Swentagrēiwa
1 ноября 2025 г., 00:17
— Нет, я что хочу сказать? Современные дети откровенно зажрались, — Армин осоловело усмехнулся, подпирая щеку ладонью. Сдобренный мягким светом образ Конни в его глазах начал слегка размываться то ли от усталости, то ли от уговоренной на троих бутылочки. Морщинистая ладонь воинственно стукнула по столешнице. — Вот младшего взять у моего Алекса. Тому Ванюшке и в пизде камушки! Они мне их на выходные привезут, ну сам понимаешь — молодежь, туда-сюда надо без детей, — Армин закивал на многозначительные движения кустистых бровей друга. — Я им говорю: давайте, лодку берем, бутеров напахать, вам — газировку эту вашу, деду — все, что горит, и погнали на залив рыбу ловить. А они морды воротят. Скучно! Я им говорю: на море пошли. Прилив был, всяких гадов повыкинуло — так опять им не то. Вот только и надо, что собакам хвосты крутить. Слоняются по улицам, херней всякой маются, все вздыхают, что им, видишь ли, скучно. Им скучно, етить твою мать! — прикрикнул Конни, и Армин мигом раскрыл слипающиеся глаза, махая на него руками. Конни воровато оглянулся назад, проверяя, не несется ли Энни с опиздюливающей тряпкой наперевес. Коридор первого этажа тихого коттеджа оставался тих. Все же продолжил уже тише, пригнувшись к столу. — Скучно им. Дед в их возрасте в окопе жопу драл…
— Кому ты там драл? В двенадцать лет мы только поступили.
— Не важно, — резонно заявил Конни, выставляя вперед раскрытую ладонь. — Делом занят был, а не штаны протирал. Я к тому, что они вообще не ценят, что имеют, — замолчав на мгновение, резко ткнул локтем звучно храпнувшего Жана рядом. — Старший лейтенант Кирштайн! — Жан вздрогнул и мгновенно подскочил, уронив стул.
— Я! Кто здесь?
Армин тихо рассмеялся, покачав головой.
— Свидетельствуй за меня, старая развалина, — протянул Конни, дергая друга за локоть обратно за стол. Заскрипели ножки стула и зазвучало кряхтение Жана, с трудом продравшего глаза, когда удалось, наконец, примоститься снова. — Современные дети зажрались.
— Определенно, — выдохнул он и машинально потянулся рукой к новой уже початой бутылке, чтобы подлить в опустевшие некоторое время назад стаканы. Армин вежливо приподнял брови, прикидывая, сможет ли Жан сегодня дойти до гостевой спальни или рухнет прямо за столом на кухне.
— Вот. Летяга хуйни не скажет.
Армин махнул рукой.
— Да далось тебе это море и рыбалка? — прикрыв ладонью свой стакан от решительной руки Жана, покачал головой Армин. — Это для тебя ценность большая. А им с чего такое ценить? У них сейчас интересы другие.
— Про то и разговор. Ты упился совсем, что ли?
— Да ты упился, хрен старый. Люди ценят то, чего были лишены. А твой сын с семейством вроде и так недалеко от залива живет, да и на море гоняют каждые полгода.
— Богачи, — коротко кивнул Жан и, стукнув стаканом о лысину Конни, бодро заглотил содержимое одним залпом.
— Вы чем старее, тем дурее, господа, — Армин вздохнул в укрывшие горящее после выпитого алкоголя лицо ладони. — Мы не для того разве всю молодость в сражениях провели, чтобы наши внуки потом жили иначе? Ну кажется им море обыденностью, так и срать на это. Так и должно быть. Не должны они, как мы, просыпаться по утру и радоваться, что еще один день протянули. Пусть им жизнь скучной кажется и простой. Дерьма хлебнуть еще успеют, как вырастут.
На залитой мягким светом кухне, где уютно пахло дымом костра с улицы и теплым деревом, воцарилась тишина. Все трое мужчин, вначале обменявшись долгими взглядами, вдруг поотводили глаза в разные стороны, словно в помещение вошел посторонний, безжалостно разбивший беззаботность стариковских посиделок давних друзей. В такие моменты, а случались они порой даже слишком часто во время встреч, с глаз будто спадала незримая пелена, и все привычное взгляду становилось чем-то новым и необъяснимым. Словно каждый возвращался в пропитанную запахом пороха, пота и дерева казарму, где все еще лежали после отбоя, пялясь в потолок с полупустыми желудками и обдумывали, какие потери и жуткие открытия преподнесет им новый день, случится ли снова уснуть и проснуться. А теперь — аккуратно выструганная умелыми руками мебель, полные света и тепла углы кухни, дрожь легких занавесок на прохладном октябрьском ветру, янтарные переливы дорогого портвейна и запах ужина, сготовленного из дичи и овощей с фермерского хозяйства Спрингера…
Армин поглядел в сторону, и не нашел сбоку от себя зеленых глаз, что так часто глядели с соседней койки перед отбоем. Только лишь низкий столик под окном, где в рамке стояло дорогое сердцу изображение, всего лишь сплетение карандашных линий, что превращались в людей, которых уже слишком давно не видел. Таланту Жана в рисовании оставалось только позавидовать, но даже его мастерство не смогло передать дыхания, что наполняло тех людей при жизни. И все же так он хотя бы мог помнить их лица и почему-то поставил рисунок именно на кухню перед визитом старых друзей в свой коттедж на окраине Каранеса. Они приезжали в тихую деревушку, где он, оставив взрослых детей, обосновался десять лет назад вместе с женой, периодически нянчил внуков и проводил тихие дни в работе в саду и тихих прогулках в надежде вновь поймать ту искру, что однажды заставила его руки написать несколько романов. Но и без нее жизнь была вполне сладка. Особенно в моменты, когда глядел на морщинистые лица друзей, сварливых старичков, которых уже и представить некогда молодыми солдатами было сложно. Он был ошеломлен, что они втроем все же добрались до немыслимой прежде отметки шестидесяти лет. И, казалось, о большем нечего было и просить.
— Я вот ценю больше всего, — тихо начал он, все же взявшись за свой стакан, чтобы поглядеть на преломляющие лучи света в его янтарном цвете, — что мы стали стариками и собачимся из-за всякого дерьма. Прежде и думать не смел.
Жан и Конни переглянулись, вдруг синхронно хмыкнули и, дрогнув, стукнули друг друга локтями. Армин покачал головой: все те же.
— Как там твоя? — прокашлявшись по-стариковски, поинтересовался Жан. Конни поморщился.
— Без понятия. Не трогает и ладно, и так чуть не разорился после развода. Такая баба: рот закроешь, так она пиздой откусит. Поди на жизнь с молодым любовником денежки-то нужны.
По деревянным половицам зазвучали мерные шаги.
— Чтобы можно было откусить, должно быть, что кусать, — как бы между прочим отметила вошедшая в кухню Энни. Армин машинально растянул губы в улыбке, приветствуя закутанную в вязанную кофту супругу с бигудями в седых волосах. Вылив бутылку молока в сотейник, она поставила тот на плиту, чтобы подогреть. Следующими застучали ложки и склянка с медом, с ними зашуршала пачка свежего печенья из пекарни. Армин сразу понял, что время позднее. Этот ритуал с молоком и печеньем бабуля Энни совершала каждый вечер, когда внуки ночевали у них.
— Ага, и чем кусать, — закатил глаза Конни. — Ты приятна как всегда.
— А я не бутылка сивухи, чтобы быть тебе приятной.
— Арлерт, уйми старую перечницу! Смуту наводит в рядах, как в старые!.. — фраза Жана оборвалась тихим ойканьем, когда по темечку стукнула поварешка.
— Стяни, — не обращая внимания на бормотание угрюмого Жана, подняла взгляд на Армина. — Долго вы еще будете елозить лицами по столу? Элли и Маркус требуют деда и его сказки к своему ночному молоку.
— Мне бы кто ночного молока и сказку предложил, — мечтательно протянул Конни.
— У коровы своей попроси, как на ферму вернешься, — булькнул смехом Жан и снова ойкнул, потерпев очередной удар по темечку уже ложкой Конни. Армин мягко улыбнулся, косясь на шутливую перепалку стариков, и снова вернул взгляд жене.
— Ну, раз требуют, не могу отказать, — опрокинув последний глоток портвейна, поднялся на ноги, чуть пошатнувшись. — Поднимайте старые задницы, будет вам молоко и сказка.
Едва молоко в сотейнике начало испускать пар в согретый воздух, а белая жидкость, сдобренная медом, наполнила кружки со смешными кроликами, Армин всучил в руки двум старым хрычам по плошке с печеньем и, чмокнув жену в щеку, с важным видом зашагал на второй этаж, шикая на пререкающихся за спиной приятелей. Нехитрой процессией они минули лестничный пролет с фотографиями давно выросших детей и самих себя, достигли коридора второго этажа, где пахло деревом и терпкостью слежавшейся листвы из-за приоткрытой балконной двери. Уже слышалась приглушенная возня и голоса из детской, где приветливо горел рыжим светом ночник на тумбочке между кроватями.
— А кто тут у нас не спит ночами?! — притворно зарычал Жан, обогнав Армина и Конни, когда переступили порог комнаты. Дети мгновенно запищали и с заливистым смехом забились под одеяла, но Жан, неожиданно протрезвев, «напал» на них с щекоткой. — Я злой и страшный серый волк, я в поросятах знаю толк!
— В дешевой выпивке ты толк знаешь, — хмыкнул Конни.
— Ой, дядя Жан, ты колешься! — протянула Элли, упираясь маленькими ладонями в небритое лицо Жана.
— Справедливое утверждение, — поджал губы Конни и куда более спокойно и сдержанно уселся на край кровати Маркуса, что тут же подвинулся. Морщинистая ладонь потрепала отросшую темную шевелюру. — Ну, какую древность на этот раз выкопал, землеройка? — добродушно пожурил он, и мальчишка с готовностью вынул из-под кровати целый поддон с переливающимися камнями, что рыл в земле в поле неподалеку от коттеджа, лелея в себе мечту стать археологом.
Армин, добродушно посмеиваясь над щебетанием детей, мигом увлекших стариков своими россказнями о беззаботных детских забавах, поставил молоко и печенье на тумбочку между кроватями, а сам, разогнувшись, вдруг замер. В прикрытом легкой занавеской прямоугольнике окна что-то померещилось. Ведомый странным, задрожавшим в стариковской груди трепетом, какого не ощущал уже давно, медленно подошел ближе, и губы сам собой выпустили выдох. В осеннем дворе, объятом темнотой, где горели пламенем еще не облетевшие кроны дубов и лип, а рыжие бока тыкв тусклыми маячками выделялись на фоне темной земли, вдруг замелькали, трепетно кружась, белые мушки. С самого неба, словно падающие звезды, летели к земле белые пушинки первого снега, сверкали на фоне небесной черноты и молчаливой задумчивости догоравшего октября с его мрачными красками.
— Снег, — неслышно проговорил Армин. Дети продолжали щебетать в своих кроватях, а его сковало по ногам и рукам давно забытое тоскливое чувство. Снег тридцать первого октября был редким явлением, и он очень хорошо помнил лишь один раз, когда так случилось на его памяти. То был в год голода и холода, когда от работы на ферме не гнулись пальцы, а желудок никогда не был полным. Тогда они наблюдали за первым снегом втроем, деля заработанный адским трудом хлеб, и впервые в их раздавленных пятой титана жизнях забрезжил проблеск надежды. Так казалось, потому что вся грязь, что окружала рабочие бараки, постепенно укрывалась белоснежным тонким покрывалом.
— Деда! — с трудом сбросив оцепенение, Армин обернулся. Элли уже вцепилась в руку Жана, присевшего сбоку у изголовья ее кровати, а Маркус оперся спиной на округлившийся живот Конни, в ожидании глядя на Армина. — Мы хотим сказку. Что-нибудь жутко страшное и интересное.
Армин поджал губы в мягкой улыбке, гоня от себя стариковскую сентиментальность, подступившую к горлу комом. Вздохнув, он поглядел в сторону книжной полки. Там едва заметной черно-красной обложкой выделялся роман, который писал в этой самой комнате несколько лет подряд, когда томившаяся в глубинах его сознания боль, больше не могла уживаться в тесноте и темноте. Именно здесь, где стояли две детские кровати (как когда-то в другом месте), а окна выходили на тихий сад.
Пожалуй, мог бы обойтись и привычными рассказами о рыцарях и чудовищах, но раз вечер оказался вдруг столь особенным, можно было сделать исключение. Подтянув стул из-за письменного стола к проходу между кроватями, Армин задумчиво уселся на него, обращая на себя внимание сразу четырех пар глаз. Он потер подбородок, прикидывая, как обогнуть сомнительные для детей места собственной истории.
— Что ж… Пожалуй, все началось с леса.
— С леса?
— Да. Вроде того, что там в горах на западе, — дети переглянулись. — Лес — это место совершенно особенное. Темное, древнее, дремучее, пропитанное магией и опасностями. Никогда не знаешь, что отыщешь, едва ступишь в его пределы. Так однажды случилось и с одним мальчиком, который был уверен, что уже понимает все о своем мире.
— А как его звали? — тут же встрепенулся Маркус. Армин задумчиво прикусил щеку, в груди отчего-то застучало чаще.
— Эрен. Его звали Эрен.
Буквально физически ощутил, как хлестнули тут же сошедшиеся на нем взгляды двух друзей.
— Как хранителя острова? — пискнула Элли. Армин покивал, несмело поднимая взгляд на Жана и Конии. Те только многозначительно переглянулись, пуча глаза, и поджали губы. Конни тихо крякнул «во дает», незаметно хлебнув из стакана с молоком Маркуса.
— И что с ним случилось? — нетерпеливо сжимая одеяло, спросила Элли.
— Это… были темные времена. Этот мальчик жил в далекой стране за морем, жизнь там была суровая, люди были угрюмые и злые на весь мир. Но однажды отец мальчика решил взять его с собой в лес, и тогда все изменилось навсегда…
***
«Īwagarjan» — Romowe Rikoito.
Тонкая ветка хрустко преломилась под подошвой ботинка. В полутьме частокола высоких сосен фигура отца обернулась тенью. Донеслось негромкое, но твердое: — Эрен, тише. Ни к чему беспокоить лес. Словно в ответ на его слова, с вершин густых опаленных первой ржавчиной крон сорвался ветер. Зашелестела листва, зашуршал рыжий ковер палой хвои. Эрен машинально обернулся через плечо. Их родной деревни и след простыл: тропа, по которой они шли вверх по пригорку, петляла между деревьями, покуда не терялась в лесном чреве. Ни запаха дыма из печей, ни отдаленных голосов, вокруг стало слишком тихо и неподвижно. Только шорох листвы и одинокие выкрики птиц. А свет лишь от загнанного в переплетение ветвей неба, что словно белесым озером нависло над лесной полутьмой. Эрен упрямо сдул челку с глаз и, вздохнув, возобновил движение следом за отцом. В самом деле тогда была самая подходящая погода для игры у озера возле торговой площади. Армин наверняка смог выменять у своего приятеля с лошадиной мордой деревянный корабль на денек, наверняка сейчас вдвоем гоняли его по хмурой водной глади среди палых листьев. А он торчал с отцом в этой глуши. Еще и тренировку с капитаном Аккерманом пропустил из-за этого. — Вообще-то, — деловито начал Эрен, поравнявшись с отцом, — тебе от мамы влетит. В лес запрещено ходить, особенно детям, каждый знает. Отец не торопился с ответом, и пришлось поднять взгляд на его серьезный напряженный профиль. Большая сухая ладонь привычно сжимала потертый кожаный саквояж с врачебными инструментами. Он выходил с ним по утру в город каждый день, кроме выходных. Возвращался с ним же, сколько Эрен себя помнил и уже не мог представить отца без него. Но этот день был другим. Сегодня была суббота, и они должны были остаться дома, а завтра собраться в церкви на воскресную молитву. — С мамой я поговорю. — А солдаты прознают, что делать будешь? — не унимался Эрен. Гриша покосился на него сверху вниз, не сбавляя шага вверх по очередному поросшему корнями и мхом холму. — Боишься, что ли? — Я?! — возмущенно округлил глаза Эрен и тут же вжал голову в плечи, когда отец шикнул. Продолжил уже тише. — Я ничего не боюсь. Просто я хотел провести этот выходной по-другому. А вместо этого болтаюсь тут с тобой. Отец вдруг остановился и, вздохнув, повесил голову. Помедлив, присел на одно колено и уложил ладони на плечи сына. Эрен непонимающе вздернул бровь, чуть не отшатнувшись машинально от касания. — Эрен, — серьезно проговорил он. — Ты ведь еще многого не понимаешь в этом мире. — Я понимаю достаточно, — заносчиво бросил он. — Мы идем в земли язычников, куда ходить запрещено. Да и смысла нет. Солдаты неделю назад всех перебили. Чего ради туда таскаться? Внимательный взгляд отца переменился, крепче сжались пальцы на плечах. — Именно поэтому. Это мог долг. — А я зачем? — Эрен выпутался из хватки отца, упрямо сдвинув брови. — Ты должен посмотреть, — тверже сказал Гриша и медленно поднялся на ноги. — Сделай хоть раз, как я прошу, и не устраивай сцен. Идем. Эрен обреченно выдохнул, прикрыв на мгновение глаза. Его шаги вновь зашуршали по стылой сентябрьской земле по пятам за отцом. Частокол стройных сосновых стволов начал сгущаться. Старейшины деревни часто рассказывали ребятне истории о Глуши, что раскинулась на западном склоне мрачных карпатских гор. Люди там жили темные, сплошь повязанные договором с дьяволом, что насылал беды на деревню, а их ежемесячные шабаши и кровавые ритуалы только подпитывали его силу. Говаривали, что в лесистых горах и шагу нельзя было ступить, не наткнувшись на колдовскую дрянь: под ноги вечно бросались низкорослые безобразные спиридуши, заводя жадных путников в непроходимые дебри; у водоемов, где наивно искали воды в мучении от жажды, навлекали морок злобные иеле и безжалостно топили. Многие отважные солдаты и охотники пропали в гиблых местах, не сумев выбраться до темноты, когда на охоту выходили из своих проклятых могил стригои, чтобы напиться сполна кровью невинных жертв. А некоторые старики и вовсе утверждали, что когда-то давно детей из деревни уносили приколичи, засланные безбожниками из Глуши. Зачем? Ответ очевиден. Большая их часть, говорили, была самыми настоящими кэпкэунами, и им было жизненно необходимо человеческое мясо, особенно детское. Один старик видел такого воочию, рассказывал, что у него действительно была голова человечья и голова собачья, и он топтал в темной Глуши крест, чтобы надругаться над верой и восславить дьявола. Так говорили. Эрен вновь поглядел в спину отца. Тот шел вперед, пожалуй, даже слишком уверенно для человека, который держал путь в самое сердце тьмы. Наверное, молодость, проведенная в сражениях в Валахии, слишком повредила его разум, оттого у него и возникали странные идеи помочь этим собакоголовым. Эрен сам был не из рьяных последователей Христа, не разделял и жгучей ненависти ордена воинов Бога, которые вели войну с язычниками (их в принципе считали достаточно сомнительной шайкой все, кто имел хотя бы каплю мозгов). Но в самом деле, ведь с этими людоедами пытались договориться. Больше сотни лет в Глушь отправляли смельчаков, которым надлежало передать сообщения безбожному племени, но никто не возвращался. Храбрые отряды солдат предпринимали отчаянные путешествия к жуткому замку в самом сердце западных лесов, чтобы извести уже самого дьявола, но неизбежно возвращались с огромными потерями. А деревня продолжала страдать то от мора скотины, то от бед с урожаем, то от смертельных болезней и лихорадок. Извести посредников дьявола было единственным возможным решением, и пусть вечный противник Бога сам сразится с создателем, а не прикрывается за спинами своих слуг. Отец глупость делал, даже Эрен в свои двенадцать это прекрасно понимал. Оставалось только надеяться, что сердобольному родственнику не влетит. Ставшая привычной монотонная темно-зеленая поросль с вкраплениями рыжего и красного постепенно сменялась рябящей частотой голых сосновых стволов с хаотично торчащими короткими иглами веток. Рассеянные лучи тусклого света холодно пронизывали влажный воздух, когда неявная тропа вывела на опушку. Так показалось сначала, когда машинально прикрыл глаза из-за смены освещения. Пришлось слегка прищуриться, чтобы разглядеть в темно-зеленом и черном мареве смутные очертания хижин. Тело мгновенно сковал страх, в котором сам себе не хотел бы сознаваться, но дрожь действительно противно забегала под кожей. Они были на земле тех, кто столько лет изводил деревню своим колдовством. И тут было жутко, пахло смертью, гарью. Тут было… Тихо. Отец отмер первым. До слуха донесся глубокий вдох, и его звук разрушил ослепившее оцепенение. Эрен вглядывался в черные развалины некогда жилых хижин: на месте некоторых и вовсе осталась лишь груда пепла да опаленные пожаром каменные печи; вся трава была вытоптана и выжжена до черноты возле сгоревших построек. Оттого так сильно пахло гарью. Отец уверенно зашагал вперед, и Эрен последовал за ним машинально. Не понимал до конца, что должен чувствовать. Это ли не свидетельство триумфа их солдат и веры над кознями дьявольского народа? Этот огонь был очищением для натерпевшейся грязного колдовства земли и оскверненной природы. Но почему-то впечатление было таким, словно зашли на кладбище, и лес вокруг был вовсе не рад этому освобождению. Понял причину довольно скоро. Под подошвой ботинка вдруг гулко хрустнуло. Эрен в ужасе отпрянул, ладонь машинально взлетела к нательному крестику, сжимая накрепко. Его глаза округлились еще больше, а в груди стало совсем мало воздуха — он случайно наступил на обожженную глиняную кружку, а рядом с ней… — Эрен, — голос отца в густой тишине, внезапно обрушившейся на опушку, донесся как бы издалека. Он зажмурил глаза, отворачиваясь для верности к лесу. — Нет, Эрен, — ладонь отца уверенно легла на его затылок и повернула лицом обратно. — Смотри. Смотри. — Отец… — он поморщился. — Смотри, на что способен человек, — Эрен с трудом сглотнул налившийся в глотке вязкий ком то ли ужаса, то ли тошноты и боязно опустил взгляд. По спине вновь липким потом прокатилась дрожь. Он еще никогда не видел трупы. Обезображенные. В таком количестве. — Смотри, что делают люди, которые молятся в церкви. Думаешь, Бог попросил их расправляться так с другими людьми? Думаешь есть хоть одна причина поступать так? Эрен упрямо сжал дрожащие губы. В распластанном перед ним теле едва угадывались человеческие черты. Труп был сожжен, и под этим слоем черной корки продолжал гнить, зияя обнаженными костями. Обезображенный рот застыл в улыбке оскаленных черных зубов. Пустые глазницы глядели в небо. Он невольно сощурился, с трудом подавляя рвотный позыв. У трупа была лишь одна голова — человеческая. Ни хвоста, ни собачьей пасти, ни даже рогов. Наверное, просто слабый язычник попался. — Давай, — Гриша сжал его плечо, встряхнув. Эрен поглядел на него бессмысленным взглядом. — Поищем живых. Хоть кто-то мог остаться. — Тут никого нет, — хрипло проговорил он. Гриша мельком оглядел опушку и упрямо покачал головой. — Мы будем искать. Смотри под ноги и не уходи далеко. Эрен тяжело сглотнул, побледнев. Перспектива бродить среди обезображенных трупов безбожников прокатилась новой волной страха, но отец только кивнул ему, тут же приступая к осмотру места. Эрен опасливо огляделся по сторонам и незаметно ущипнул себя за запястье, чтобы согнать морок страха. Никто из мертвецов, кажется, не собирался подниматься, чтобы отомстить. Шорох нетвердых шагов тихо разносился по пустой опушке. Петляя по выжженной траве, он часто оглядывался на отца: тот останавливался возле каждого трупа, приседал, вглядывался, с необъяснимым рвением ища признаки жизни, но все без толку. Эрен на всякий случай покрепче сжал кинжал в ножнах на своем бедре и вернул взгляд безмолвной земле. Казалось, запах гниения и гари забил все легкие, бередя голову и желудок, а трупы все не заканчивались. Приходилось то и дело замирать, чтобы не потревожить их. Дети, женщины, старики, мужчины — все лежали неподвижно: в глазах рябило от количества почерневшей крови на их посеревших телах в трупных пятнах; животы многих были распороты, и лесные птицы уже поживились некогда теплым мясом; у многих были выклеваны глаза, почти у каждого нового трупа были вспороты глотки. Чтобы нанести подобные ранения, требовалась недюжинная сила и твердость руки. Солдаты явно не робели, расправляясь с язычниками. А те отчего-то со всем своим дьявольским колдовством не смогли дать отпор. Эрен в очередной раз замер и отвел взгляд, не сразу сумев вдохнуть, когда под ноги подвернулся очередной труп. На этот раз разрезанный пополам, и вывалившиеся органы издавали омерзительный запах гниения, кишели мухами и червями. Другой, подле него, в почерневшем от крови платье, был и вовсе обезглавлен. Чуть дальше — снова несколько трупов детей с переломанными конечностями и перерезанными глотками. Кажется, не многим старше него самого. Эрен, затаив дыхание, присел. Глаза замерли на игрушечном деревянном ножике, который все еще сжимали одеревеневшие детские пальцы. Такими в деревне играли только совсем маленькие дети до поступления в воины, потому что ими нельзя было поранить себя и других. Неужели этот мальчишка намеревался использовать его для защиты от солдат? Эрен прикрыл глаза, с трудом сглатывая ком тошноты. Это было бессмысленно. Они не найдут здесь ничего и никого, кроме трупов и смерти. Но отчего-то сам поднялся на ноги и продолжил идти, пусть даже собственное сердце стучало в глотке. Вновь наткнулся на женское тело, на сей раз обнаженное, и вновь отвел глаза. Снова распоротый живот, на этот раз кровью были забрызганы и ее бедра, и зияющие раны на месте груди. Даже если была причина, даже если иного пути не было… Для чего их убивали с такой животной жестокостью? Ответа не дал и немой труп, привязанный к уцелевшему столбу возле сгоревшей хижины. У того не было распорото горло — только удавка на багрово-черной шее и десятки рваных ран по всему обнаженному телу. Вероятно, это был кто-то важный, раз его смерть отличалась от других. Но даже он не смог уцелеть. От мыслей стало противно и тошно, но хотелось, чтобы действительно не уцелел никто, иначе за подобную жестокость деревне придется расплатиться сполна перед выжившими. Но тишину продолжало наполнять только дыхание и отдаленные выкрики птиц. — Я не увидел ни одной собачьей головы, — тихо произнес он, оборачиваясь через плечо. Тело пронзило страхом. Опушки, на которую они вышли с отцом, было не разглядеть, как и самого родителя. Эрен заторможено оглянулся по сторонам, холодея с каждой секундой. Вокруг был лишь плотный частокол сосновых стволов и темных кустарников, среди которых с трудом видел еще несколько трупов. Куда-то свернул, пока бродил. — Отец, — в ответ донесся лишь пропитанный гарью и хвоей ветер. Дыхание застряло в глотке. — Отец! — снова тишина. — Блять… — Эрен прикрыл глаза, нервически сжимая вспотевшей ладонью кинжал. Он не мог уйти слишком далеко. Но в полутьме вновь воцарившегося леса было не разобрать тропы, по которой вышел с опушки. Мог просто углубиться в чащу и не заметить, и дай бог, чтобы причина была в этом, а не в колдовском мороке спиридушей и подобной дряни, что спутала дороги. Он попробовал позвать снова и вздрогнул от ужаса, когда в ответ донеслось только скрипучее гарканье ворона. — Это плохо, — выдавил он, сглотнув пересохшим горлом. — Это очень плохо. Потребовалось несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, чтобы избавиться от паники. Только затем, с трудом взяв себя в руки, решительно двинулся назад, в полутьме слабо разбирая дорогу, отводя дрожащими руками ветки кустарников, скрипя хвоей и шурша листвой на стынущей земле. Шел так долго, пока не осознал, что движется совсем в другом направлении — на глаза не попадалось ничего похожего на уже увиденные деревья и кусты. Лес стремительно обрастал папоротником и укрывался буреломом меж еловыми лапами, что сменили сосновый бор. Только заблудиться не хватало. Все же паника завладела его сознанием слишком быстро. Ноги стали быстрее перебирать, шаги стали тяжелее и опасливее, страх подгонял в спину, ускоряя следом и дыхание, а в глазах смешивалась темная зелень и чернота крепких стволов. Он уже понимал, что успел сбиться с пути и только сильнее заблуждался с каждым новым шагом, но объятое немыслимым ужасом сердце только сильнее подгоняло ноги вперед. Губы беззвучно бормотали едва слышное «нет», пока рывками раздвигал низкие еловые лапы, отчаянно ища выход, словно дичь в западне. Страх клокотал в горле. Казалось, что за каждым деревом притаился невообразимый кошмар, безобразное существо или восставший мертвец, желающий его крови, а при нем лишь жалкий кинжал, которым не отбиться. Как-то некстати подумалось, что тот мальчишка со своей деревянной игрушкой мог чувствовать себя точно так же. Вдруг среди частокола стволов и поранившего ноги до крови бурелома забрезжил проблеск света. Дыхание ворвалось в стянутую страхом грудь, и Эрен побежал быстрее, дурея от облегчения. Очередная ветка на прощанье от души полоснула по шее саднящей полосой, как вдруг его нога подвернулась, и все тело разом ухнуло вниз вместе с комьями земли и камнями. — Черт… — слабо прокряхтел, жмурясь от пронзившей тело боли после падения. До слуха донесся шелест едва различимого журчания. Он с трудом раскрыл глаза — так всего лишь звучала тонкая полоска овражного ручья, в который угодил ногами, замочив ботинки. Эрен с трудом сел и шумно выдохнул. Сердце продолжало колотиться в горле, но объявший страх отступил, уступив место густой тоске, от которой, стыдно, но хотелось разрыдаться. Слезящиеся глаза слепо замерли на кусте, обмотанном красной полоской ткани. Забрел черт знает куда, без оружия, без еды. Так глупо подохнуть — уму не постижимо. И все из-за дурацкой… — Замри, — Эрен вздрогнул и вскинул голову. Следом за неожиданным звуком женского голоса донесся другой, слишком хорошо знакомый треск. — Я гораздо лучше стреляю по неподвижным мишеням. Он в ужасе вгляделся в противоположный склон оврага. Девчонка. Живая. Ее лицо было сложно разглядеть в полутьме, но готов был поклясться, что она не сильно старше него. Длинные черные волосы едва различимо подрагивали от ветра, как и длинная нижняя рубашка. Босые ноги были изранены. Потребовалось еще несколько мгновений, чтобы разглядел натянутый лук в ее руках. Грудь вновь сдавило страхом. Так к ней даже не подобраться. Девчонка в оцепенение не впадала — напротив, не отводя нацеленной стрелы, осторожно спустилась чуть ниже по склону. Эрен в ужасе вгляделся в темные багровые пятна на ее изорванной рубашке, которые сначала принял за грязь. Она вся была в крови, и волосы, вероятно, от нее же слиплись в жуткие колтуны. — Кто ты и что здесь нужно? — вновь заговорил голос. Будто и не слишком детский. Эрен с трудом сглотнул не в силах ответить. Она вдруг оскалилась, резво спустившись в самый низ оврага. — Отвечай! — Я-я… Я Эрен Йегер. Мы с отцом… разминулись. — Вы с отцом? — она сузила глаза, снова замерев. — Ты из деревни, Эрен Йегер? Он стиснул зубы, дурея от страха. Если она одна из язычников (а иначе и быть не могло) — он в дерьме; если нет — в еще большем дерьме, так как тогда она наверняка какое-то жуткое лесное существо типа босорки. Еще неизвестно, что хуже. — Ты, видно, языком пользоваться не любишь, — прошипела она, — мне стоит его вырвать, чтобы не мешал. — Из деревни, — с трудом скрывая дрожь в голосе, выдохнул он. — Славно, — кивнул она. — В бога веришь, Эрен Йегер из деревни? — Да. — Надеюсь, он поможет твоей душе, когда подохнешь, — тетива угрожающе скрипнула. — Таких, как ты, лучше убивать мелкими. — Стой! — руки сами взлетели вверх, из-за чего девчонка только нервно дернулась, едва не поскользнувшись на грязи. С трудом дошло, что она и сама была то ли истощена, то ли боялась. — Подожди… — он попытался подняться на ноги на скользкой земле. — Не вздумай! — Хорошо, хорошо! — он снова поднял руки, снова плюхнувшись на задницу. — Мы искали выживших. Клянусь. — Добить? — Нет! Мой отец… он врач. Он не такой, как другие в деревне. Он хотел помочь. Он думал, что кто-то мог уцелеть. Ты… ты ведь ранена? Мы могли бы… — Это не моя кровь, — угрожающе понизившимся голосом проговорила она. — Это кровь солдат, которых я убила, чтобы спастись, — Эрен замер, снова вглядываясь в девчонку напротив, решительно не укладывая в голове, как ей это удалось. — Твой отец умеет воскрешать, стало быть? Как ваш Иисус? — Чего? — Иначе ему нечем мне помочь. Мою семью убили. Такие же, как вы. Из деревни. Перед глазами зарябили сотни обезображенных трупов, устлавших выжженную землю. Где-то там среди обнаженных выпотрошенных женских тел могла быть и ее мать. Может, ее отец был тем трупом на столбе. «Такие же, как вы», — прогремело в голове. Отчего-то снова затошнило. Эрен прикрыл глаза. — Чего не стреляешь-то? — хрипло спросил он, совершенно измотанный прошлой тревогой. Девчонка зашевелилась, и пришлось снова открыть глаза. Подошла чуть ближе, сверкая едва различимыми в полутьме злыми глазами. — Выбираю куда. Хочу, чтобы ты мучился подольше. Он уже было раскрыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в глотке, оглушенные донесшимся совсем рядом утробным рыком. Измученное страхом сердце вновь забарабанило как сумасшедшее — сверху что-то тяжело дышало и сдавливало готовый вырваться рык. Комья земли неслышно скатились в ручей. Девчонка замерла с широко распахнутыми глазами, глядя куда-то вверх, а Эрен уже не понимал — хочется больше разрыдаться или рассмеяться от событий последних часов. Это место не оставляло ему шансов: от рук ли язычницы или от нападения волка или медведя, кто бы там ни был сверху, он обязательно сегодня сдохнет. Сжав одеревеневшими пальцами комья земли, Эрен медленно повернул голову назад. Огромная волчья голова скалила истекающую слюной пасть, хищно глядя с вершины невысокого оврага. Хватит одного прыжка. Сквозь обнаженные зубы донеслось утробное рычание, мощные лапы вновь раскидали комья земли. Эрен медленно прикрыл глаза, рука нащупала кинжал, который вряд ли сможет помочь. Под сомкнутыми веками расцвел только образ материнского лица. Внезапный свист над головой прорезал густой воздух. За ним второй. Короткий рык и тяжелый стук. Эрен едва успел раскрыть глаза, когда следом за плеском воды под быстрыми шагами чья-то рука настойчиво схватила его за шиворот и дернула назад, провезла по воде, пока собственные ноги не желали вставать. — Встань, чтоб тебя! — зашипела девчонка, швырнув его в сторону. Эрен ошалело вскочил на ноги, снова чуть не споткнувшись на ослабевших ногах. Девчонка подскочила к кусту с красной тканью, рывком выдрала, что-то прошипев, и рысью понеслась обратно вверх по склону, поскальзываясь на грязи. — Вылезай, маленький христианский идиот! Приколичи ходят со стаей, — едва соображая, он мельком кивнул и пополз следом по скользкому склону, лишь раз обернувшись через плечо. Шкура пораженного двумя стрелами точно в голову волка была грязного белого цвета. Девчонка неслась через лес как угорелая, даром, что босая, и Эрен, все еще не отошедший от шока, едва поспевал за ней, беспрестанно оглядываясь назад. Вдалеке угрожающе выло, и оставалось только следовать за мелькающим меж стволами белым пятном ее рубашки. Казалось, бежали целуя вечность, пока девчонка не остановилась, чтобы тут же вскарабкаться на невысокий каменистый холм, поросший корнями старого дерева. — Почему мы… — едва выдавливая слова сквозь частое дыхание, проговорил Эрен, когда упал рядом с ней. — Почему остановились здесь? — Они сюда не заходят, — сипло выдохнула девчонка. — Здесь работали знахари, место защищено. Эрен машинально кивнул, но вновь пронзившее осознание заставило вздрогнуть. Он почти забыл, что находится бок о бок с выжившей язычницей, и она только что подтвердила, что ее люди умели колдовать. И дай бог, чтобы в живых осталась только она. Он машинально поглядел в сторону, тут же устыдившись своих мыслей. Девчонка на кой-то черт спасла его жизнь, хотя сама хотела прикончить. Не хотела лишать себя подобного удовольствия и уступать его волкам? На холме, куда они выбрались, было светлее. Лес проглядывался куда лучше. Эрен искоса всмотрелся в бледное девчачье лицо. Даже перемазанное в грязи оно казалось каким-то необычным. У редких уцелевших трупов в поселении язычников лица были другие. У этой безбожницы были слишком странные глаза и слишком бледная кожа. Может, все-таки босорка? И спасла, чтобы крови у него выпить? Словно в подтверждение его мыслей, девчонка, отдышавшись, обернулась. Серые глаза несколько мгновений напряженно смотрели на него, пока взгляд не замер на его шее. Эрен тут же встрепенулся, отпрянув, и принялся отпихивать потянувшиеся к его шее руки. Она странно на него посмотрела, пока загнанно дышал с вновь разобравшим страхом. Как на идиота. — У тебя порез на шее, кровь идет. — И что? — с вызовом отозвался Эрен. Она снова выгнула брови и протянула тот самый отрез ткани, на деле — красную косынку. — Сам тогда перевяжи. Эрен непонимающе поглядел на красную ткань в своих пальцах, но не торопился следовать ее совету. — Зачем ты спасла меня? Девчонка злобно зыркнула. — Я спасала себя. — Ты могла убить его и оставить меня, но потащила за собой, — не унимался Эрен. К чему босорке юлить в искреннем желании высосать его кровь, не понимал, но черт их разберет. Девчонка не торопилась отвечать, только еще больше помрачнела, вглядываясь в вьющуюся меж деревьями тропу вниз по склону. — Может быть, я знаю твоего отца. — Что?! — Да тихо! — сердито шикнула она, пихнув в плечо. Эрен сглотнул, опасливо оглянувшись. Вокруг по-прежнему не было заметно движения. Девчонка вновь обхватила колени руками. — Какой-то мужчина приходил в поселение несколько раз. Высокий, в очках и какой-то дурацкой шляпе, — Эрен чуть было не хмыкнул. Над шляпой отца и сам частенько подшучивал, ведь выглядела так, будто кто-то на ней долго сидел, еще и с каким-то сентиментальным цветочным завитком по тулье. — Но зачем? — и снова этот уничижительный взгляд. Уже начинало бесить, как и факт спасения этой языческой девчонкой. — За тем, что не все болезни лечатся заговорами и травами. Эрен удивленно моргнул. Значит, отец скрывал, что несколько раз ходил в поселение. Даже от своей семьи. Разозлиться не успел, девчонка вдруг выдохнула, разминая пальцами еловую шишку: — Он не называл своего имени. Говорил, что могут быть проблемы. И всем было плевать. Не важно, как человека зовут и кто он, если пытается помочь. Эрен не ответил. В голове осел ворох слишком многих мыслей и вопросов. Руки принялись машинально обвязывать ткань вокруг шеи, где уже было липко от натекшей крови. Сильно задело, видать. — Как тебя зовут? — самый очевидный вопрос, который мог задать девчонке, сорвался с губ слишком поздно и больше невольно. Отсутствие у нее рогов, копыт и острых клыков усыпляло бдительность и заставляло поверить, что она просто человек, а не какое-то существо. — Зачем тебе? — сузив глаза, уточнила девчонка. — Просто. — У вас никогда ничего «просто» не бывает. — Думай, что помолиться за тебя хочу, — закатил глаза Эрен. Девчонка скривилась. — Фу, не вздумай, — она показательно передернула плечами, и Эрен почти улыбнулся над ее явно притворной реакцией, но вовремя себя одернул. Она молчала еще пару мгновений и шумно вздохнула. — Микаса. Просто Микаса. Эрен вгляделся в ее профиль, как-то мигом подернувшийся грустью. Просто, без фамилии — потому, что ее семья мертва. Потому что их убили «такие как он». Мысленно повторил про себя, невольно отмечая, что и имя у нее странное. Обычно в деревне у каждого имени легко было понять значение, но слова «Микаса» он в жизни не слышал. — Ладно, просто Микаса, — кивнул Эрен и, не успев подумать, протянул руку для рукопожатия. Девчонка мгновенно вздрогнула, одарив испуганным взглядом, от которого и сам одернул руку. Точно. Предполагается, что они обязаны друг другу не доверять. — А что ты делала в той части леса? — Это допрос? — поморщилась она. — Нет. Пытаюсь понять, насколько мне сегодня повезло. Шмыгнув носом, Микаса потянулась и тряхнула вытащенным из-за спины кустом с причудливым корнем, напоминающим уродливого сморщенного младенца. — Что за дрянь? — Ты дрянь. Это мандрагора. Ее корень очень важен для целительства. «И колдовства», — пронеслось в голове явно присутствующее продолжение. — Я ее искала два дня, нашла, обвязала, чтобы потом вытащить по утру до петухов. А тут ты, — она вздохнула. — Выдрала раньше нужного, может и не сработает теперь. Эрен вовремя прикусил себе язык с очередным тупым вопросом. Естественно, исцелять трупы в деревне она не собиралась (хотя он бы и не удивился). Хватало одного взгляда на ее руки и особенно ноги, сплошь покоцанные и израненные до запекшейся крови, чтобы понять, что теперь в Глуши ей одной приходится совсем не сладко. Дурацкая мысль, готовая сорваться словами, защекотала в горле. — Отец может помочь тебе лучше этой штуки. Его только надо найти и… — Вот что, Эрен Йегер из деревни, — вдруг похолодевшим тоном, отвернувшись, проговорила она, — я спасла твою жизнь сегодня. Считай это подарком за то, что ты и твой отец не такие уроды, как остальные деревенские. Но ты сейчас же уйдешь из леса и больше никогда сюда не вернешься. Иначе второго шанса уйти живым у тебя точно не будет. Ваше христианское милосердие мне не нужно. Уходи. И не возвращайся. Эрен изумленно вгляделся в тонкую фигуру, поднявшуюся на ноги, не удостоив его и взглядом. Микаса зачем-то отряхнула грязную насквозь рубашку, закинула на плечо лук и колчан с десятком стрел (явно слишком мало для самостоятельного выживания) и уверенно зашагала прочь с холма. — Стой, — она нехотя замерла и обернулась, одарив равнодушным взглядом. — Я… — Эрен смущенно потупил глаза, сдвигая брови и кляня краснеющие уши и щеки. — Я понятия не имею, куда идти, чтобы выбраться. Конечно, она закатила глаза. Конечно, посмотрела как на идиота, но все же махнула за собой рукой и повела в другом направлении. Шла молча, не отвечала на пару вопросов, которые все же сорвались с его губ. Так же молча отодвигала низкие еловые лапы, безошибочно ориентируясь в полутьме и рябящей в глазах лесной монотонности, в которой Эрен не видел ничего вообще. Наконец, спустя некоторое время замерла на середине склона, широкая тропа которого вела сквозь лес к открытому пространству. Вдали, если сильно прищуриться, можно было разглядеть маячки деревенских домов. — Вниз пойдешь. Там уж не заблудишься, наверное, — хмыкнула она. Эрен с долгожданным облегчением вгляделся в виднеющееся в просвет подножье, которого уже не чаял увидеть в своей жизни. В груди разлилось теплом расслабления и непонятной благодарности, но все возможные слова застряли в глотке, и смог только глядеть вслед медленно удаляющейся обратно вверх по тропе фигуре. Совсем одна, изможденная, без дома, серьезного оружия против огромного леса с жуткими тварями и диким зверьем. Вряд ли она лично колдовала проклятья жителям деревни, но пострадала так же, если не больше них. Взгляд вновь опустился на ее израненные ступни. Помедлив пару мгновений, Эрен решительно присел и принялся расшнуровывать ботинки, за ними мигом скинул куртку. — Эй! Подожди, — Микаса замедлила шаг и обернулась, тут же изумленно застыв. Эрен встал на ноги и выпрямился, отвечая на ее непонимающий взгляд. Чем сопроводить свой жест так и не придумал, лишь поднял ладонь. — Ну… пока. Микаса так и продолжала стоять в оцепенении и скорее машинально махнула грязной ладонью в ответ. Вниз по склону несся почти бегом, то ли подстегиваемый желанием поскорее отыскать отца и рассказать о произошедшем, то ли неожиданным страхом, что тот мог обратиться за помощью в поисках к военным, и тогда им всем влетит за это безумное предприятие. А он даже не успел как следует обдумать план своего вранья на случай неприятной встречи. Но в этот день, очевидно, все играло против него. Едва ноги принесли к подножью холма, а сбившееся дыхание стало причинять боль, разглядел несколько мужских фигур в отдалении. До деревни было всего полчаса ходьбы через пустошь, но мужчины что-то бурно обсуждали совсем близко к подножью, и сердце только сильнее забилось, стоило разглядеть высокую фигуру отца и солдатские сюртуки. Времени думать не оставалось: набросив на себя самый несчастный напуганный вид, понесся через высокую траву, не обращая внимания на холод в промокших насквозь ногах. Шелестящие стебли дрожали синевой в успевших опуститься сумерках. — Отец! — высокая фигура замерла, обернувшись, и тут же сорвалась с места, крича что-то в ответ. Двое военных, помедлив, двинулись следом. — Эрен! Хвала небесам! — он не сбавил скорости и почти врезался в отцовскую грудь, наверняка удивив неожиданным жестом, из-за чего Гриша замер прежде, чем обнял его в ответ. Эрен мельком покосился на военных, тяжело дыша в распахнутое отцовское пальто. Слава богу, он догадался обратиться к Ханнесу — крестному Эрена. Второй мужчина рядом был незнаком, но выглядел слишком сурово, чтобы нарушать спектакль. — Что ты… — Прости! — взмолился он, сжав ладонями лацканы пальто. — Я больше не стану убегать, — посмотрел в глаза так искренне, что наверняка вызвал подозрения у отца. Тот, отстранившись, непонимающе поглядел в ответ. — Что ты там делал? — сурово проговорил мужской голос. Эрен перевел взгляд на незнакомца в форме. Опустил голову. — Простите… Я слышал рассказы о том, какие язычники жуткие и безжалостные звери, и подумал, что, может быть, наши солдаты не смогли прикончить их всех. Решил проверить сам, я же однажды тоже стану воином. Озадаченность на лице отца усилилась. Ханнес вдруг расхохотался и взъерошил широкой ладонью волосы на макушке крестника. — Во дает, звереныш! Он в воины метит! Ну настоящий охотник на безбожников, — слишком наигранно затараторил он. — Ты подумай только, ведь… — Ты раздетый пошел в лес? — сухо уточнил второй военный. Эрен сглотнул. — Нет. Но угодил в болото и решил, что лучше оставить там одежду, чем самого себя. Темные глаза военного недоверчиво смерили, цепко высматривая малейшие признаки вранья. Спустя пару мгновений напряженного молчания он холодно напомнил Грише о необходимости следить за детьми и, развернувшись, быстрым двинулся к деревне.***
«Rasti» - Laboratorium Pieśni.
Эрен снова приложил ухо к закрытой двери своей комнаты, вслушиваясь в голоса снаружи. На кухне родители снова, едва затихнув, продолжили общаться на повышенных тонах. Мать была в ярости, когда вернулись домой, и обратилась настоящей фурией: кричала на отца, била полотенцем и гоняла по всей кухне, не позволяя даже оправдаться. Еще хуже стало, когда уже за ужином после бани, в которой заставила сына от души пропариться, чтобы не заболеть, узнала о волке и девчонке язычников. Отец выхватил еще несколько крепких выражений и тумаков полотенцем, благо за сковороду не взялась. — Опять ругаются. Из-за меня, — раздраженно выдохнул Эрен и взъерошил челку. Армин, оккупировавший его кровать, едва переступил порог комнаты для запланированной ночевки, пожал плечами и перекатился на спину с книжкой в руках. — Ну тут твой отец учудил. Заслужено, — Эрен вздохнул и уселся на пол возле кровати. Огонь на носике масляной лампы робко дрожал от его дыхания. В лесу сейчас, наверное, совсем непроглядная темень. Эрен удивленно моргнул своим мыслям. — Так все-таки были у нее рога или хвост? Он может расти и на голове, под волосами. — Не знаю, темно было. Армин вздохнул и снова перекатился на живот. — Значит, не босорка, — снова зашелестели страницы языческого бестиария, тварями из которого пугали с самого детства, предостерегая от игр возле подножья гор. Армин чиркнул карандашом. — Если караулила тебя возле воды, может быть иеле. Но у этих чертей тоже рога и копыта. Эрен мысленно воссоздал все еще слишком яркий образ незнакомки из Глуши. Все в той же белой рубашке, запачканной землей и кровью, бледная как призрак, озлобленная как человек, совершенно одна с жалким луком наперевес. Если солдаты узнаю, ей одной не выкарабкаться, если только она действительно не дух. Эрен нахмурился. Но узнать никто не мог: он рассказал только отцу, Армину и матери. Возможно, от отца узнал и Ханнес, но тот и вовсе презирал орден воинов Бога, чтобы разболтать им. — Значит, остается только одно, — уверенно сказал Армин, захлопнув книгу. Эрен запрокинул голову, глядя на лицу друга снизу вверх. По тому бежали, дрожа, причудливые огненные тени. Он вдруг ткнул оттопыренным пальцем между бровей Эрена. — Сама Зынеле тебе повстречалась. — Это еще кто? — нахмурился в ответ. — Не помню такого в книге. — Не из книги. Дед и его старые приятели рассказывали. — А, стариковские байки, — фыркнул Эрен. — Дед не брехун, сам такую встречал по молодости, — настаивал Армин. — Эти существа имеют облик красивых молодых девушек, рождаются из цветов или в лесной чаще. Могут даже помогать путникам. Но если разозлить, нашлют слепоту. Она была красивой? — Эрен неуверенно почесал затылок. Ее внешность — последнее, о чем приходилось думать в лесу. — Не знаю. — Да что ты вообще знаешь? Никакой информации для исследования, — досадливо фыркнул Армин огрев подушкой. Эрен ответил тем же. — Да просто… Она выглядела как… — он прикусил себе язык, останавливая готовое сорваться «человек», которое никогда не применялось к язычникам. Но ведь так она и выглядела: устало, изможденно, под конец даже грустно. Пусть со всеми этими плетями черных волос, свалявшимися от крови и грязи, действительно производила жуткое впечатление, но в этом, пожалуй, как раз не было ничего удивительного. — Мать вообще сказала, что это могла быть обычная девчонка, у которой отняли семью. — Ну это ж мама, — вздохнул Армин. — Мамы всех жалеют. Кажется… — он приподнялся на локтях, прислушиваясь. — Затихли вроде. Эрен не слушал. Все внимание вновь утянула вязкость еще слишком свежих воспоминаний, и темнота собственной комнаты только приближала то удушающее чувство страха. Тени, казалось, даже теперь прятали развороченные тела, пронзенные мечами, выпотрошенные, растерзанные зверьем. Даже тепло очага и стены родного дома не могли вымыть изнутри поселившийся за ребрами ужас. Чего бы отец ни хотел добиться этим походом, он это сделал — Эрен не мог сомкнуть глаз, чтобы не представить один из десятков обезображенные трупов, обугленные руины хижин и израненные босые ступни. Словно капнули маслом в чистую воду — теперь не вывести. — Знаешь, Ар… Не верю, что признаюсь в таком, но мне действительно было страшно там. Армин понимающе хмыкнул и похлопал по плечу. — Немудрено. Тебя ж чуть волк не загрыз, да и… — Не из-за этого, — перебил Эрен, слепо вглядываясь в дальний угол комнаты, где мерещились очертания изломанного, привязанного к столбу тела. — Там было столько трупов. Столько безобразной смерти. Страшно стало, когда я понял, что это сделали… наши. Армин ничего не ответил, только тихо вздохнул и мельком сжал пальцы на плече друга. Он, в отличие от многих мальчишек, совсем не грезил военным поприщем, с самого детства избрав для себя путь исследования и медицины, по которому Гриша так старался направить и своего сына, пока тот отчаянно хватался за палки и махал, представляя себя воином на быстром скакуне. Но семья Армина не понаслышке знала о жестокости ордена: в дни, когда у них было куда больше власти, солдаты, бывало, вламывались в дома жителей с требованием поспособствовать благому делу. Так случилось и с домом Армина, но его родители не желали помогать тем, кого считали бандитами при кормушке князя, окопавшегося слишком далеко при столице, чтобы держать своих псов на цепи. Родители Армина погибли за свое сопротивление, когда он был еще крохой, а дело замяли слишком быстро, чтобы кто-то придал ему серьезное значение. Все-таки солдаты ордена обеспечивали защиту от набегов из соседних государств и расправлялись с язычниками, а иное жителей и не волновало. Ругань действительно стихла, и, с трудом устроившись на одной кровати с Армином, что вечно норовил сопеть в ухо, Эрен совсем не удивился, когда под смеженными веками замелькали образы прошедшего дня, пропитавшие и все его ночные кошмары. Он слукавил. Страшно было не только от жестокости солдат. Уснув, он снова вернулся в лес, и объятое ужасом сердце снова бешено застучало. Казалось, он вовсе не покидал дремучей Глуши, не встречал девчонку и волка… Он просто уснул у ручья, ударившись головой, и все остальное лишь привиделось: и чудесное спасение, и тепло материнских рук и разговор с Армином — все лишь мираж. Он лежал на холодной землей и сухой листве, а вокруг — лишь непроглядная тьма и назойливое чавканье. Нечто пожирало давно остывшую плоть трупов, которыми был усеян лес. Нечто, что поблескивало в темноте мертвецки бледной кожей и горело рыжими волосами. Кровь текла из пасти стригоя, пока тот жадно урчал с каждым глотком. А затем обернулся и сверкнул хищными глазами, заверещал нечеловеческим криком. Ветки снова били в лицо, пока безуспешно пытался спастись, но только сильнее увязал в густой грязи оврага. Раздался протяжный адский вой, от которого все тело парализовало страхом. То выла жуткая тварь с двумя головами: она ковыляла на всех переломанных конечностях, выла вытянутой человеческой пастью, с которой выпадали с кровью куски мяса. Ее рвало чужой сгнившей плотью, зубы собачьей головы клацали, готовые вцепиться в новый труп. Его ладонь схватилась за корень дерева, все тело вспотело от невыносимого страха, ослабело от дрожи, но тварь продолжала неистово выть и блевать, приближаясь. Корень остался в его пальцах, обратившись чужой изрезанной рукой, и он рухнул обратно на дно оврага — туда, где кишели сотни трупов, смердело кровью и гнилью, и он захлебывался в густой красной жиже, неспособный выбраться. А затем появилась она. Она зашагала по трупам босыми ногами, и ее серые глаза смотрели только на него, не обращая внимания на жутких тварей по сторонам. Ее губы были перепачканы кровью, ярость исказила тонкие черты. Эрен захлебнулся воздухом, с трудом подавляя рвотный позыв, когда белая ладонь провела по его щеке, царапая ногтями. «Это сделал ты», — змеиным шепотом прошелестел голос. Она вдруг дико закричала и замахнулась. Окровавленная стрела пробила его грудь насквозь.***
— Эрен! Эрен! — звук материнского голоса заставил подняться из-за письменного стола далеко не сразу. Любителем читать книжки никогда не был, но в последний месяц отчего-то совсем не мог оторваться от целой кипы, что припер Армин, вняв желанию друга побольше узнать о племени безбожников и жутких тварях Глуши. Ничего толкового, правда, не обнаружил. — Чего? — крикнул в ответ, замерев на верхней ступеньке лестницы. — Ступай дров наколи, топить нечем. — Это не подождет? — закатил глаза, благо мать не видела. — Подождет, если хочешь себе задницу ночью отморозить. — Ладно, — буркнул в ответ, и шаги застучали вниз по лестнице, пока не оказался в прихожей. В доме снова пахло свежей выпечкой, которая у матери получалась безумно хорошо (отцу уже приходилось расшивать пояс брюк), и теплом разгоревшегося дерева в жерле печи. Эрен влез в куртку и вышел на задний двор. Серость октябрьского неба встретила привычным вороньим гарканьем, когда стая стремительным черным покрывалом мелькнула под тяжелыми дождевыми тучами. Древко топора промокло, и пришлось хвататься покрепче даже, когда обтер краем рубахи, чтобы не соскользнуло. Отовсюду с тихим шелестом поржавевших крон доносились отголоски деревенской жизни: стучали ставни, скрипели колеса телеги, где-то мычали коровы и ржали лошади, деревенские бабки вдали затянули заунывную песню. Теперь еще и стучал топор, который уже успел пару раз обрушить на поленья. Соседка вышла развешивать белье, поздоровалась сдержанным кивком головы. Эрен ответил тем же. В книгах Армина говорилось, что язычники приветствуют друг друга дикими криками и танцами, и подобные безумные проявления чувств, разумеется, порицались в деревне. Вдали вновь зазвучал глухой колокол. Некоторые жители наверняка пошли на молитву. Эрен вновь обрушил топор на полено, и то с хрустом раскололось надвое. Затем снова и снова, пока мышцы не заныли. Утерев лоб, присел на пару минут на колоду. Руки все еще были слабоваты, даром, что капитан Леви гонял его как проклятого на тренировках по рукопашному и мечевому бою. Взгляд снова сам собой поднялся вверх — туда, к укрытым плотной туманной взвесью горам и темной поросли леса. Разумеется, он сдержал слово и в лес больше не совался (и без обещания бы не рискнул). Но не проходило, кажется, ни дня, чтобы не вспомнил о странной девочке из Глуши. Сначала перед сном, особенно когда глядел на красный треугольник, который повесил на изголовье кровати. Затем и днем, когда занимался обычными делами. Колол ли дрова, помогал ли матери на кухне, сидел ли за столом с родителями во время ужина — не мог перестать думать, как эта странная Микаса выживает в лесу совершенно одна без крыши над головой. Может ли сама себе хотя бы дров наколоть, чтобы не замерзнуть? А как охотится и спасается от животных, имея в запасе лишь десять стрел? Где спит, ведь ночи с каждым днем становились все холоднее? Отец больше не предлагал идти в горы и сам не ходил. Говорил, что помощь нельзя причинять против воли. Конечно, если бы дело было было только в этом, он бы уже несся вверх по склону. Отец боялся навлечь беду на себя, семью и девчонку в случае, если солдаты ордена узнают о его похождениях. Он мог быть хоть сотню раз уважаемым врачом, но за подобную дерзость могли и выбрать следующей жертвой ненасытному духу леса, безжалостному дьяволу далекого замка в горах. Эрен тряхнул головой и поднялся на ноги, снова хватаясь за топор. Думать стоило о себе и близких, а не о девчонке, которая могла уже и погибнуть. В Трансильвании было и без того не спокойно в последние месяцы. Дед Армина говорил, что местные князья борются за власть, во многих деревнях близ столицы уже поднимали восстания против Фрица, погрузившего государство в хаос. Армин едва умудрялся удерживать деда от попыток нестись в самую гущу политических разборок, едва тот учуял «старую добрую заварушку». Взрослые и на рынке, и перед службой в церкви приглушенно обсуждали, что ждет деревню при смене власти. Могли повысить налоги (этого боялись больше всего), могли дать больше власти ордену воинов Бога (для здравомыслящих самым страшным казалось именно это), а могло статься, что и вовсе переменят весь их жизненный уклад. Но ему, мальчишке, было рановато думать о политических распрях, и по-мирски волновало больше, не обнищает ли семья и не пострадают ли близкие от этих волнений. Очередное полено разрубил с ощутимым приливом злости на самого себя. Мысли снова возвращались к девчонке, чью жизнь его же люди разрушили в одночасье из-за убежденности в своей правоте.***
— Плохо, — резюмировал холодный голос над головой, когда в очередной раз сделал выпад мечом. Оставалось только угрюмо зыркнуть в сторону. Леви поправил ворот своего сюртука и молча уложил ладонь поверх лезвия меча, останавливая дальнейшие действия. — Ты не сосредоточен. О чем думаешь? — Ни о чем, — огрызнулся Эрен и предпринял попытку повторить выпад, подстегиваемый новым приливом злости и раздражения. Или, быть может, это была тревога. Леви смерил недовольным взглядом (хотя едва ли тот хоть когда-то менялся) и чуть пригнулся, чтобы глаза были на уровне глаз ученика. — Не надо пиздеть своему наставнику. Рвение похвально, но если не умеешь контролировать свои эмоции — толку от него не будет, — Эрен раздраженно стиснул зубы в ответ на очевидную правоту. Леви распрямился. — На сегодня закончим. — Только час прошел, — изумленно выдохнул Эрен. — Вот именно. А ты уже никакой. Сегодня домашним заданием будет контроль эмоций. — Опять дышать перед свечками? — закатил глаза Эрен, нехотя передавая оружие в его руку. Тот никак не отреагировал на капризность. — Да. Будешь продолжать столько, пока не научишься держать себя в руках. Эмоции и сила — вещи несовместимые. Закончить свою поучающую тираду не успел. На территорию тренировочного двора для молодых воинов принесся один из солдат и тут же отдал честь, хотя Леви формально уже отошел от военных дел и сосредоточился на обучении молодняка. Эрен усиленно делал вид, что занят исключительно снятием тренировочных лат со своей груди и рук, весь обратившись в слух. Послушать было что — орден воинов Бога несколько дней назад вернулся в деревню, и все жители были слегка напряжены. Леви, внимательно слушавший доклад солдата, не меняясь в лице, вдруг слегка выгнул бровь и поглядел на него. — Весь отряд? На одну? — солдат кивнул. Эрен невольно округлил глаза, шустрее стягивая доспехи. В горле забилось тревогой от самого очевидного предположения. — Откуда сведения? — солдат вновь что-то зашептал. Леви вдруг мельком покосился в сторону Эрена, и тому мгновенно стало дурно. — В столице? Ясно. Они обменялись еще парой реплик, которые Эрен не сумел разобрать, но после ухода солдата, вновь отдавшего честь бывшему капитану, Леви казался куда более серьезным и напряженным. Тень его фигуры легла на залитую белым пасмурным светом землю. — Ступай домой. И без глупостей. Оставалось лишь кивнуть. Но, разумеется, домой он даже не думал направляться. Куда важнее в такой ситуации было разыскать Ханнеса, наверняка несшего вахту у главных ворот деревни, и расспросить все с надеждой, что он снова выпивший и более сговорчивый. Но как назло тот был не один и будто совсем трезв. Пришлось замереть у конуры, в которой охранники ворот спали, сменяя друг друга на вахте. Ханнес, судя по голосу, очень сильно пытался не сболтнуть лишнего, но и услышанного хватило, чтобы все понять. В столице начались серьезные волнения. Очередной виток борьбы за власть обратился восстаниями в деревнях, которые подавляли воины ордена. Им нужно было доказать свою незаменимость в случае, если новый правитель не окажется столь же лояльным к их выходкам. Но сюда они приехали не с целью подавлять что-либо. Здесь они были, чтобы доказать свою незаменимость в борьбе с языческой червоточиной. Они уже пожгли десятки поселений по пути обратно в деревню. Но здесь, в Глуши, остался еще кто-то, кого могли не добить. Эрен в ужасе замер, не в силах пошевелиться. Наверняка своим странным возвращением из леса полтора месяца назад и неумелым враньем он и вызвал подозрения у того солдата. И теперь, если эту девчонку найдут, ее смерть будет на его совести. Одна она против них не выстоит, даже если их будет всего десяток. Ладонь сжала грубую вязку свитера на груди, растирая занывшее за ребрами место. Почему ему вообще не плевать? Она же язычница. Сколько ее народ терроризировал деревню? Сколько они могли продолжать пить их кровь, если бы не орден? Перед глазами снова замелькали выцветшие трупы некогда живых… людей. Может, они и заслуживали этого. Может, нет. Но права во всей этой ситуации была лишь мама: та Микаса из Глуши — просто девочка, у которой отняли семью. И она его спасла, хотя могла этого не делать. Он как минимум обязан ей, а о причине колдовства ее народа узнает позже. Самым сложным оказалось переждать ночь, ведь от тревоги и жажды действовать не мог даже лежать спокойно. Армин отговаривал как мог, но все разумные аргументы разбивались об упоминание долга, которым друг оказался повязан с той девчонкой. Сам Эрен успокаивал себя, что не собирается ввязываться в проблемы, он лишь постарается опередить солдат и предупредить Микасу, чтобы она смогла защитить себя. Убеждал себя, что только предупредит, пойдет той же дорогой, что вел отец тогда, но все равно по утру, шмыгнув из дома на рассвете и взяв с Армина слово прикрыть в случае чего, утащил отцовский старый меч с собой. Просто на всякий случай. Сковавшее деревню ночное оцепенение рассеивалось седой зарей и размытыми очертаниями теней в тумане, когда решительно, не оборачиваясь, шел в лапы собственному ночному кошмару вверх по лесистому склону. Вскоре образ деревни и вовсе рассеялся, затерявшись меж частоколом сосновых стволов, что будто вырастали из холодного влажного воздуха. Его шаги шуршали влажными от росы высокими стеблями, и это был, казалось, единственный звук, нарушавший мрачное безмолвие, не считая запальчивого грохота собственного сердца в ушах. Вскоре угрожающе начали поскрипывать вековые стволы деревьев, шумели ветром еловые лапы, из самой чащи доносились вскрики одиноких птиц, и все зрение подернулось оттенками почти черной зелени и выцветшей ржавчины, сковавшей кроны, стволы и траву. Приходилось часто останавливаться, чтобы перевести дух. Да и убедить себя двигаться дальше, откровенно говоря, ведь кошмарные образы из снов обрастали реальностью прямо перед его глазами, и на этот раз могло не повезти так же, как тогда. Он ведь даже понятия не имел, как именно и где ее разыскать. А еще вполне мог нарваться на еще какую-нибудь дрянь в чаще. Было бы побольше мозгов, давно бы повернул назад и хотя бы поговорил с отцом. «Вот и надо было ей спасать меня», — досадливо хмурился самому себе, отводя еловые лапы от лица. Встретившая его опушка леса полнилась безмолвием и все тем же густым, темным ужасом, застывшим в черных руинах и шелесте травы. Но что-то было не так. Эрен замер на самом краю, с опаской вглядываясь в выжженную землю, на которой отчего-то больше не было видно трупов — только впитавшаяся в землю кровь и присохшие ошметки мяса, фрагменты костей. В воздухе словно только сильнее пахло гарью. Эрен накрыл рот ладонью, с трудом сглатывая тошноту. Ответ напрашивался сам собой: эта Микаса хоронила всех этих людей в одиночку. Или сжигала, черт знает, что они делали с трупами своих соплеменников. Он не рискнул подходить ближе к опушке, решил обойти по кругу, словно его шаги могли потревожить покой тех, чья кровь навсегда впиталась в землю. Теперь она действительно проклята. Вокруг не было ни движения, ни шороха, ни дуновения. Не нашел ничего лучше, чем просто беспомощно замереть на краю опушки с приставленными ко рту ладонями. — Микаса! — даже вороны не спорхнули с веток, откуда глядели на него черными глазами. Эрен оглянулся — по-прежнему ничего. Идти в самую чащу было идиотской затеей — только потеряется снова. Но и нигде поблизости не было заметно присутствие живого человека, не говоря уже о том, что своими криками он мог привлечь внимание военных, что уже могли двигаться в Глушь. Иного плана, правда, не было, в продумывании стратегий он был совсем не силен. — Микаса! Снова ничего. Эрен с досады пнул сосновую шишку, обозлившись сразу на всех вокруг: на отца, что вообще потащил его в эти дебри и выдернул из привычного понятного мира; на дурацкую девчонку, которая додумалась его спасти, а теперь не желала показаться и принять помощь; на Леви с его постоянными напоминаниями контролировать эмоции и порывы, потому что он снова им поддался и стоял в лесу, не имея ни малейшего понятия, чем может помочь этой девчонке. Чертыхнувшись, ступил за пределы опушки, откуда вела сквозь чащу узкая тропа. Даже дышать в такой гнетущей тишине было страшно, словно каждый звук мог вызволить из тонкого воздуха что-то неведомое. Машинально схватился ладонью за нательный крестик, пусть происходящее и явно было против бога и его законов. Но, пожалуй, двух детей он мог бы простить. Словно в ответ на его мысли, когда света со всех сторон стало слишком мало, за спиной что-то хрустнуло. Мгновенно забилось объятое ужасом сердце, и круто развернулся, хватаясь за рукоять меча ладонью, как вдруг в шею уперлось что-то острое. — Я вроде предупреждала, что заберу у тебя душу, если вернешься сюда снова, — прошипел недовольный, но все-таки человеческий голос. Она. Эрен с трудом мог представить, что будет испытывать облегчение от этой встречи. Микаса не торопилась нападать и позволила ему осторожно обернуться. Она была все в той же рубашке и его куртке, обмотанная какими-то оборванными лохмотьями. Явно с мертвого тела. Стрела в ее руке по-прежнему была направлена в его горло, но на лице, уже знакомо бледном и угрюмом, было скорее заметно недоумение. — Тебе твоя жизнь совсем не… — Я пришел предупредить, — выдохнул Эрен, оттолкнув стрелу от горла, чем еще больше озадачил отступившую на шаг девчонку. От собственной робости не осталось и следа. — Солдаты из ордена идут сюда. Они считают, что кто-то остался в живых. Всего человек десять, но я посчитал, что тебе лучше знать заранее. Микаса молча глядела в ответ, так и не промолвив ни слова. Не оставалось ничего больше, кроме как разглядывать ее в ответ при более явном освещении. Он определенно никогда раньше не видел таких девочек: в деревне были и высокие, и низкие, и с разным цветом волос, и смуглые, и бледные, и писанные красавицы, и обычные, но эта выглядела так, словно вообще была не из этих мест. Не говоря уже о том, что всем своим видом производила какое-то притягательно-ужасающее впечатление. Родители бы скорее сказали, что она выглядит очень плохо: словно стала гораздо худее с последней встречи, бледность выглядела болезненной, губы обветрились в сухие корки, руки были в ссадинах и засохшей грязи, волосы и вовсе свалялись в колтуны. Сам бы сказал, что так, вероятно, и выглядят ведьмы из жутких сказок. Только эта «ведьма» явно была не в состоянии защищать себя сейчас, потому и глядела таким потерянным загнанным взглядом. — Где твой отец? — хрипло выдохнула она. — Я один здесь, — раскосые глаза вновь слегка расширились. Она снова слегка отступила, и Эрен не понимал — от истощения или чего-то еще. — Почему? Теперь пришла его очередь таращить глаза от такого простого вопроса. Он по сути и обязан ей не был: отец лечил ее соплеменников, она отблагодарила помощью его сыну; не Эрен жег ее поселение и убивал людей, чтобы раскаиваться в этом своим безрассудным поступком. Но по какой-то причине она не шла из головы, как и те жуткие слова. «Такие, как ты». Как и трупы, пропитавшие кровью землю опушки. Как и ощущение, что это было бесчеловечно. Как и непонимание, почему это вообще считалось правильным. — Я… — он сглотнул пересохшим горлом. Ладони сжались в кулаки под ее пристальным изучающим взглядом, из которого пропала враждебность. — Я посчитал, что так будет правильно. — Если она тебя найдут со мной, получишь, — тихо проговорила Микаса. Эрен дернул плечом. Получит — мягко сказано. — Да. Поэтому нам лучше спрятать тебя до того, как они явятся сюда. — Здесь негде прятаться, — прозвучало еще тише, когда она неуверенно оглянулась по сторонам, необычно потерянная, вовсе не производящая больше впечатления хладнокровной убийцы. — Они наверняка будут прочесывать весь лес. — Ну а если использовать твою силу? — тут же загорелся Эрен. Микаса ответила непонимающим взглядом. — Какую силу? — Ну наколдуй что-нибудь, — он изобразил несколько причудливых форм руками, изображая то, что, казалось, должны делать ведьмы. Вместо ожидаемых «фокусов» снискал только тот самый взгляд, словно был полнейшим идиотом. — Ты ведь убила тех солдат. — Убила, — расправив плечи, кивнула она. — Ножом. Эрен растеряно моргнул. — Но… Сорвавшуюся было фразу прервал отдаленный, но уже стремительно приближающийся стук копыт по мокрой земле. «Опоздали», — только и мелькнуло в голове вместе с полным ужаса взглядом серых глаз, когда, едва отмерев, схватил девчонку за руку и понесся сквозь чащу по узкой тропе, едва разбирая дорогу. Ветки вновь царапали кожу, путались в одежде и волосах, стук сердца перекрывал шумное дыхание и треск хвои под частыми шагами. Казалось, что быстрые кони уже чернели меж частоколом сосновых стволов по обе стороны от тропы, только подгоняя бег. Сколько еще они могли так бежать? Забурись даже в самую глубь чащи, впереди неизбежно встретят горы, в которых спасаться придется уже от природы. Вся его помощь неожиданно оказалась заключена в совместном побеге в никуда и ладони, которой крепко держал ладонь девчонки в своей, не думая отпускать, словно она не была грязной безбожницей. Она вдруг с неожиданной силой дернула его в сторону, и Эрен, неловко оступившись, с трудом развернулся, чтобы бежать уже следом за ней, так и не разжимая ладоней. В груди слегка отлегло: раз она поменяла маршрут, значит, что-то придумала, и им не придется носиться по лесу наперегонки со скакунами ордена. Но по правде, пока бежал со сбитым дыханием следом за девчонкой, думать мог только об их крепко сцепленных руках, некстати вспомнив, как боялся ее даже тронуть в первую встречу. В самом деле странно. Особенно то, с каким отчаянием он несся следом, словно ему угрожала такая же опасность, как и ей. Среди мрачных сводов еловых лап и темных стволов показалась покосившаяся хижина, настолько маленькая, что вряд ли использовалась для жилья. Но Микаса направлялась именно туда. Похоже, здесь она и провела последние полтора месяца в одиночестве. Отпустив его ладонь, Микаса резво забежала на ступеньки и распахнула скрипучую дверь, чтобы тут же, впустив его следом, вернуть тяжелый засов на место. Она шмыгнула в дальний угол под пыльный стол, пропитанный темными пятнами. Эрен последовал за ней. Потребовалось еще несколько минут, чтобы отдышаться, и только тогда, раскрыв глаза, смог снова посмотреть на девчонку рядом. Она крепко сжимала тускло блестящий кинжал с непонятными символами на рукояти. Бескровные обветренные губы едва слышно проговаривали скороговоркой непонятные слова, а серые глаза отчаянно жмурились. Словно молилась. — Что это за место? — шепнул Эрен, когда она замолчала. — Лавка скорняка, — он неловко обернулся назад, прикидывая, скольким количеством крови был пропитан стол, под которым они прятались. — Глупая идея. Это единственная уцелевшая хижина. Здесь они и будут искать. — Но она далеко, — с надеждой возразил Эрен. — Может, не станут заходить так глубоко. Микаса невесело хмыкнула. — Самоотверженности, с которой они вырезали мой народ, можно только позавидовать. Лес их не напугает. Эрен невольно передернул плечами, воскрешая в памяти образы изуродованных трупов. — Слушай… — потерев шею, начал он. — А зачем вы все-таки колдовали против деревни? — Микаса обернулась. Эрен закатил глаза. — Нет, опять ты смотришь так. — Как? — Будто я идиот. — Не идиот. Но говоришь глупости, — Микаса подалась чуть ближе, заставив его напрячься под пронзительным взглядом потемневших серых глаз. — Мой народ жил в лесу, лишенный благ цивилизации, в окружении диких животных и суровой природы. Ты думаешь, нам было нечем заняться, кроме мыслей о изнеженных деревенских болванах? — Эрен скривил губы на ее прямоту. — Слишком много чести. — А как же мор? Жуткие болезни, припадки у некоторых? Посланники, которые не возвращались? Микаса шикнула, опасливо покосившись на дверь. — Из ваших посланников я видела только пятерых. И да, их приходилось убивать, потому что они пытались навредить нам. — Пять? — ахнул Эрен, округлив глаза. — Но где же остальные… — Лес прибрал. Мы колдовали только для своей защиты и удобства, — продолжила она, и слова доносились словно толщу воды, в которую нырнул с головой, все больше удаляясь от привычного мира, где рос столько лет. — Защиты от кого? — От того, что обитает в замке Мортеа. Мы приносили ему в жертву животных, проводили ритуалы, чтобы он не трогал нас. По спине прошелся колючий мороз. Обитателя замка в Глуши деревенские привыкли называть никак иначе как Дьяволом, хотя никто точно не знал, что или кто там живет. Они действительно были правы, считая, что язычники служат ему. Но ошиблись в одном: они просто защищали себя и плевать хотели на деревню, в то время как все мысли праведников были заняты грязными безбожниками. — И он… не трогал? — сглонув, уточнил Эрен. Микаса кивнула. — Жизнь была нелегкой, но он нам не мешал. Некоторые старейшины даже говорили, что он помогает в охоте и дает нам тайные знания. Но теперь… — она прикрыла глаза, выдыхая. Эрен не сразу понял, что сердце забилось отчаянно быстро. — Лес воет по ночам. Ваши солдаты оскорбили эту землю. И я не знаю, что произойдет волей живущего в замке. Эрен застыл. Это было как раз то, о чем однажды говорил отец: недостаток взаимопонимания и попыток поговорить словами через рот может привести к катастрофическим последствиям. Они были уверены, что все беды от язычников, когда те могли быть тем самым рубежом, который сдерживал ужас замка от более жестоких и очевидных действий. Но теперь… они могли навлечь беду на самих себя. Внезапный стук позади хижины прошелся острым уколом дрожи под кожей, и ладони сами собой вновь крепко сцепились, когда оба обернулись в сторону двери. Та была все еще закрыта. Эрен бы поглядел в окно или хотя бы прислушался к земле, чтобы разобрать приближение солдат, но не мог пошевелиться от объявшего страха осознания слишком многих вещей. Солдаты точно приближались. И речи о допущенной ими ошибке вызовут только еще больший гнев. Эрен опустил взгляд с укрытых плотной паутиной углов хижины на сцепленные вместе ладони. Кожа девчонки казалась мертвецки бледной на фоне его смугловатой ладони. — Ты… Как-то необычно выглядишь, — выдохнул он сдавленно, стремясь побороть любое проявление собственного страха. Микаса вновь поглядела в ответ своими странными раскосыми глазами. — Будто ты не отсюда. — Моя мать из далекой страны, — шепнула она, придвинувшись еще ближе, чтобы не пришлось говорить громче. Коснувшееся его едва различимое тепло слегка успокоило. — Она бежала от войны и долго скиталась, пока не нашла племя людей, которые принимали таких же изгоев. И здесь встретила моего отца, — она смолкла, и на лице вновь мелькнули человеческие эмоции — на этот раз грусть. В действительности, наверное, в такие моменты пелена и спадает с глаз. Независимо от своей веры и обычаев своего народа, она оставалась всего лишь ребенком — таким же, как он. — Почему твой отец относится к язычникам иначе? — вдруг непонимающе поглядели серые глаза. — Почему не ненавидит, как остальные? Эрен поджал губы. Эта страница жизни и личности отца была укрыта едва ли не мраком. — Не знаю точно… Вроде в одном из военных походов, в молодости, он и его товарищ, мой крестный теперь, были сильно ранены, и отряд оставил их. Обоих, кажется, выхаживало племя язычников, на которых они наткнулись. Это было не здесь, но… — Эрен вздохнул. — Слушай. Я думаю, он что-нибудь придумает. Ну, чтобы помочь тебе, — обветренные бледные губы дрогнули, но донесся лишь свистящий выдох. За спиной с треском грохнула о стену распахнувшаяся дверь. Ладони крепче сжались, когда по половицам градом застучали тяжелые шаги, а высоко над головой загаркали грубые мужские голоса. Эрен сжался всем телом, ощущая, как рядом так же вздрагивает от каждого звука прижавшаяся к нему Микаса. Впору было схватиться за крест и молиться, но одна рука была занята ее ладонью, а вторая — рукоятью меча, который бы точно никак не помог. — Вон они крысы! Сразу двое! — ужасом прошило с головы до пят, когда чья-то рука грубо схватила за шиворот и рывком вытянула из-за стола. Ладонь Микасы не расцепила хватки даже, когда саму поволокло следом за ним по полу, и тем тут же выдала себя. В густой душной полутьме он едва различал лица троих мужчин в хижине, один из которых запрокинул его голову за волосы и вдруг замер. — Йегер?! — Вот маленькая блядь! — Эрен обернулся на выкрик другого солдата. Микаса забилась в угол и, сверкая диким взглядом почерневших глаз, рычала и угрожающе махала кинжалом, не позволяя двоим мужчинам приблизиться к ней. От ее вида только дурнее стало: никаких шансов. Словно в подтверждение, один из солдат ногой выбил кинжал из ее рук, тут же заставив ее пулей ринуться за оружием на пол и тем только позволить ему схватить себя за волосы и грубо поволочь по полу к выходу из хижины. Из ее оскаленных зубов донесся животный рык и шипение, ногти отчаянно пытались поцарапать ноги мужчины, тело извивалось в попытках вырваться, но он даже не оборачивался. — Пусти! — отчаянно дернулся Эрен, когда возле двери мелькнул край ее оборванной рубашки. — Какого черта ты здесь делаешь, маленький выблядок? — солдат грубо тряхнул его. — Ты в курсе, что тебя пришить могли прямо здесь? — Отвали! — от собственной беспомощности в крепкой хватке солдата в глазах стало горячо. Только и мог, что драть глотку, извиваясь ужом в его ручищах. — Твой отец в курсе, что ты вытворяешь? — Эрен только жалко зарычал, скаля зубы как звереныш. За пределами хижины вдруг послышался надрывный вой, словно кричало дикое животное, загнанное в угол, но он точно знал, что голос девчачий. Тело мгновенно прошило ледяным ужасом, и совсем не сообразил, что делает — рука сама собой взлетела вверх и залепила хлесткую пощечину по красной щеке солдата. Тот явно не ожидал подобного выпада и ослабил хватку, чтобы тут же уронить мальчишку на пол. — Сукин сын! — все тренировки с Леви прошли напрасно. Его сообразительности хватило только на резкий удар ботинком в колено солдата, но даже этого было достаточно, чтобы выиграть время и припустить к выходу из хижины. Кошмарные образы зверских казней, что могут быть уготованы языческой девчонке, подстегивали задыхаться от паники и нестись скорее обратно в чащу. Они не успели уйти далеко, если вообще собирались. Ее только успели связать по рукам и ногам (наверняка опасались, что может применить колдовство) и бросили на землю. Здоровенный черный сапог солдата прижимал ее животом к стылой земле, пока она извивалась и рычала, глядя на обидчиков абсолютно дикими почерневшими глазами. — Я спрашиваю еще раз, — с нажимом повторил широкоплечий солдат с бритой головой поднимая ее голову от земле прижатым под подбородком мечом. — Где окопались остальные? Сколько вас еще? — она продолжала выдавливать рычащим голосом быстрые слова на незнакомом языке. — Ты глухая?! — гаркнул второй, явно занервничав. Ее вид действительно мог внушить ужас, сейчас она меньше всего походила на потерянную девочку. — Не ответишь нам, ответишь перед богом, погань! — Микаса сверкнула дикими глазами и дернулась так, что клинок, запоздало ткнувшись ближе, полоснул ее по щеке. — Стойте! — собственный голос еще никогда не звучал так отчаянно. Он понесся вперед, задыхаясь от ужаса. Если ее выпотрошат на его глазах, он, пожалуй, совсем чокнется. — Тут никого больше нет! — Якоб, какого черта мальчишка не у тебя? — крикнул бритоголовый, и за спиной мгновенно послышались тяжелые частые шаги солдатских сапог. — Она ничего не сделала! Отпустите! — надрывался бессмысленно, снискав только смех в ответ на свои жалкие попытки. Стиснув зубы, бросился на землю, сбив локтем сапог мужчины, прямо поперек ее спины, лишь бы закрыть, если они совсем озвереют. Даже не успел задуматься, что делает, когда под его телом раздался судорожный вдох Микасы, а перед глазами мелькнула сталь меча. — Ты совсем сдурел, малец! — гаркнул солдат, прижав сапогом уже его спину. — С язычниками якшаться — прямая дорога с преисподнюю. Будешь гореть в геенне огненной целую вечность за какую-то девку. — Да плевать! — зашипел Эрен, накрывая голову руками. Наконец, воцарилась ветреная тишина. С шумящих ржавой листвой дубов и задумчивых елей донеслось гарканье ворон. Только тогда смог, наконец, слегка вдохнуть, запоздало осознав, что вообще сделал. Он подставился под меч за девчонку, которую знал два дня. В духе рыцарей из книжек Армина. И абсолютно глупо, безрассудно, почти по-идиотски будет так сдохнуть. — И что с ними делать? — Этот сукин сын мне чуть колено не выбил! — Завались, — прошипело над головой. Эрен приоткрыл глаза, ощущая, что Микаса под ним начала мелко дрожать то ли от холода, то ли от страха. Хотелось бы успокоить ее, но при всем желании не смог бы связать ни слова — до того был напуган сам. — Кончать обоих, вот что, — сердце ухнуло тяжелым камнем вниз. — Мальчишка — Йегера, — тихо напомнил один из солдат. — Он не последний человек в деревне, может добраться до правительства. — Тогда ему следовало лучше приглядывать за своим выблядком. Отпускать его нельзя, — в бок грубо ткнулся нос сапога. — Он уже заразился этой дрянью. Эрен зажмурил глаза, вслушиваясь в сбитое дыхание девчонки и собственный стук сердца. Сейчас как никогда раньше хотелось, чтобы на поляне показался какой-нибудь голодный приколич, но, как назло, вокруг было слишком спокойно, будто вся природа застыла в ожидании развязки этой кровавой расправы. И свидетелями их смерти в Глуши станут только безмолвные деревья, родители даже могилу не найдут. По крайней мере, он поступил по совести. А когда Бог объявится, чтобы отправить его в ад или принять в раю, он задаст ему пару щекотливых вопросов о происходящем в мире людей. Горечь последней мысли успела выступить лишь нервной усмешкой на губах, когда руки солдата вдруг схватили за шкирку и вновь рывком потянули вверх. На попытку вырваться только выхватил кулаком по губе, кожа лопнула и на подбородок потекло горячее и противно мокрое. Перед сощуренными глазами возникло свирепое лицо солдата, в котором больше не видел подобия человека. — Ты… — Эрен! — он вздрогнул. Пронзительный женский голос потонул в шорохе трещащих ветвей и стуке копыт, словно кто-то несся сквозь чащу сломя голову. Будто причудилось. — Эрен, черт бы тебя побрал! — нет, такое точно показаться не могло. Он не успел обернуться. Рука солдата ослабла, и его тело снова камнем рухнуло на землю поверх закряхтевшей Микасы. С трудом найдя в себе силы поднять голову, обомлел: из восточной части леса, через которую они с Микасой спасались вдвоем, на трех конях неслись Леви, Ханнес, его отец, один из солдат внутренней охраны и его мать, что уже успела спешиться, и, не обращая внимания на кочки и ветки, летела прямо к детям. Лицо ее было перекошено ужасом и бледно как никогда, а глаза чернели двумя огромными безднами. Он ее еще никогда такой не видел. Отец спешился вторым, но мать уже рухнула на колени подле детей и рывком притянула сына за шею к себе, стиснув до боли. — Какого дьявола ты вытворяешь! — заверещала она. — Мам… — слабо прохрипел Эрен, не в силах шевелиться в ее руках. Карла вдруг вздрогнула, словно опомнившись, и судорожным рывком дернула и Микасу поперек своих коленей. — Эрен! — выкрикнул голос отца, когда тот тут же опустился рядом, накрывая жену и сына руками. — Чудное воссоединение, — сухо проговорил один из солдат. Капитан Леви и двое с ним уже оставили коней и приближались к остальным. — Вы в курсе, что ваш сын якшается с язычницей? Эрен, все еще не до конца осознавая, что сегодня не умрет, заторможено обернулся в момент, когда солдат неприязненно посмотрел на его семью и язычницу на коленях матери. — Разуй глаза, идиот несчастный! — ощетинилась мать, крепче прижав сына и притихшую Микасу. — Она ребенок. — Она ребенок язычников. А за подобные слова, госпожа Йегер, можно и… — Довольно, — голос капитана Леви заставил моментально съежиться. Пальцев рук не хватит, чтобы перечислить людей, которых Эрен своей выходкой подставил, разочаровал и подверг опасности. И Леви явно не погладит по головке за подобное самовольство, но в тот момент даже не глядел на него, всецело сосредоточенный на солдатах перед собой. В шуме ветра зашуршала бумага. — Вас вызывают в город. Весь отряд. Эрен изумленно обернулся на отца. Солдат пробежался глазами по бумаге. — Какое совпадение. Как раз в момент совершения правосудия. И как занимательно, что подобную бумагу нам передаете именно вы, капитан, — с явным намеком выделил он, смерив взглядом. Леви остался равнодушен к его намекам. — Не советую проверять правдивость выданных приказов. Можете воспринимать это как совпадение. Я считаю это вполне закономерным крахом тридцати лет бюрократии и самодурства нашего бывшего правителя. Эрен вновь округлил глаза. — В столице… — начал было он, обернувшись на мать, но та окатила строгим взглядом, шикнув тихое «закрой рот». Пришлось пристыжено втянуть голову в плечи. — Думаю, трупы двух детей, — руки матери судорожно сжались на его плечах под звук холодного голоса Леви, — не облегчат ваше положение. Солдат молча глядел на него несколько мгновений прежде, чем взгляд снова скользнул на бумаги, и глаза раздраженно прикрылись. Солдат тихо выругался и скомандовал двум другим, замершим в ожидании, седлать коней. Некогда внушавшие благоговейные трепет воины ордена, мелькнув вышитыми на плащах крестом и мечом, одарили неприязненными взглядами, и крохотную поляну в чаще заволокло поднявшейся в воздух пылью из-под копыт сорвавшихся с места коней. Эрен провожал их взглядом, пока не скрылись в черноте частокола высоких стволов, с трудом осознавая своим все еще детским разумом, что все они вляпались в какой-то исторический поворотный момент, который он не мог до конца осмыслить, будучи слишком напуганным и неопытным в этой странной жизни. В чувство привела крепкая оплеуха, за ней еще одна, вынудившая отпрянуть от матери. — О чем ты думал?! — срывающимся голосом вскричала она, крепко схватив за плечи и тряхнув так, что в глазах замерцало. — Ты осознаешь, что могло случиться, если бы Армин не рассказал все?! Ну разумеется. Армин не смог справиться с тревогой и выдал все как на духу. Но впервые за его панические приступы хотелось только отблагодарить. Эрен шмыгнул носом, смаргивая непрошенные слезы. — Смотри на меня, когда я говорю с тобой! — снова крикнула мать. Он нехотя повиновался, хотя терпеть не мог, когда она плачет, особенно из-за него (чаще всего из-за него). — Ты понимаешь?! — Да понимаю! — Тогда какого дьявола ты…! — она снова занесла ладонь. — Я хотел спасти ее! Никто бы не успел! Ее бы убили, и я бы вечно об этом думал! — ладонь матери замерла в сантиметрах от его раскрасневшейся щеки. Задрожали губы и слезы в карих глазах. Она вдруг обратила полный злобы взгляд на отца. — Ты не виноват. Это все он! — мать вскочила на ноги и бросилась на мужа с кулаками, успев ударить пару раз по груди и щеке, пока тот не перехватил ее руки. — Какого черта ты его сюда повел! Дерьма кусок, чтобы тебя разодрало, благодетель гребаный!.. Эрен утер ладонью разбитую губу, наблюдая за «дракой» родителей, не имея ни сил, не желания вступаться за отца и его высокие цели, в которых и сам уже ни черта не понимал. Вместо этого, вспомнив о Микасе, принялся развязывать тугие путы на ее руках и ногах. Только тогда заметил сколь сильно дрожали его руки. На помощь подоспел Ханнес, вечно веселый и несерьезный, но теперь слишком тихий и задумчивый. Вместе управились быстрее. Мать продолжала осыпать отца проклятьями в молчании леса. Леви раздраженно потер переносицу. — Довольно, — холодно произнес он. — Отношения будете выяснять, когда все прояснится. — В столице переворот? — неуверенно попробовал еще раз Эрен, когда путы на конечностях Микасы были развязаны, а она сама смогла сесть, потирая раскрасневшуюся кожу. Леви одарил его недобрым взглядом. — У тебя хватает духу задать мне вопросы? — Эрен тяжело сглотнул, опустив взгляд. — Спиздил оружие. Солгал. Подверг опасности себя и ее. Я мог с тем же успехом вовсе тебя не учить — один черт ты ничего не усвоил. В груди запекло жгучей обидой и злостью то ли на его слова, то ли на самого себя. Пришлось сжать до боли зубы, чтобы не разрыдаться как сопливому мальчишке. Им, в общем-то, и оставался до сих пор. Подверг опасности себя и ее. Эрен несмело покосился на Микасу. Та была непривычно тихой, все еще сжавшаяся в комок под его курткой и своими лохмотьями. Взъерошенная, мертвецки бледная и дрожащая. Он не сразу осознал, что ее тонкие грязные пальцы все еще намертво держат край его куртки, словно боялась остаться без ощущения защиты. Хотя едва ли он мог ее обеспечить. Гриша, порозовевший от пощечин, с трудом пригладил волосы и подошел ближе. Вдруг присел на корточки напротив Микасы, что тут же враждебно сжалась, неожиданно прильнув ближе к плечу Эрена. — Значит, ты та самая Микаса, которая спасла нашего Эрена? — она только глянула диким зверем. Отец несмело улыбнулся. — Не знаю, как и благодарить тебя. Требуется недюжинная смелость и благородство, чтобы суметь спасти своего врага. — Отец, — тихо шепнул Эрен, устыдившись своих недавних речей о безбожниках. Гриша протянул широкую ладонь по направлению к девчонке, и та снова вздрогнула. — Меня зовут Гриша Йегер. Я врач, но ты, наверное, и так это знаешь. А это моя жена — Карла. Она обычно куда добрее. — Пошел к черту! — зашипела Карла, которую безуспешно пытался успокоить Ханнес. Микаса не торопилась пожимать протянутую ладонь, как и не отпускала куртку Эрена, все больше притираясь к нему плечом, словно в попытке спрятаться. Гриша поджал губы в новой улыбке. — Похоже, разделить вас теперь не получится, — он вздохнул, повесив голову, словно обдумывал какое-то сложное решение. — Если мы заберем ее с собой, насколько большие у нас будут проблемы? — Эрен ошалело вытаращился на отца, который теперь, приподнявшись, глядел только на Леви. Тот снова странно взглянул на девчонку. — Помимо еще одного голодного рта? — скучающе уточнил он. — Большие. Но она вроде не выглядит как другие. На этом можно сыграть в теории. Сказать, что она не чистокровная. Но придется соблюсти правила. Гриша переглянулся с Карлой. Та одарила его долгим взглядом и, мгновенно смягчившись, посмотрела на все еще дрожащую Микасу, которая словно вовсе не слышала, что они обсуждают. У Эрена же от шока и волнения сердце билось прямо в глотке. — Мы сможем потянуть, — тихо произнесла Карла. — Ее придется удочерить. И крестить. — Но это может сработать? — уточнил Гриша. Леви дернул плечом. — Со мной сработало. И скорее всего ее ждет та же судьба, но если она ни на что не годна, дело будет плохо. С пацанами проще. С этой церемониться не станут. Взрослые продолжали обсуждать что-то, в чем разбирались только они, и их слова монотонным шумом отошли на второй план. Эрену было достаточно и того, насколько отрешенным и пустым выглядело лицо едва знакомой девчонки, словно ей было вовсе плевать, что они обсуждали ее дальнейшую судьбу так просто, словно она была какой-нибудь домашней скотиной. Мать и отец пытались быть мягче, проявить заботу, но никто не спросил, что она сама обо всем этом думает. Пожалуй, у нее не было вовсе никакого выбора, и эта простая истина постепенно доходила и до нее, и до Эрена. Она не приняла предложение помочь тогда по простой причине: контакт с его миром был для нее потерей свободы, которой все еще владела, пусть босая, пусть замерзшая, голодная, одинокая среди трупов, но со своим именем и своей верой. И теперь пусть в теплом доме, одетая, обутая и чистая — будет связана по рукам и ногам и лишена и свободы, и самой себя. Но ее лицо не выражало абсолютно ничего. Словно ей уже было все равно.
Примечания:
Ну что тут сказать? Просто - ВО :,D
Шароебство по лесу поздно вечером иногда выливается в подобные языческие вакханалии, и я с чистой совестью делаю дроп говна на (почти) хэлавин.
Формат работы пиздец непривычный, потому что я впервые за очень долгое время не ебашу макси (может показаться, что это оно, я не умею в маленькие размеры, но искренне задумывалось миди) с продумыванием сотни долгих сюжетных линий. Тут все происходит куда стремительнее обычного, а для меня, любителя растянуть очко на пару десятков глав, сие стресс. Но попробуем.
Выкладка глав тут будет хитровыебанная, нечастая, так что никаких привычных режимов ;)
По сюжету просто (почти): Армани рассказывает нам свою кул стори, в которой (окак внезапно) фигурируют его любимые друзья, но так как у него уже начался старческий маразм - история оказалась немного альтернативной. Визуализируем начало фильма "эдуард руки-ножницы" :,)
В целом, пока все, что могу сказать. Я искренне не знаю, зачем это делаю, но интрузив сотс о языческо-религиозной осенней мрачноте доконали и вот *вы здесь*.
Как говорил классик: сильвупле, ебана в рот
Всем доброго Самайна <3
