Исповедь

      Эта история, никому не ведомо быль или сказка, родилась на далёком севере в Никольском устье Северной Двины. Там, на холодном берегу Белого моря стоял Никольский монастырь, ныне известный как Николо-Карельский. Множество испытаний на себя приняли его деревянные стены: и набеги норвегов, и большие пожары, но всё-таки благоволила монастырю после долгих тягот несчастий удача, и отстроила его стены вновь Марфа Посадница, оплакивая своих сыновьев Борецких. Первым морским портом стал Никольский монастырь, и не раз англичане причаливали свои корабли к его деревянным укреплениям, и сыпались на север европейские чуда через его церкви. Но спустя время стали открываться другие русские порты, так и появился на крутом правом берегу реки, у начала рукавов Двины, в 35 верстах от моря город Архангельск, и снова позабылся монастырь, как и не было его вовсе. Корабли оставили Никольскую обитель, а Господь подарил монахам своё последнее, самое ценное благословление.              

1

      

Среди приморских мест, при царстве многих вод,

Где лишь во глубине небесный зрится свод,

Где влажная земля вид особливой кажет,

Где с солию вода противностью вкус вяжет,

Обитель древняя с спокойствием стоит,

И Бога истинно и непрестанно чтит…

отрывок из надписи Николаевскому Корельскому Монастырю, сочинённой от посетителя

      Весна. 1913 год       В тот день стояло удивительно безоблачное небо.       Димитрий проснулся ранним майским утром в своей келье от трели колокольчика будильщика. Солнечные лучи уже пробрались широкими полосами в комнату, и потянувшись, он встал с кровати и оделся в подрясник с поясом, скуфью. Димитрий открыл широко окно и освежающий воздух ворвался в его маленькую комнатку.       Он с удовольствием глубоко вздохнул и сощурившись посмотрел в окно. По белокаменному собору легли светлые блики, синие купола возвышались в небе, заиграли звонкие колокола. Северного холода практически не ощущалось, на деревьях уже набухали почки, пронеслась стайка белогрудых трясогузок, и Димитрий с радостью почувствовал приближение лета.       Он вдруг припомнил свой вчерашний необычный сон и быстро сел за деревянный стол, чтобы записать. Игумен не одобрял ведение личных записей, потому что считал, что для Господа должны быть открыты все мысли монаха без исключения, но Димитрий бы не посмел перечить воле старших и вёл дневник редко. Он чувствовал в записях какое-то своё особенное откровение и писал только тогда, когда ощущал трепет в мыслях и конечно свободные часы, которых в последнее время ему сильно не хватало. Димитрий ещё не дослужился до чина рясофорного послушника, но с большим волнением ожидал этого момента, хотя и понимал, что этот день наступит совсем не скоро, потому что ему исполнилось всего 16 лет. Он помолился перед образом в красном угле, взглянул на пустующую вторую кровать, и вздохнув вышел из кельи, закрыв за собою дверь.       Димитрий размеренным шагом прошёлся по белокаменным коридорам и направился к храму Николая Чудотворца, куда уже стекались монахи, а вслед за ним двое послушников.       Николо-корельский монастырь стоял на месте обдуваемым всеми северными ветрами, рядом с ним было много болот, и прихожане из дальних городов и поселений порядочно удивлялись странному расположению обители, но выбирать не приходилось. Монахи Корельского монастыря знали и почитали Марфу Борецкую, как дарительницу новой жизни монастырю. На берег Северного моря неподалёку от тогда почти разрушенной обители выбросило Антония и Феликса Борецкого, в поморье о таких людях говорят «море забрало». Марфа распорядилась об их похоронах на территории обители и приказала отстроить Никольский монастырь, а также выделила ему в знак уважения часть своих земельных владений. Борецкие сейчас захоронены где-то под невысокой, каменной церковью Сретения Господня.       Димитрий знал каждый кусочек монастыря ещё с детства. Выйдя из братской кельи, он обернулся посмотреть на церковь Сретения Господня. Белокаменная и стройная, с куполом, обитым железом, она перегородила собой солнце и ярким бликом ударила в глаза Димитрию. Послушник сощурился и отвернулся. Пройдя мимо многочисленных амбаров с рыбой и недостроенных келий, он направился к Никольскому собору. Большая каменная церковь вверху венчалась пятью синими куполами. Двери были красиво узорно расписанные, и длинная лестница вела к ним. Никольский собор был соединён переходом с церковью Успении, где имелась трапезная и колокольня с колоколом-набатом, который по одной легенде был привезён из Москвы по приказу Великого князя Фёдора Алексеевича. По сравнению с Никольской церковью, небольшой собор Успении казался утончённее. Прямоугольное, не столь широкое очертание церкви, придавало ему мягкости и гармоничности.       Зайдя в церковь, он приложился к иконе и встал чуть поодаль от монахов, ожидая утреннего правила. Церковь Никольского монастыря была действительно потрясающе роскошной. По купольному потолку раскинулись умиротворённые библейские картины рук добрых мастеров, уже не такие яркие, как раньше, но всё ещё прекрасные и одухотворённые. Рядом с большим образом Успении Божией матери на красках, с большой позолоченной гривной, и Воскресения Христова стояли иконы поменьше-образ Пресвятой Богородицы, Богоматери с изображением Соловецкой обители. Тут же подёргивались на свету зажжённые кадильные свечи с запахом ладана. Солнце проникало через зеленоватые стёкла.       Над царскими вратами расположился высокий позолоченный пятиярусный иконостас. По сторонам по 7 образов. Димитрий просмотрел на него сверху вниз. На колоннах расположились ангелы с дикирием, трикирием и рипидами. На первом ряду от врат находились образы Николая Чудотворца, Господа Вседержителя, Живоначальной троицы, Благовещения и образ Богоявления, на остальных – иконы древнего письма с изображениями пророков, праотцов и святых апостолов. За дверьми находился алтарь и запрестольная икона Богоматери на золоте, а над иконостасом нависал большой паникадило.       Димитрий любил утреню в этом храме, потому что не чувствовал здесь ни тревог, ни печалей, отбрасывая всё мирское, и ощущал в церкви безмолвное понимание и спокойствие. Монахи в чёрных мантиях тихо общались между собой, не поднимая шума. С одним из них, старым монахом Матфеем, Димитрий был хорошо знаком. Он был другом отца Алексия, с которым ещё пару лет назад в одной келье жил Димитрий, но после смерти монаха комната осталась послушнику, в которой он теперь совершенно один. Матфей понимал скорбь молодого послушника и разделял утрату вместе с ним, а после часто стал разговаривать с юношей, находя в Димитрии себя в юности и разбавляя одинокие дни послушника добрым словом.       Димитрий, пробежав глазами по монахам в средней части храма, увидел поодаль стоящего Матфея, который о чём-то говорил с отцом Василием, недавно принявшим постриг. Матфей, как будто почувствовал знакомый взгляд, слегка повернул голову к послушнику и по-доброму улыбнулся сквозь усы, и пригладив бороду, вежливо попрощался с Василием.       - Отец Матфей – Димитрий поклонился подошедшему.       - Брат Димитрий, рад видеть вас в здравии – монах поклонился в ответ, и они повернулись к вратам, из которых вышел игумен Нафанаил.       В чёрном одеянии он выглядел гордо и величественно, игумен встал и начал с благословения и 19 псалмы.       - Услышит тя Господь в день печали, защитит тя Имя Бога Иаковля. Послет ти помощь от Святаго и от Сиона заступит тя. Помянет всяку жертву твою, и всесожжение твое тучно буди. Даст ти Господь по сердцу твоему и весь совет твой исполнит - его звучный голос эхом пробегал по стенам храма, проникая каждому в сердце и мысли - Возрадуемся о спасении твоем и во имя Господа Бога нашего возвеличимся. Исполнит Господь вся прошения твоя. Ныне познах, яко спасе Господь христа Своего, услышит Его с Небесе Святаго Своего, в силах спасение десницы Его. Сии на колесницах, и сии на конех, мы же во имя Господа Бога нашего призовем. Тии спяти быша и падоша, мы же востахом и исправихомся. Господи, спаси царя и услыши ны, воньже аще день призовем Тя.       После началось каждение храма. Игумен, продолжая читать святые тексты, качал зажжённый ладан в металлическом сосуде на цепях, из которого тонкими линиями выходили благовония и окутывали фигуру монаха, словно туман. На игумена подали лучи утреннего рассвета, и Димитрий заметил, как особенно красиво сегодня проходит утреня. В церкви было светло, тепло, но не душно, и радостные чувства разливались в душе послушника, когда он с трепетом вторил молитвам игумена вместе с монахами. Его голос слился в единое с другими.       После продолжительных по времени молитв и благословений и трапезы, Димитрий не задерживаясь ненадолго ушёл в архивную библиотеку в отдельном деревянном помещении. Он нашёл старый фолиант «душеполезные поучения» Аввы Дорофея, и, открыв страницу, на которой он остановился в последний раз, начал читать про себя.       -«Какое отношение имеют телесные труды к расположению души? Я объясню вам это. Так как душа, по преступлении заповеди, предалась, как говорит святой Григорий, прелести сластолюбия и самозакония и возлюбила телесное, и некоторым образом стала как бы нечто единое с телом, и вся сделалась плотию, как сказано: «не имать дух мой пребывати в человецех сих… зане суть плоть» (Быт.6:3), и бедная душа как бы состраждет телу и сочувствует во всём, что делается с телом… Труд смиряет тело, а когда тело смиряется, то вместе с ним смиряется и душа»       - Смиряется и душа – Димитрий повторил окончание фразы.       Послушник уже давно задумывался о значении смирения в жизни монаха. Пока Димитрий ещё не принял постриг, он понимал далеко не все тонкости подобной жизни, но уже некоторые особенности стал про себя подмечать. Отец Матфей в последнее время много говорил с ним о смирении и учил, что в смирении – спасение души человека. С тех пор Димитрий стал повторять в дни тревог про себя его слова и скоро успокаивался. Подобные фразы являлись для Димитрия своеобразными заклинаниями для подчинения своей воли и сохранения чистого разума, поэтому он часто говорил их другим, надеясь передать их божественное спокойствие слушающим, если такие находились.       Внезапно Димитрий увидел вошедшего в архив отца Матфея с двумя монахами. Матфей остановился, заметив послушника, притаившегося в углу с книжкой, и поздоровавшись подошёл к нему большими шагами. Монах своей походкой напоминал большого медведя в лесу, да и сам по себе он был достаточно крупным и могучим, больше похожим на былинного русского богатыря, чем на монаха в северной глуши. Димитрий вдруг заметил, как сильно поседела борода отца Матфея, и морщины наползали на его лоб всё больше. Испуганно в голове послушника промелькнула мысль о том, что монах совсем стар. Матфей сел с ним рядом и по-доброму сощурившись, улыбнулся.       - Авва Дорофей в своих книгах учит нас терпению и благодарности Господу. Это очень важные мысли для будущего монаха, потому что без духовного чтения принимать и осознавать главные истины бывает иногда затруднительно. Жизнь идёт своим чередом, а монахом важно учиться у неё великой мудрости. Так ли это, брат Димитрий?       Послушник отложил книгу обратно на полки и согласился с отцом Матфеем.       - Я нашёл в поучении ещё кое-что важное для себя. – Димитрий поймал на себе заинтересованный взгляд Матфея и продолжил – Самоотречение. Я знал, что это первоначально для монаха, но только сейчас, погружаясь в труды в монастыре, это выражение начинает для меня значить намного больше, чем простое слово.       Отец Матфей одобрительно кивнул головой.       - Ты идёшь по верному пути мыслей и, ещё многое предстоит узнать. – Отец Матфей поднялся – Но уже пора заняться работой. Келарь попросил тебя снести мешки с мукой в трапезную, а после можешь идти на послушание.       Отец Матфей вежливо поклонился Димитрию и уже собирался выходить, как вдруг остановился в дверях и медленно повернул голову.       - Когда я закончу с резьбой и заготовкой свечей, то приходи в мастерскую посмотреть на новые фигурки тюленей. – он улыбнулся в последний раз и, по-своему обыкновению погладив бороду, вышел из библиотеки.       Димитрий, быстро прибравшись на полках, направился к кладовщику. Солнце уже высоко встало в голубом небе. Монастырь загорался работой. Матфей ушёл в свою мастерскую. Уже мели полы, кто-то звонко постукивал молотом в кузнецкой. Некоторые монахи с сетями собирались на рыбную ловлю. Димитрий, обойдя храм Успении и несколько амбаров, зашёл на склад. Он резко почувствовал запах дерева и трав. У входа стояли тяжёлые, рядниневые мешки. Келарь с кладовщиком ожидали послушника и, поздаровавшись с ними, Димитрий понёс муку на спине. Воздух свежий и чистый отчего-то радовал послушника больше обычного. Разговор келаря о количества зерна в этом году был совершенно непренуждённый и спокойный, что сливался с трелями этого дня. И все звуки Димитрию сегодня казались одной мелодичной, весенней песней.       Когда он отнёс все мешки, то занялся своим обычным послушанием. Взяв тряпку и ведро с чистой водой, он принялся за уборку сначала в кельях, а потом и в храмах. Ближе к лету Димитрию особенно нравилась церковь Николая Чудотворца. Он с молитвой аккуратно очищал иконы, кандило от воска. А лучи через зелёные окна пробирались на пол и на позолоченные рамы икон. И нимбы образов светились божественным сиянием, и иконостас в освещении казался делом рук ангелов, а не человека. Весь храм гордо сверкал полосами солнца и, Димитрий ещё больше восхищался им.       Послушнику казалось, что этот день будет длиться всю жизнь и весна будет бесконечно прекрасна в своих зелёных листьях, пробивающихся из липких почек на свет. Всё будет петь, и жить. Спустя несколько лет Димитрий будет вспоминать эти почти беззаботные, похожие как на один, годы, как одни из самых лучших мгновений в своей жизни.