Немая и испорченный альбинос

Я больше, может, не вернусь, а, может, я с тобой останусь.

Останусь пеплом на губах,

Останусь пламенем в глазах,

В твоих руках дыханьем ветра...

Останусь снегом на щеке,

Останусь светом вдалеке,

Я для тебя останусь - светом.

Песня «останусь». Город 312. Альбом Вне зоны доступа.

***

Тёмная каюта, освещённая блеклым светом свечей. Масляная лампа бросает дрожащие блики на карты и свитки, разложенные на столе. За бортом — приглушённый шум волн и редкие переклички охотников вперемешку с глупыми чайками. Вигго сидит на деревянном стуле, перебирая пергаменты; Райкер стоит у двери, скрестив руки, взгляд настороженный, слегка задумчивый. — Что дальше? — спросил старший Гримборн, поглядывая то в окно, то на своего младшего брата, который, кажется, слишком увлёкся текстом. — Мы выиграли аукцион. Драконы улетели, но золото Олуха — наше. — ответил Вигго, не смотря на Райкера. — Кстати, проверь все записи о посетителях на аукционе. Проверь всех: от матросов до торговцев. Ищи тех, кто недавно появился, кто слишком любопытен или же кто странно себя ведёт вообщем. — дополнил младший, на что Райкер, выгнув бровь, в непонимании уставился на него. — Ты думаешь, что кто-то мог втиснуться к нам в доверие? — спросил старший Гримборн, на что Вигго, хмыкнув, улыбнулся и взял слегка потрёпанный блокнот, откуда вывалилась небольшая бумажка. — Кто‑то, кто знает наши планы, кто может подслушать, подсмотреть, передать. Кто‑то… кто не вызывает подозрений, — сказал Вигго, на что Райкер, задумавшись, кажется, понял. — Они же как-то узнали про аукцион драконов, верно? — Шпион, как Хедер? — спросил Райкер, на что Вигго, оторвавшись от письма, задумался. — Думаю, что он скрывается лучше Хедер, — вернувшись обратно к тексту, ответил тот. — Ну, не знаю… А что, если это Дагур? — подал мысль Райкер, на что младший брат, пожав плечами, положил листок на стол лицом вниз. — Всё может быть, мой дорогой брат, — ответил Вигго, и его уголки губ слегка приподнялись, но быстро опустились, и лицо снова приобрело серьёзный вид. — Кстати, если увидишь Элину снова — не убивай. Хочу поговорить лично, — дополнил младший Гримборн, и Райкер, нахмурившись, кивнул, выходя из каюты. Вигго снова вернулся к листку, перечитывая слова, некоторые из которых он даже не понимал. Но он точно понял, что это оставила Элина. Почерк её, да и кто бы в здравом уме мог такое написать, кроме неё? А этот рисунок… Серьёзно? Маленький Вигго в огне и Арес? Конечно, красиво, но даже как-то смешно. Уголки губ дрогнули, а после поднялись, изображая легкую улыбку. Вигго, подперев голову рукой, стал снова читать текст, написанный Элиной, который был длинною в пол-листа. Мало сарказма, много обзывательств, много гнева и ещё больше непонятных для него слов.

…

Его тело будто налито свинцом — ни когти не поднять, ни хвост шевельнуть. Каждая мышца горит, как обожжённая крапивой, а кости ломит так, что хочется скулить. Индораптор пытается сдвинуться, но лапы дрожат и подгибаются. В ушах стучит кровь, а в горле — горький привкус поражения. Свет режет глаза. Звуки доходят будто сквозь толщу воды: чей‑то голос, шорох травы, собственное тяжёлое дыхание. Арес хочет зарычать — но из пасти вырывается лишь слабый хрип. «Я… не могу…» — мысль гаснет, не успев оформиться. Тело не его. Оно больше не слушается. Обычно Арес движется как тень: бесшумный, стремительный, смертоносный. Сейчас — лежит, распластавшись, словно раздавленный камнем. Его когти, способные вспороть плоть дракона, бессильно царапают землю. Хвост, всегда настороже, безвольно лежит позади. Индораптор чувствует себя… уязвимым. Это пугает больше боли. Запах собственной слабости — металл, страх. Звуки кажутся чужими: дыхание Ареса — как рваный стон, сердце бьётся слишком часто, слишком громко. Он чует приближение кого‑то— человека? врага? А может, Элины? — но не может даже повернуть голову. Беспомощность жжёт хуже яда. Он — как сломанный механизм: шестерни внутри скрипят, но не вращаются. Его сила заперта в клетке из собственной плоти. Арес чувствует, как ускользает контроль — не только над телом, но и над разумом. Тьма подступает к краям зрения, обещая забвение. Индораптор напрягает мышцы — раз, другой. Лапа дёргается, но не поднимается. Зубы скрежещут, но укуса не получается. Он пытается собрать волю в комок, как делал перед атакой, но мысли расплываются, как дым. «Встань. Встань!» — приказ, но тело не слышит. Гнев тонет в омуте слабости. Аресу хочется рвать, кусаться, бежать — но он прикован к земле. Впервые за жизнь он чувствует не ярость, а… страх: страх перед собственной беспомощностью, перед тем, что он может не подняться.

…

Казалось, прошла целая вечность. Всё это время я не отходила от Ареса, чьи страдания с каждой минутой становились невыносимее. Невыносимее и для меня. Индораптор, измученный, издал хриплый рык, его когти скребли по полу, оставляя белые, глубокие полосы, вырываясь наружу мучительным воплем. Я, вскочив, мигом предложила ему кусочки мелко порезанной идюшатины и прохладную воду в сосуде. Прошлый раз, когда я дала тому целый кусок, он просто выблевал всё… Я предлагала ему даже драконью мяту! Но Арес оставался неподвижным, лишь изредка из его пасти вырывались различные звуки в виде жалобного скулежа, утробного рева и тихих, надрывных стонов. Склонившись над ним, я свела брови к переносице и, обняв индораптора за шею, потёрла свою. Горло постепенно приходило в норму, но хрипота и болезненные ощущения при глотании всё ещё досаждали. Устало вздохнув, я заглянула в мутные зрачки Ареса, бездумно расширившиеся и устремлённые вперёд. — "Что же с тобой происходит?" — пронеслось в моей голове, и глаза предательски наполнились слезами. Внезапный стук в дверь, а следом и скрип заставили меня вздрогнуть. Не сдвинувшись с места, я вытерла слёзы ладонью и, хмыкнув, немного отстранилась от гибрида. — Элина, ты где? — раздался снизу голос Астрид, стоявшей, скрестив руки на груди. Хлопнув в ладоши, чтобы дать понять, что я наверху, я вернулась к Аресу, подхватывая его под челюстью и приподнимая голову, чтобы влить в пасть немного прохладной воды. К моему сожалению, индораптор лишь посмотрел на меня и, глухо уркнув, отвернулся. Я видела, как вода вперемешку со слюной стекала на пол, медленно впитываясь в дерево. — Ты чего здесь? — спросила Астрид, поднимаясь на второй этаж, но, увидев вялого Ареса, остановилась. — Что с ним? Выглядит ещё хуже, чем прежде… — обеспокоенно проговорила она, окинув взглядом тело индораптора. Я, вздёрнувшись, пожала плечами и, прикусив губу, изо всех сил старалась сдержать слёзы. Посмотрев на Астрид, я кивнула в сторону выхода. — Я позову Иккинга и Рыбьенога, ты же не против? — спросила она, но, не дождавшись ответа, скрылась за дверью. Я, не в силах больше сдерживаться, дала волю слезам и, всхлипнув, крепко обхватила шею Ареса. Индораптор, не напрягая ни единой мышцы, просто смотрел на меня глазами, которые, казалось, с каждой минутой становились всё более мутными и бесцветными. Услышав приглушённые голоса Иккинга и Рыбьенога, я облегчённо вздохнула, вытерла слёзы и попыталась улыбнуться Аресу. Гибрид, тихо прорычав, перешёл на низкое урчание и, прикрыв глаза, опустил свою тяжёлую голову мне на платье. — О… Иккинг… — прошептал Рыбьеног, испуганно разглядывая бледного индораптора. — Да, я вижу, — ответил Иккинг, подходя ближе и стараясь взглядом оценить состояние гибридного дракона. Рыбьеног, приблизившись, с ещё большей тщательностью принялся осматривать Ареса. Он проверял суставы крыльев, лапы, морду, глаза, пасть и хвост. — Иккинг, серьёзных повреждений нет, — констатировал Рыбьеног, отходя от тяжело дышащего дракона. — Это больше похоже на… отравление? Например, как после драконьего корня, — предположил Иккинг, отчего по моей коже пробежали мурашки. — Когда Ареса схватили, его посыпали фиолетовым порошком… Рыбьеног, не думаешь, что это может быть из-за него? — спросил Иккинг, и Рыбьеног, достав и быстро пролистав свою маленькую книжку, отвёл взгляд. — Думаю, да. Причём это не просто… отравление, а, кажется, передозировка, — произнёс Рыбьеног слегка испуганным голосом и, отвернувшись, задумался. Я, открыв было рот, тут же его закрыла, перевела взгляд на Ареса и, широко распахнув глаза, снова обняла его за шею. Это же просто маленькая передозировка, да? Всего лишь передозировка… Ещё ведь можно что-то сделать, правда? С надеждой посмотрев на парней, я закусила губу, и Иккинг, встретившись со мной взглядом, ободряюще улыбнулся. — Стоит попробовать противоядие, — сказал Иккинг и, посмотрев на меня, улыбнулся ещё шире. Я, встрепенувшись, вскочила на ноги и с надеждой уставилась на Иккинга. Шатен перевёл взгляд на Рыбьенога, и пухлый парень, пролистав страницы, отдал книжку мне. — "Так, так, так… Золотарник… Где искать: на солнечных полянах, у скалистых обрывов… высокие стебли с золотисто-жёлтыми соцветиями-метёлками; листья узкие, с лёгким пушком… Ясно, понятно, дальше. Огненный папоротник… Где искать: в тенистых расщелинах, под кронами древних вязов… ярко-красные или алые вайи с перламутровым отливом; при прикосновении слегка пульсируют, будто живые. Третий… Пурпурный олеандр. Где искать: у источников с минерализованной водой, на каменистых склонах… густые кусты с тёмно-зелёными листьями и крупными пурпурными цветами; лепестки отливают металлом… И последнее — пресная вода," — вчитывалась я и, кивнув, принялась быстро собирать со стола необходимые вещи. — Стой, стой, Элина, ты прямо сейчас собираешься идти? Одна? — спросил Иккинг, и я, посмотрев на него, нахмурилась и кивнула. — Э, ну, ладно… Быстро начеркав записку, я уже готова была выбежать, как вдруг меня остановила чья-то рука. Повернувшись, я увидела Хедер, которая, отведя взгляд, отпустила меня. — Если ты не против, я могу помочь. Так будет же быстрее, верно? — спросила она, и я, постояв, кивнула. — "Сначала золотарник, потом огненный папоротник, после пурпурный олеандр, а затем пресная вода," — твердила я про себя, захватив с собой на всякий случай книжонку. Запрыгнув на спину Розе Ветров, я крепко схватилась за плечи Хедер и посмотрела в проём на лапу Ареса. Сглотнув, я прикрыла глаза и вновь посмотрела вперёд, жмурясь от пыли, поднявшейся после взлёта. Пролетая над верхушками деревьев, я выискивала взглядом поляну и, указав на неё пальцем, легонько подтолкнула Хедер. Девушка кивнула, потянула Розу Ветров за поводья, и дракониха, пронзительно взревев, спикировала вниз, раскрывая крылья у самой земли. Спрыгнув с седла, я тут же бросилась по поляне, пытаясь отыскать взглядом золотарник. — "В книжке был жёлтый цветок… Жёлтый цветок, высокие стебли с золотисто-жёлтыми соцветиями-метёлками; листья узкие, с лёгким пушком…" — читала я про себя, как вдруг услышала радостный возглас Хедер. — Нашла! — крикнула девушка, отрезая маленьким кинжалом несколько цветков. Улыбнувшись, я подбежала к ней и открыла маленький мешочек. Хедер, улыбнувшись в ответ, положила цветы в тёмный мешочек и пошла дальше, а я за ней. Роза Ветров, идя следом, принюхивалась и, прислушиваясь, шипела в разные стороны. Вдруг вдалеке слева от нас показался вяз, а за ним и нужный куст. Подбежав к нему, я прочла в книге, что это растение жалит, поэтому собирать его нужно с особой осторожностью. Взяв подол платья, я скрутила его на руке и, захватив один из стеблей, посмотрела на Хедер. Та, подойдя, лёгким движением кинжала отрезала его. Я, немного потупив, бросила стебель в мешочек и, кивнув, стала читать дальше.

…

— И как мне с тобой быть? — обречённо спросил Дагур, глядя на Ареса. Наездники поручили Дагуру присматривать за индораптором, ведь он, по их мнению, лучше всех знал, как лечить драконов и ухаживать за ними после отравления драконьим корнем. В конце концов, он же смог выходить Беззубика! Безусловно, он знал, как их выхаживать, но тут было два «но». Первое «но» — это то, что тут передозировка, а второе «но» — потому что это индораптор! Рыжеволосый мужчина, стоя перед ним, хмыкнул и, пожав плечами, подошёл к столу, где взял целый кусок сырой говядины и бросил рядом с Аресом. Индораптор, фыркнув, отвернулся и, прорычав, попытался привстать, но вместо этого лишь неуклюже дёрнулся и жалобно заскулил. — Бедняжка… Ненавижу стрелы из драконьего корня, а уж тем более этот порошок, — сказал Дагур, склоняясь над индораптором и, раскрыв ему пасть, почти насильно засунул туда кусок мяса. — Потерпи, тебе надо поесть, — ласково произнёс мужчина. Арес, прошипев, попытался вырваться, но ему всё же пришлось сглотнуть, даже не прожевав. Дагур, победно усмехнувшись, уже было хотел расхохотаться, как вдруг услышал болезненные стоны. Сперва индораптор замер, шумно втягивая воздух ноздрями. Затем его тело забилось в судорогах, шея вытянулась вперёд, и из глотки вырвался поток желтоватой пены с непереваренным куском мяса. Он кашлял, извергая остатки пищи, мелкие кусочки другого мяса, а после обессиленно уронил голову, из пасти потекла липкая нить слюны. Закончив приступ, Арес ещё долго не мог открыть глаза. Его лапы дрожали, дыхание вырывалось с хрипом, будто внутри что-то мешало. На морде остались следы рвоты — липкие подтёки, которые он пытался стереть, но лишь размазывал по чешуе. Он не рычал, не огрызался, а просто лежал, уставившись в пустоту, и изредка вздрагивал, будто снова ощущал спазмы в желудке. — О, Тор, Элина меня убьёт, — прошептал Дагур, глядя на зловонную лужу и обессилевшего дракона. Вздохнув, рыжеволосый взял тряпку и ведро с водой и, прищурившись, принялся отмывать мерзкую рвоту. Индораптор, следя за движениями Дагура, прорычал, на что мужчина, кашлянув, постарался оттереть с морды Ареса фиолетово-жёлто-токсичную смесь. Отойдя, Дагур хотел было уже убрать тряпку и ведро, как вдруг мимо него пролетает яркий сгусток пламени, который прожигает дерево, оставляя прожжённую, неровную дыру. Мужчина, открыв рот, перевел взгляд на индораптора, который, устало вздохнув, откинул голову, начиная дрожать. С его пасти пошла струйка слюны, падая на деревянный пол, а мутные глаза бегали по помещению, не останавливаясь.

…

Через несколько минут мы наткнулись на скалистое углубление, в котором плескалась слегка зеленоватая вода. Осмотревшись по сторонам и удостоверившись в отсутствии диких драконов, я перевела взгляд на небольшую скалу, на которой рос маленький кустик с цветками, которые, как и было написано в книге, отливали металлом. — Я достану, — сказала Хедер, потрепав Розу Ветров по шее. Дракониха, проворчав, схватила девушку за капюшон и, встав на задние лапы, подняла её к кустику. Хедер, отрезав несколько цветков, кинула их мне, отчего некоторые, разлетевшись, упали в воду. — Ой, — улыбнулась она, спрыгнула и, отряхнувшись, неловко почесала затылок. Махнув рукой, чтобы успокоить её, мол «всё в порядке», а затем пошла дальше, выискивая взглядом водоёмы. Ну, озёра там, реки, где есть пресная вода. — Роза Ветров, сможешь найти реку? — спросила Хедер, и дракониха, склонив голову, коротко уркнула, принюхиваясь. Повернувшись к ним, я последовала за Розой Ветров и через некоторое время вышла на небольшую полянку, окружённую густыми деревьями, посередине которой текла узенькая речушка. Достав сосуд из мешочка, я подошла к реке и, зачерпнув немного воды, закрыла бутылёк, показав его Хедер. Девушка, показав в ответ большой палец, уселась на Розу Ветров, которая, проурчав, приласкалась к ней. Сев позади Хедер, я снова зажмурилась из-за пыли, поднявшейся после взлёта, а затем посмотрела вперёд, жадно вдыхая свежий воздух. Нужно как можно скорее прилететь к Аресу, сварить противоядие и дать ему. Он не может так умереть, ведь правда? Он просто не может! Прилетев, я сразу же забежала в главный зал и, приготовив кастрюлю, или лучше сказать котёл, поставила на средний огонь. Мне помог разжечь ветки Кривоклык, который проходил мимо вместе со Сморкалой. Я осторожно оборвала соцветия золотарника и сложила их в плошку. — "Цветы щекочут пальцы…" — подумала я. Надевая перчатки, я сломала несколько листьев огненного папоротника. Оторвав несколько лепестков от пурпурного олеандра, я подошла к котлу, вода в котором стала тёплой, но ещё не кипела. Вроде бы так и было написано в книге… Опустив соцветия золотарника, я перемешивала деревянной ложкой по часовой стрелке. Жёлтые кусочки крутились, окрашивая воду в бледно-золотистый цвет. Пахло чем-то сладким… Закинув огненный папоротник, я повернулась на звук и, увидев Кривоклыка, который, принюхавшись, подтолкнул меня, оттолкнула его, чтобы не лез. Не дай бог перевернёт… Огонь под котлом вспыхнул ярче, вода начала светиться красноватым отблеском. Алые волокна папоротника плавали, словно живые угли. Когда вода окрасилась в нежно-розовый, я бросила туда цветки пурпурного олеандра. Отвар потемнел, стал густым и тягучим. Пурпурные лепестки растворялись, оставляя в воде мерцающие нити, будто звёздная пыль. Пар поднимался спиралью, рассекая воздух сладковатым ароматом мёда и металла. Когда вода обрела пурпурный цвет, я сняла котёл с огня, давая отвару остыть. Через несколько минут я взяла деревянный стаканчик, процеживая отвар через льняную ткань и отжимая остатки. В ситечке остались алые волокна папоротника и золотые чешуйки золотарника. Вздохнув, я схватила сосуд с отваром и поспешила к своей хижине, стараясь не пролить ни капли. Добежав, я увидела в своей хижине прожжённую дыру, которую, кажется, уже затушили. Внутри стоял Дагур, а рядом с ним и наездники, наблюдая за явным ухудшением Ареса. Я проводила всех взглядом и, взяв голову Ареса, стала вливать ещё тёплый отвар в его пасть. Индораптор резко вздрогнул, словно сквозь его тело пробежала молния. Мышцы судорожно сократились, пасть широко раскрылась, но вместо рыка — лишь хриплый свист. Шея выгнулась неестественно, чешуя на боках ходила ходуном. Тело дракона выгнулось дугой, он издал протяжный, почти человеческий стон. На мгновение замер — и вдруг перестал дышать. Грудь не поднималась, глаза закрылись, мышцы расслабились. В воздухе повисла жуткая тишина. Сердце оборвалось. Я бросилась к нему, приподнимая голову. — "Почему? Это должно было сработать… Ничего такого не было в книжке!" — я, судорожно хватая воздух носом, пыталась понять, что происходит. Внезапно Арес резко втянул воздух — глубокий, судорожный вдох. За ним последовал ещё один. Грудь начала подниматься ритмично, хотя дыхание оставалось поверхностным. Чешуя чуть потеплела. Он жив! Я почувствовала, как слёзы катятся по щекам. Арес снова вдохнул, и на этот раз его грудь поднялась плавно. Я осторожно провела рукой по его шее — под чешуёй бился пульс, слабый, но уверенный. Сначала он смог поднять голову. Взгляд был ещё мутным, но уже не пустым — в нём промелькнуло узнавание. Арес разинул пасть, шумно выдохнул и попытался встать. Лапы дрожали, но держали. Он сделал шаг, другой, и остановился, прислушиваясь к своему телу. Он смотрел на меня — и в этом взгляде была словно жизнь. Шмыгнув носом, я прижалась к Аресу ближе, обнимая того и хлопая по шее. Индораптор, глянув на меня, принюхался и, шикнув, взвыл, отдаляясь и снова падая на пол. Его чешуя стала более яркой, но не такой, как раньше, а мутные зрачки бегали, то и дело сужаясь. — Э, Рыбьеног, так и должно быть? — спросил Иккинг, глянув на Ареса, который, завертев головой, протяжно завопил, начиная скрести себя по морде. — Нет… — промямлил парень, доставая другую книжку и листая страницы. — У него были только симптомы от драконьего корня? — спросил Рыбьеног, поднимая взгляд на нас, на что Дагур, задумавшись, отвел взгляд. — Ну, это он прожёг эту дыру. Я покормил Ареса, а тот, вырвав всю еду, вроде как нечайно пустил залп пламени, — ответил мужчина, на что Рыбьеног, сделав сожалеющий взгляд, посмотрел на меня. — Иккинг, что если это не только драконий корень? Если он не контролирует залпы, а так же у него есть слабость, то это больше похоже на голубой олеандр… Этот цветок отравляет и индорапторов? — спросил Рыбьеног, посмотрев на Ареса, который, дрожа, бессильно снова старался подняться. — Но я не видел, чтобы он контактировал с цветами олеандра. Неужели его отравили на корабле? — сказал шатен, смотря то на Рыбьенога, то на меня, то на Ареса. — Если так и есть, то нельзя терять времени. Нужно как можно скорее дать ему противоядие, — сказала Астрид, нахмурившись и посмотрев на меня, перевела взгляд на Ареса. — Мы с ребятами можем слетать за ядом кипятильника, а ты лучше останься с Аресом. Ему явно нужно твоё присутствие, — дополнила Астрид, и я, сжав губы, кивнула, садясь рядом с индораптором. — Хедер, Астрид, Дагур, близнецы и я летим за ядом, Рыбьеног и Элина оставайтесь на Драконьем Крае, — отдал команды Иккинг, выбегая из хижины и садясь на своего дракона, как, впрочем, и остальные.

…

Индораптор медленно приоткрыл глаза — и тут же пожалел об этом. Яркий свет резанул по зрачкам, будто раскалённый нож. В голове зазвучал глухой, нарастающий гул, от которого всё внутри сжималось в болезненный комок. Он попытался подняться, но тело отозвалось волной острой, пронизывающей слабости — лапы дрожали, не в силах удержать вес. Он не понимал, что произошло. Память рассыпалась на обрывки: вот он рядом с Беззубиком, старается отбиться от охотников, вот он уже лежит, и его посыпают едким, противным порошком… Теперь его катят к кораблю, а после он чувствует странный запах. Сладкий, почти приторный аромат вдруг всплыл в сознании, и в тот же миг желудок скрутило спазмом. Арес издал хриплый, прерывистый рык — звук вышел жалким, совсем не похожим на его обычный грозный рёв. Пыльца уже расползлась по венам, превращая каждую клетку в очаг мучительной агонии. В пасти — жгучая горечь, словно он глотнул расплавленного металла. Глотка опухала, сжимая дыхательные пути; каждый вдох давался с трудом, будто он пытался втянуть воздух сквозь узкую соломинку. Грудная клетка судорожно вздрагивала, рёбра будто сжимались железными обручами. В животе нарастала волна тошноты — резкая, беспощадная. Он попытался сглотнуть, но вместо этого из пасти хлынула пена, смешанная с желчью. Мышцы сводило судорогами: то напрягались до хруста, то вдруг становились ватными, бесчувственными. Зрение поплыло. Контуры предметов размывались, то вспыхивая неестественно яркими красками, то погружаясь в сероватую дымку. Арес моргнул — и на мгновение увидел перед собой не размытую Элину, а хаотичный калейдоскоп пятен: алое, чёрное, ослепительно-белое. Слух тоже предавал. Гул в ушах нарастал, перекрывая реальные звуки. Где-то вдали, словно сквозь толщу воды, доносились голоса — но они то сливались в неразборчивый шёпот, то взрывались пронзительным звоном. Он попытался сосредоточиться на стуке сапог, но вместо этого услышал собственный пульс — громкий, хаотичный, будто барабанная дробь перед казнью. Инстинкты вопили: беги, атакуй, спасайся! Но тело не слушалось, и это бессилие разъедало хуже яда. В груди закипала ярость — не направленная ни на кого, просто чистая, животная агрессия, рождённая страхом. Он оскалился, пытаясь зарычать, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Паника нарастала, как прилив. Он не понимал, где находится, кто вокруг, что с ним происходит. Время то растягивалось в бесконечность, то сжималось в долю секунды. В моменты прояснения он пытался вспомнить, как сюда попал, но мысли рассыпались, словно песок сквозь пальцы. Где-то в глубине затухающего сознания билась одна мысль: нужно найти воду. Язык горел, будто обожжённый, и ему казалось, что если он глотнёт хоть каплю прохладной влаги, боль отступит. Арес попытался ползти, волоча беспомощные лапы, но каждый толчок отдавался в черепе новой волной тошноты. Он уткнулся носом в деревянный пол, вдыхая запахи гари и противной рвоты, — но даже они казались искажёнными, чужими. В какой-то момент ему почудилось, что рядом кто-то есть: тень, движущаяся к нему. Он напряг остатки сил, пытаясь подняться для атаки, но вместо этого рухнул на бок, судорожно сжимая когти. Сознание начало меркнуть. Образы сливались в бесформенный вихрь: воспоминания о прошлых победах, лица врагов, запах добычи. Он попытался ухватиться за что-то реальное — за ощущение половиц под лапами, за далёкий шум природы, — но всё ускользало. В последний момент перед тем, как тьма окончательно поглотила его, он почувствовал странное спокойствие. Боль отступила, оставив лишь лёгкое покалывание в кончиках лап. Мир замер, будто затаил дыхание. И тогда, сквозь гул в ушах, он услышал тихий, почти ласковый шёпот: отпусти… Его тело застыло. Грудь едва вздымалась в прерывистом дыхании. Глаза, широко раскрытые, смотрели в небо, но уже не видели ничего. Лёгкий поток ветра обдувал морду, но индораптор не чувствовал холода. Он был где-то между мирами — не мёртвый, но уже и не живой. Яд сделал своё дело: он украл не только силы, но и саму суть того, кем Арес был.

…

Рыбьеног ушёл из хижины по моей просьбе, оставляя нас с Аресом наедине. Повернувшись к индораптору, я устало вздохнула и тихо шмыгнула носом. Его тело дрожало, дыхание было прерывистым, с хрипотцой. В тусклом свете пробивающегося сквозь окно солнца глаза казались огромными, почти испуганными. Я опустилась рядом на колени, руки сами потянулись к морде Ареса. Ладони ощутили жар чешуи — слишком сильный. Пальцы осторожно провели по скулам, лбу, проверяя, нет ли сухости, других тревожных признаков. Он слабо дёрнулся, но не отстранился. Это уже что-то. Доверие. Теперь я быстро, но без суеты, принялась за дело. Смочила ткань в воде, отжала, чтобы не текло, и осторожно протёрла ему морду, особенно вокруг глаз и ноздрей. Он закрыл глаза, будто пытаясь сосредоточиться на этом прикосновении, на прохладе, которая немного, вроде, снимает жжение. — "Солнце…" — на моих глазах выступили слёзы, и я, улыбнувшись, старалась сдержать их. Взяв миску с прохладной водой, я пододвинула её ближе, давая Аресу попить. Он фыркнул, но не отвернулся. Я терпеливо ждала, пока он слизнёт капли. Потом ещё. Постепенно он начал пить сам, медленно, осторожно. Я гладила его шею, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь — слишком быстро, слишком хаотично. Он попытался приподнять голову, но сил не хватило. Я мягко поддержала его, прижала ладонь к шее, чувствуя, как бьётся пульс. В голове крутились мысли, одна тревожнее другой. Что, если я что-то упустила? Что, если это хуже, чем кажется? Но я гнала их прочь. Сейчас не время для паники. Сейчас время для действий. Для заботы. Я вспомнила, как я впервые встретила его — дикий, настороженный, с глазами, полными недоверия. Как постепенно учился доверять, как впервые позволил мне коснуться его без страха. И как теперь он лежит здесь, слабый, но всё ещё борющийся. Он не сдастся. И я не сдамся. Время текло странно — то растягивалось в вечность, то сжималось в миг. Я не замечала, как гасли свечи, как за окном сгущалась тьма. Всё моё внимание было здесь, на этой подстилке, рядом с ним. Иногда он приоткрывал глаза, смотрел на меня. В этом взгляде не было слов, но я читала в нём всё: боль, усталость, но и доверие. Я, наклоняясь, проводила по его чешуе прохладной рукой, чувствуя жар. И он, будто понимая прикосновения, прикрывал глаза, расслаблялся. Его дыхание становилось чуть ровнее, дрожь утихала. Я брала его лапу в свои руки, держала, чувствуя тяжесть, тепло, жизнь. За окном давно наступила ночь. Я сидела рядом, прислонившись к стене, но не спала. Время от времени проверяла его состояние, меняла ткань, поправляла тонкое одеяло, которое дал мне Рыбьеног. Иногда он вздрагивал, будто видел что-то во сне. Тогда я гладила Ареса, в надежде успокоить. В какой-то момент он глубоко вздохнул, вытянулся, и его дыхание стало ровным, почти сонным. Я выдохнула. Первый рубеж пройден. Я осторожно придвинулась ближе, положила голову рядом с его мордой, чувствуя тепло его тела. Закрыла глаза, но не уснула — просто была здесь. Просто заботилась. Потому что это и есть забота: не громкие слова, не героические поступки, а тихие, повторяющиеся действия. Руки, которые не устают гладить.

…

Элина проснулась от собственного сдавленного вскрика — но не по-настоящему. Осознание пришло мгновенно: это сон. Ужасный, вязкий, как смола, сон, от которого не вырваться. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный сладковатой вонью разложения. Камни под ногами казались скользкими, будто покрытыми слизью. Индораптор лежал в центре площадки. Его мощное тело было неестественно расслаблено, лапы раскинуты, хвост безвольно свисал с края. Она бросилась к нему, но ноги не слушались — будто она бежала по дну глубокого озера. Когда девушка наконец добралась до него, сердце уже колотилось в горле. Индораптор приоткрыл глаза — и в этом взгляде не было узнавания. Только мутная, отстранённая пустота. Его дыхание было прерывистым, с хрипом, будто воздух застревал в лёгких. Элина протянула руки, коснулась его морды. Кожа была горячей, почти обжигающей, но без привычного живого напряжения. Пальцы скользнули по шее — пульс бился редко, неровно, будто усталое сердце вот-вот сдастся. В панике она огляделась в поисках аптечки, противоядия, наездников, но вокруг не было ничего — только голые камни и этот тошнотворный запах, усиливающийся с каждой секундой. Она попыталась издать звук — позвать на помощь, закричать, но горло сжималось, не выпуская ни единого звука. Элина забыла, как кричать. Она опустилась рядом с ним, дрожащими пальцами проверяя его состояние. Возле пасти Ареса показалась пена — прозрачная, с голубоватым отливом. Он попытался приподнять голову, но мышцы не слушались. Его глаза на мгновение сфокусировались на ней, и в этом взгляде было что-то, от чего внутри всё оборвалось: прощание. Элина обхватила его морду ладонями, пытаясь передать ему свою силу, своё тепло. Её губы шевелились, беззвучно повторяя: «Не уходи. Пожалуйста, не уходи». Но он уже не реагировал. Девушка попыталась поднять его, но его тело было слишком тяжёлым, а её руки — слабыми, будто из ваты. Она упала на колени, прижалась к его боку, чувствуя, как под чешуёй медленно замирает сердце. Индораптор издал тихий, протяжный стон. Его тело содрогнулось, лапы дёрнулись в последнем усилии встать. Она вцепилась в его шкуру, пытаясь удержать, будто физическое усилие могло остановить неизбежное. Её безмолвный крик рвался изнутри, разрывая грудь. Элина хотела сказать ему столько всего — о том, как он был её крыльями, её голосом, её сердцем. О том, что без него она снова станет тенью, немой тенью в мире звуков. Но слова тонули в беззвучной пустоте сна. Она прижалась лбом к его лбу, закрыв глаза, пытаясь запомнить тепло его кожи, ритм его дыхания — всё, что скоро исчезнет навсегда. Дыхание Ареса стало тише. Ещё тише. Потом — пауза. Долгая, бесконечная пауза. Она замерла, прислушиваясь, молясь, чтобы он снова вздохнул. Но тишина была абсолютной. Его тело обмякло, глаза закрылись, и в этот момент мир вокруг будто погас. Она продолжала держать его, прижимая к себе, будто могла вернуть его обратно одним прикосновением. Её руки дрожали, слёзы текли по лицу, но она не слышала их. Только безмолвная, оглушающая тишина.

…

Я проснулась резко, будто вынырнула из глубины. Тело пробивала дрожь, волосы прилипли к вспотевшей коже. В комнате царила тьма, но где-то вдалеке слышался шум дождя. Я повернула голову — и увидела его. Арес спал рядом, свернувшись в клубок. Его бок медленно поднимался и опускался в тяжёлом дыхании. Я протянула руку, коснулась тёплой чешуи. Живой. Настоящий. Слёзы хлынули снова — тихие, беззвучные, как всегда. Я прижалась к нему, вдыхая привычный запах — кровь, лес, соль. Его хвост слабо дёрнулся, но вновь опустился. Я закрыла глаза, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение. В голове крутились обрывки сна: его угасающий взгляд, мои безмолвные мольбы, тишина, которая чуть не поглотила меня навсегда. Я сидела в темноте, слушая его дыхание. Это был всего лишь сон — но он обнажил мой самый глубокий страх. Страх остаться одной. Страх потерять того, кто дал мне голос, когда я не могла говорить. Я осторожно провела рукой по его спине, запоминая каждую чешуйку, каждое тепловое пятно. Потом наклонилась и прижалась губами к его морде — мягко, почти невесомо. Индораптор тихо фыркнул, стараясь перевернуться на другой бок, чтобы устроиться удобнее. А я сидела, дрожа, и слушала его дыхание — самое дорогое, самое важное в мире. Я никогда в жизни не прощу себе, если Арес перестанет дышать, если он умрёт. Лучше я умру, чем потеряю самое ценное, что у меня есть. — "Где же они…" — подумала я, смотря на Ареса и поглаживая того, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Вдруг дверь распахнулась, и я увидела тень наездников. Пришли… Вздохнув полной грудью, я дождалась, пока те поднимутся ко мне. Астрид, поднявшаяся самой первой, отдала мне маленькое деревянное ведёрко, прикрытое тканью, где были видны дыры от клыков дракона. — Стой, дай лучше я, — сказал Рыбьеног, забрав ведёрко и, взяв миску с водой, которая стояла рядом со мной, налил туда две капли, размешав. Взяв поданную миску, я приподняла голову Ареса, стараясь влить туда воду, но вот только тот, рыча, напрочь отказывался открывать пасть. Дагур, заметив это, хмыкнул и, подойдя, смог раскрыть челюсть Ареса, а после кивнул в знак того, что нужно действовать. Осторожно вливая смесь, я наблюдала, как индораптор, извиваясь, кряхтел и шипел, но не давился. Продвижение есть. Сразу после того как индораптор проглотил разведённый яд кипятильника с водой, наступила тревожная тишина. Я замираю, вглядываясь в морду Ареса. Дыхание осталось таким же прерывистым с хрипотцой, а чешуя по-прежнему отливает болезненной лиловой дымкой. Я держу ладонь на шее Ареса, чувствуя удары пульса. Редкие, но ровные. — Мы, пожалуй, пойдём. Зови, если что, — сказал Иккинг, и наездники, глянув на меня, почти одновременно кивнули, скрываясь в проходе. Я, смачивая ткань в прохладной воде и прикладывая к лбу Ареса, сжала губу, перебирая в мыслях все возможные молитвы, чтобы тот поскорее выздоровел. Индораптор слабо шевелит носом, будто пытается уловить знакомый запах. Примерно через минут тридцать чешуя начинает менять оттенок: бледность отступает, и белоснежная, шершавая чешуя Ареса возвращается обратно. Кожа всё ещё горячая, но уже не обжигает пальцы. Индораптор делает глубокий, протяжный вдох — и выдыхает плавно, без судорожного всхлипа. Его грудь поднимается и опускается в более ровном ритме. Я периодически проверяю пульс: удары стали чаще, увереннее. Я улыбнулась, хотя в глазах стоят слёзы, которые, размывая картину, стали течь по щекам, оставляя влажные дорожки. Поднеся миску с чистой водой поближе, я стала наблюдать, как Арес, переведя взгляд на неё, прикрыл глаза и стал медленно, но уверенно пить. Через ещё некоторое время Арес стал двигать лапами и приподниматься, раскрывая крылья. Его глаза начали проясняться, возвращая живой блеск. Я, приподнявшись, улыбнулась и, обняв того, чмокнула в нос. Арес ответил тихим урчанием, трясь мордой о моё плечо. После часа три Арес теперь мог сам ходить. Криво, косо, но самостоятельно. Моей радости не было предела. Я чуть ли не прыгала от счастья, помогая всячески индораптору передвигаться, кушать, пить. Через ещё некоторое время он уже мог взлететь. Ненадолго, низко, но Арес летел! От этого у меня слёзы выступили на глазах, смывая всю картинку. Я надеюсь, что тот сон никогда не сбудется.