еще ни в чью сторону, ему не привиделись. Все эти взгляды, все двусмысленные, словно невзначай брошенные фразы и вереница отверженных ухажеров. Все могло быть проще. Она могла отвергать их из чувства отвращения, потому что с самого начала понимала, что у них на уме и что даже самый порядочный и добрый не сможет дать ей того, чего она была достойна. А на него реагировала так… потому что боялась? Потому что понимала, что не сможет оттолкнуть из-за их общей истории? Или было еще более мерзко, потому что понимала, что и он — будто как все, хотя изначально был другим? Все стало еще запутаннее. Эрен устало потер переносицу и выдохнул. В самом деле узнать теперь можно только напрямую. Раз начал и уже продвинулся так далеко, стоило зайти чуть дальше. Плюнув на страх, он поднялся с места и неслышно, стараясь не слишком спешить, подошел к прямой спине, тут же замершей, словно ощутила его присутствие сзади. Помедлив, сделал последний шаг вперед, и на груди и бедрах разлилось робкое тепло, исходившее от ее тела, оказавшегося в западне между ним и раковиной. Эрен тяжело сглотнул: туман разливался в голове от одного ее запаха. Дрожащая ладонь скользнула на перекат ее плеча, заставив вздрогнуть и тихо вдохнуть, скатилась ниже по руке, насыщаясь теплом ее кожи даже сквозь ткань рубашки. Он никогда особенно близко не общался с девушками, но, казалось, ее реакция не была продиктована ни страхом, ни отвращением. Тогда зачем все это? Его ладонь опустилась до конца и накрыла ее ледяные пальцы на краю раковины. Вторая ладонь, дрогнувшая возле талии, исколотая желанием прикосновения, все же замерла на другом краю, рядом со второй ее рукой. Для его растравленного разума хватало и того, что Микаса была прямо перед ним, почти прижималась к нему спиной и бедрами, загнанная им в угол, не пытающаяся, однако, выбраться. Только дышащая слишком часто, и словно тепло стало разливаться куда более явно по его животу и бедрам. Потянуло неконтролируемо, и сам удивился, когда невесомо нырнул лицом в ее волосы, глубоко вдыхая запах, который знал уже шесть долгих лет. Микаса вновь рвано вдохнула, дрогнув. Безумное желание обхватить руками уже ее талию и прижать к себе куда теснее путало мысли. — Микаса, послушай… — хрипло начал он в ее затылок. Она издала вопросительный звук, но вдруг едва не подпрыгнула. — А вот и мы! — Эрен резко дернулся, отходя в сторону печи, будто с намерением подкинуть дров. Мать и отец с шумом, сопровождая каждое действие стуком ботинок по половицам, принялись рассказывать о пациенте в больнице, который решил, что его прокляли ведьмы, а на деле просто подхватил кожное заболевание. Микаса так и стояла у раковины, крайне плохо имитируя, словно занята посудой (той и было-то пару тарелок), а он отчаянно старался даже не смотреть в ее сторону, сраженный осознанием, что могло бы быть, если бы родители не вошли или вошли бы на десять минут позже. И это при том, что она сказала четкое «семья». Совсем сдурел. При таком раскладе от наваждения, которому он с трудом теперь может противостоять, стоит нестись куда подальше в кратчайшие сроки. Служба на целый год станет, пожалуй, спасением и от лишних мыслей, и возможностью все обдумать. В следующие три недели они вели себя подчеркнуто отстраненно, лишь бы не провоцировать воспоминания об эпизоде тем сентябрьским вечером. Но не думать не получалось, особенно ночью, когда со стыдом воображал себе совершенно неадекватные и греховные вещи, особенно дурея от мысли, что и Микаса могла думать о подобном. В середине октября, как и было решено, он покидал дом с конем и в новом обмундировании. Родители провожали, как и остальных только до ворот деревни, где мать Жана уже устроила истерику и молила сына остаться дома. Ему с этим несчастным выражением на лице можно было только посочувствовать. У самого на душе было куда спокойнее: отец был горд его решением, хоть и повторял, что бремя врача куда безопаснее; мать еще накануне в строгой форме взяла с него слово, что он вернется через год живой, здоровый и со всеми конечностями, иначе она убьет его сама; Армин, хоть и всплакнул от предстоящей разлуки, разделил с ним, Конни и Жаном последнюю пинту пива на воле и тоже пообещал укокошить, если лучший друг не вернется. Микаса… На нее было смотреть сложнее всего. Не поговорили о произошедшем, все так и повисло в воздухе, и теперь гложело осознание, что это будет их последняя встреча перед разлукой на целый год. — Ну че, Йегер, готов отбить задницу? — воодушевленно протянул Конни, уже запакованный в такую же слегка великоватую для него длинную куртку из темной кожи, плащ с эмблемой воинского знака — крыла и меча, и высокие сапоги. — Твою — с радостью, — усмехнулся Эрен, похлопывая по шее лошадь, уже готовую ринуться за ворота. Осталось дождаться только Жана, смиренно слушавшего наставления от матери. Неожиданно руки что-то коснулось. Эрен обернулся и застыл, сердце пропустило удар. Микаса стояла возле его лошади, глядела снизу вверх этим непонятным глубоким взглядом, от которого по всей коже разлетались мурашки. В узкой белой ладони мелькнуло красным. Без лишних слов он протянул руку к ней, позволяя тонким пальцам завязаться красную косынку прямо поверх наручей. Он почти не ощущал ее прикосновений за слоем кожи и стали, но от одного вида, как она бережно завязывает узел, все внутри сжалось. — Пиши, — коротко сказала она и ладонь легла поверх его ладони, слабо держащей поводья, и проклял почти все, что не чувствует тепла ее кожи из-за перчатки. Успел только коснуться ее пальцев своими, коротко провести прежде, чем прикосновение оборвалось, и она отошла. Скрипучие ворота деревни распахнулись. Кинув последний взгляд на родные края, сотня молодых воинов стремительно понеслась по залитой утренним туманом пустоши.