Исповедь

      

2

      Зима.1914 год

*

      Склонившись над раненным солдатом в чистой постели, который тихо и глухо сопел во сне, Димитрий устало сидел на краю кровати и задрёмывал. В окно стукались хлопья снега. Он спал сегодня, кажется всего четыре часа, отслужив ночное правило. Димитрий с другими монахами молился за здоровье раненных.       Ещё год назад послушник думал, он достаточно занят делами, чтобы желать себе больше свободного времени на собственные записи. Но спустя год, когда разгорелась война с Германией, и в монастыре открылись лазареты для солдат, он с раннего утра до глубокой ночи носился от палаты к палате и не смел даже себе в мыслях пожаловаться на усталость или душевную боль.       Никольский монастырь лечил раненных, которых доставляли местные жители в его стены в не очень большом количестве, но всё-таки они были, и отправлял запасы пропитания на ближайшие военные точки. Постоянно проводились службы. Хуже этого было только то, что чуть меньше половины монахов ушли добровольцами в армию и двое послушников, поэтому Димитрию приходилось работать за троих. Послушника редко пересылали на другую работу: кухню или уборку, но каждый раз эти поручения были настоящим избавлением от невыносимой муки, потому что, когда послушник смотрел на раненных солдат, его сердце обливалось кровью и скорбным состраданием к ним. Выносить подобные тяготы было почти невыносимо.       И сейчас послушник, сменив простыни и перевязав солдат, на пару минут присел к одному из них на кровать, чтобы немного перевести дух. Его звали Иваном Александровичем Бореевым, но сослуживцы в шутку называли калачом. Он был самом весёлым из всех, хотя получил серьёзную рану в области груди. Когда не спал, то развлекал сослуживцев анекдотами и шутками.       Военные, которые лежали в первом отделении лазарета, попали в монастырь совсем недавно. Отряд с забавным кодовым названием "Заяц" нашли на лесном косогоре. Немцы неожиданно ночью напали на их лагерь и одного убили, а остальные десятеро спаслись, но раненные, кто сильно, а кто поменьше. Защищаясь, Зайцы убили троих, но самим им пришлось тяжело, зато успели выполнить задание - уничтожить немецкие продовольствия.       Солдаты попались неунывающие. Как только стали выздоравливать, то и дело общались с друг другом, шутили, но отдыхать другим не мешали и уважительно относились к Димитрию. Все они были достаточно молодые, но уже и не подростки с разбросом от 26 до 33 лет. Зайцы заняли большую отдельную комнату лазарета, и послушник проводил с ними большое количество времени.       Димитрий наконец окончательно проснулся от голоса отца Матфея.       - Брат Димитрий, пора - он стоял в дверях и, оглянув палату, уточнил - Всё ли спокойно?       Послушник кивнул и вышел, прикрыв за собою дверь. По всему лазарету разливался запах карболки, напоминающий краску, и йода, свежих простыней и крови. Последний аромат Димитрий особенно не любил. Прошагав по белым коридорам, монах и послушник вышли за деревянные двери во двор. Димитрий приятно вдохнул морозный воздух. Вечер опустился тьмой на небо, а зимой особенно быстро истекает свет. По снежным дорожкам они прошли в церковь Успении и в светлую трапезную сразу после вечерни.       - Ядят убозии и насытятся и восхвалят Господав зыскающии Его; жива будут сердца их в век века - войдя сказал Димитрий и присоединился к сидящим за длинным столом.       Подали рыбу с перловой крупой и маленькие шаньги. Отец Матвей угрюмо сидел за столом, напряжённо согнувшись над пищей. Димитрию вдруг резко захотелось заговорить о чем-нибудь с ним, попытаться развеять тяжёлые мысли, которые копошатся в стенах Никольского монастыря и в думах монахов ещё с августа 1914, словно в пчелином улье.       Трапеза прошла спокойно, но напряжённо. И Димитрий вновь с тяжёлым сердцем пошёл осматривать раненых. Зайдя в лазарет, он повернул направо и направился к первой палате, откуда с удивлением услышал весёлые звуки гитары и бодрые мужские голоса.       Он на секунду остановил движении руки перед ручкой двери, как будто сомневаясь, что ему не послышалось, и наконец зашёл. На центральной кровати сидел Бореев со своей старой гитарой, которую по рассказам он выиграл в карты в одном посёлке, а рядом с ним кружком на кроватях сидели товарищи, подпевая ему. Иван бодро играл, стуча по струнам гитары.       - Прилетал орел с востока,        Он с востока, с поднебесья       Лётом плавным, лётом гордым       неба крыльями касался,       Бороздил когтями море       К терему он слетел, к окошку, - и подхватили солдаты строчку звонкими голосами -       К терему слетел, к окошку,       На стену, зеленоперый,       Стоперовый на рублёну.       Как узнал ты, телтам ойн и       Злато яблочко, откуда,       что девица здесь родилась,       здесь родилась, подрастала?        Старая мелодия непривычно звучала в тихих стенах лазарета, но тепло и искренне. Песню, которую Бореев услышал где-то в очень далекой деревне, показалась удивительной для Димитрия. Он её не знал, но вдруг почувствовал мелодию об орле близкой и знакомой, как будто всегда слушал её, как будто она всегда витала в воздухе, стоит только прикоснуться к её мелодии рукой.       Бореев радостным взглядом поприветствовал вошедшего Димитрия и завершил свою историю лирическим голосом, постепенно снижая бодрый темп на спокойный манер.       - Дым веревочкою вьется       В доме славная девица.       Замычит Суопо рано —       В доме славная невеста.       Последний раз ударил по струнам, и солдаты радостно рассмеялись. Димитрий ласково улыбнулся их веселью.       Они в палате чувствовали себя бодрее. Некоторые уже совсем поправились и на днях готовились к выписке. Димитрий ликовал, что старания монахов не прошли понапрасну, и спросив о самочувствии солдат, послушник принялся их осматривать. Разгорячённые от шуток и песен мужчины сегодня были особенно разговорчивы с Димитрием. Те солдаты, которых уже осмотрели, собирались в группы и вели оживлённые беседы.       Вот трое молодых товарищей уже успели пошептаться между собой и начали крякать прерывистыми, глухими смешками. Один из них резко повернулся на бок и окликнул Ивана, к которому только что подошёл Димитрий. В комнату зашёл ещё один монах с новыми лекарствами.       -Калач - он тихо окликнул его, а позади солдата уже раздалась новая волна хохота.       Иван с заинтересованной улыбкой повернулся лицом к нему.       - Значит собрался Наполеон на санях поворачивать обратно в свою Францию и доехал до реки Неман. Остановился и видит крестьянина, литовца, и спрашивает его       - Ты местный?       - Да - отвечает Наполеону крестьянин       - Тогда скажи мне, много ли дезертиров перебралось через Неман?       А литовец ему отвечает "Вы - первый"       И снова по палате ударился об стены звучный хохот. Димитрий улыбнулся шутке, а Бореев чуть не подпрыгнул с постели, и вытер слёзы от смеха, незамедлительно ответив солдату. Все вновь затихли.       - А однажды Екатерине второй поплохело и её врач пустил ей кровь, а после императрица приняла у себя графа.       - Как ваше самочувствие, Ваше Величество? - спросил граф       - Великолепно, последнюю немецкую кровь выпустила.       Первая палата захохотала.       Отец в очках не оценил по достоинству особенное веселье солдат, поэтому спустя время разговоры поутихли и совсем прекратились. Монах переговорил с Димитрием, назначил некоторые процедуры и ушёл, сказав, что вернётся позже.       Вечер всё сильнее сгущался и окна заволокло темнотой. Пару свечей подёргивались на деревянном столе у стены. Рядом на полу стоял таз с чистой водой и узел душистых трав. Димитрий сидел на скрипучем стуле, смотря на спокойно сопящих, сытых бойцов. Некоторые из них переворачивались с боку на бок во сне, пару человек негромко храпели и посапывали. Послушник зевнул, гадая сколько прошло времени с ухода монаха.       Внезапно, он увидел шевеление одеяла в кровати Бореева. Всё это время солдат, закрывшись с головой, неподвижно лежал, но сейчас вдруг неожиданно привстал с постели и встревоженно пробежался глазами по палате, встретившись взглядом с Димитрием. Послушник выпрямился на стуле. Иван не выглядел так, как будто только что проснулся, он не щурился, но просящим взором звал к себе Димитрия, и послушник тихо подошёл к нему, сев на кровать.       - Иван Александрович, Вы плохо себя чувствуете?       Бореев покачал головой. Наверное, впервые и в последний раз Димитрий увидел его настоящим. Не бесконечно неунывающего весельчака, но человека, окружённого заботами и, возможно, серьёзными личными трагедиями. Хотя, у кого сейчас их нет? Растрёпанный Бореев с карими глазами, которые в темноте казались ещё больше обычного, напомнил Димитрию напуганного котёнка. Послушник понял, что Ивана что-то сильно беспокоит и предложил ему рассказать, на что Бореев как-то нервно улыбнулся, вдруг посмотрев на Димитрия пустым взглядом.       И отчего-то вдруг он решился рассказать всю свою жизнь.       - Я человек неизвестный, простой, как и все мои зайцы - начал он - Отец мой, Александр Бореев, служил лейтенантом в одном небольшом городе рядом с Москвой, а мать я и вовсе почти не помню. Сестру выдали замуж за хорошую партию, а меня направили проходить службу в царскую армию, как можете видеть успехов не очень-то и много...       На секунду он задумался.       - Потом я женился на прекрасной девушке Варваре Степановне и родилось у нас трое чудесных детей: двое мальчиков и девочка. Жили не очень богато, не очень бедно, а всё-таки лучше, чем вовсе не жить. И всё было бы ладно и хорошо, да только пару лет спустя моя милая дочурка Сонечка... умерла от чахотки и Сашка, младший сын тоже, а потом началась эта проклятая война и я пошёл.       Димитрий внимательно слушал. Бореев резко кинул на него дерзкий взгляд, даже непозволительно дерзкий, и с новым пылом продолжил.       - А что было делать? До последней капли крови сражаться с немцем - вот что важно! - он выдохнул и вновь вернулось его встревоженное выражение лица – Со мной уже всё ясно, есть куда пойти, но меня тревожит вовсе не это. А что с Ванюшей будет? Зайцы рано или поздно уйдут воевать, а семьи у Ванечки нет и идти ему некуда. Он увязался за мной с деревни, назвал «папкой» - Бореев горько усмехнулся – Нельзя так бросить хорошего человека на произвол судьбы.       Бореев вздохнул. Димитрию показалось, что лицо командира омрачилось ещё сильнее, и послушник задумался.       Разговор уже стал не похож на общение между церковным человеком и паства, но медленно превращался в простые, почти дружеские речи. Послушник вдруг заметил, как ни разу не смутился этому и воспринял за по-особенному слова Бореева. В нём внезапно возникло острое желание помочь командиру, а каким именно образом он пока не знал.       - Ивана можно было бы оставить при монастыре в качестве трудника – задумчиво начал он и тут же поспешно добавил – Только если он сам изъявит желание добровольно служить Господу. Конечно, ему совсем мало лет, но возможно игумен Нафанаил согласиться в такой ситуации сделать исключение.       - Ванечка верует. Я сам пару раз видел, как он молился. – подхватил Бореев и от всей души поблагодарил послушника.       Димитрий вежливо ответил ему, но в его душу уже стали закрадываться сомнения, не дал ли он ложных надежд командиру. Он забеспокоился о том, что возможно слишком поспешил, и игумен может не благословить Ваню, но твёрдо решил во что бы то не стало исполнить просьбу Бореева и добится оставления Вани в монастыре. Эта решительная мысль разогнала по углам мрачные и закрепилась в планах Димитрия чётко и понятно, как будто любой другой и не могло быть.       Бореев с воодушевлением и едва заметной тревогой продолжал говорить, уже осознав, что Димитрий понимает его ход мыслей. Он часто сбивался, говорил то резко, то медленно и время от времени нервно посмеивался.       - Да только, не очень всё хорошо на фронте – и вдруг начал говорить на другую тему, как будто сам не понимал на чём стоит остановиться и хватался за всё подряд - Глаза... Вы бы видели глаза немца. Злые, как у волков голодных бывают. Две дыры чёрные, а внутри пустота и мрак и ничего больше. Я их видел, и врагу не пожелаю в них смотреть. Разбили наш лагерь, и моего товарища Василия Жешкова убили. Зайцы хвалятся, что вражьи запасы уничтожили, но сами то помнят, как мы еле отбились от этих бесов ночью, а всё моя вина. Я - командир, так уж мог бы и доглядеть... Мог бы - он глубоко вздохнул       - Наполеона победили, монголов со своих земель выгнали, шведов...а сейчас сможем ли? - Бореев посмотрел Димитрию прямо в глаза. Далёкое мигание свечей мягкими бликами легло на его тёмные глаза, и что-то морское бушевало в его сознании. Когда человека настолько переполняют и захлёстывают мысли, что они начинают читаться в глазах. И этот гордый взгляд послушник больше никогда не забудет. Бореев продолжал упорно всматриваться в Димитрия, беззлобно, но с желанием услышать ответ, как будто от него зависела вся его жизнь. Послушник вдруг испугался.       -Победим - твёрдо прошептал он- да, Российская империя обязательно победит. Русский дух нерушимый, он бесконечно может выносить тяготы и горести с гордо поднятой головой - искренне ответил Димитрий, но быстро опомнился и продолжил - Молитесь Господу и никакие беды вас не сломят, не берите на себя чужую вину.       И подумав, неуверенно добавил уже лично от себя.       - Иван, вы хороший человек. Мне очень жаль, что я не могу разделить с вами это бремя, но обещаю, что всегда буду молиться за благополучие вас и вашей семьи.       У Бореева заблестели глаза. Он поблагодарил Димитрия и выдохнул. Слова послушника его кажется совершенно успокоили. Он кивнул и снова лёг в постель, когда в комнату зашёл монах.       Димитрий в последний раз посмотрел на Ивана. Бореев уже улёгся обратно, накрывшись одеялом, и при постороннем монахе делал вид, что спит, но одним глазом весело подмигнул послушнику, прошептав.       - Прощайте.       - Доброй ночи - улыбнулся Димитрий и вышел из лазарета.       Вышел и, получше запахнувшись в тёплую одежду, как можно быстрее побежал в сторону келий. Трескучий мороз с холодным воздухом тут же захватили его и с порывом яростно пытались увести в противоположную сторону. Ветер свистел и пригибал под собою деревья. Войдя в помещение, шум прекратился. Димитрий зашагал к себе в комнату и слышал, как гудело на крыше ветра.       - Какие ветра злые сегодня! – подумал про себя Димитрий.       Впрочем, зимы в поморье непредсказуемы: утром-солнце, днём-сильнейший ветер, а под вечер выпадет хлопьями снежок. Удивляться этому на севере не приходится. Холодно почти всегда, начиная с ноября или уже даже середины октября всё замерзает, и зима прибирает к рукам земли поморья. Наверное, оттого здесь так особенно любят приход весны. Возможно, поэтому Димитрий всегда с нетерпением ожидает марта?       В келье он зажёг свечу, встряхнув от снега верхнюю одежду, повесил её и взглянул на иконку. Маленькой красный угол - самое тёплое место на свете для молодого послушника, и, пожалуй, лучшего он никогда и не желал.       Димитрий, закрыв глаза, начал тихо нашёптывать молитву, как вдруг снаружи в комнату поскреблись. Димитрий приоткрыл дверь и внутрь кельи юркнул маленький, но упитанный силуэт.       - Кошка! - удивился Димитрий, закрывая дверь - И как же ты проскочила за мной?       Серенькая кошка с зелёными миндалевидными глазами и большим белым пятном на ухе и части носа, визгливо мяукнула и горделиво уселась прямо по середине кельи.       - И тебе холодно сегодня - мягко улыбнулся Димитрий и помолившись лёг спать. Кошка тут же прыгнула к нему в постель, и требовательно мяукнув, потёрлась головой об его руку.       - Ну? - Димитрий распахнул одеяло. Кошка забралась к нему поближе к груди и замурчала.       Послушник, вслушиваясь в её тихое сопение, быстро проваливался в дрёму и уже совсем скоро заснул.       

*

       Когда ещё было темно, послушник вскочил от плача кошки. Он встрепенулся ото сна и увидел, что она скреблась в окно, требуя выпустить на улицу. Димитрий сонно встал, облокотившись на стоящий рядом стол, потянулся и наклонился к окну.       - Тут второй этаж, может лучше выйдешь через дверь?       Кошка недовольно мявкнула.       - Как пожелаете - пожал плечами Димитрий и открыл ей окно.       Кошка тут же спрыгнула и, крутя хвостом, резко опустилась в сугроб. Выскочила и побежала как ни в чём ни бывало в сторону амбаров. Димитрий посмеялся и закрыл на защёлку окно. В комнату уже просочился холодный воздух и, подскакивая на босых ногах, Димитрий обратно забрался на кровать и накрылся тёплым одеялом. Он зевнул и нахмурился, вглядываясь в тёмное небо за окном.       - Сколько сейчас времени? - задумался Димитрий.       Он просидел так на кровати минут десять, и решительно собирался снова спать, как вдруг с недовольством для себя услышал далёкий трель колокольчика.       - Уже шесть.       Послушник печально заметил в зеркале вновь появившиеся тёмные круги под глазами, что делали его зелёный взгляд немного болезненным и уставшим. Волосы встали, а на бледной коже веснушки у носа показались Димитрию странными точками. Он вздохнул и стал быстро приводить себя в порядок.       Уже через пол часа Димитрий вышел из кельи и с удивлением для себя не заметил никого из отцов и братьев. Он шёл совершенно один по коридорам, ни звука шагов, ни эха. Послушник стал беспокоиться не опоздал ли он на утреннюю службу и быстро выскочил за двери, быстрыми шагами направляясь к храму.       Димитрий не успел дойти до Никольской церкви, как вдруг заметил столпотворение у стен лазарета. Он подбежал к монахам и в ужасе застыл, не смея отвести взгляд.       Монахи в траурных одеяниях тащили на носилках тело, покрытое тёмной, лёгкой тканью.       Вся эта процессия казалась странной и неестественной. Уже давно смерть обходила стороной северную обитель. Димитрия с ужасом вновь укололо самое неприятнейшее и омерзительное чувство из всех, что когда-либо доводилось и доведётся принять на себе человеку - не своя смерть.       Процессия угрюмо двигалась к храму. Лёгкая ткань на мёртвом всколыхнулась, и Димитрий прямо перед собой увидел бледное лицо Ивана Бореева. Его тёмные волосы завихрились на концах, усы по-прежнему закрутились у носа. С закрытыми глазами он выглядел просто крепко спящим, но ошибки быть не могло, а Димитрию как никогда раньше хотелось поверить, что это его очередное страшное видение. Он сейчас проснётся и наваждение пройдёт. Или нет?       Послушник застыл на месте       - Нет, нет, это не правда. Не со мной. Я сплю? Всё это не всерьёз. Я сплю, нет, пожалуйста...- он отчаянно зашептал, не сводя глаз с его удаляющейся фигуры. Глаза послушника заблестели от подступивших слёз.       Процессия неумолимо шла в храм. Отец Матфей с сочувствуем положил руку на плечо Димитрию и что-то сказал ему, но послушник не слышал. Он стеклянным взглядом провожал Бореева. И монахи, казалось, уже были так далеко, их чёрные черты расплывались в глазах. Его не коснуться рукой, не достать. Он говорил вчера, а сегодня - навсегда замолчал.       В церкви его отпевали высокие, возвышенные голоса. И никогда послушник не слышал столько печали и скорби в песни. Она летела под куполом храма и эхом рассыпалась об стены. Послушник с дрожью в голосе пел со всеми, когда хотелось только молчать вместе с ним. Димитрий стоял вдалеке, чтобы случайно ещё раз не взглянуть в лицо покойного. Церковь наполнилась людьми, но все они казались тенью для Димитрия, лишним шумом.       - Они не знают его - промелькнуло в мыслях, и он с горечью вновь сглотнул ком в горле.       Его уже переодели в военную форму и гроб выносился из храма. Толпа людей двинулась за ним. Послушник шёл последним, а скорее плёлся.       Он не помнил, как раскопали землю и поместили туда покойного. В последний раз Димитрий взглянул на холодное, мужественное выражение лица Бореева и закрыл глаза, чтобы не запомнить его таким. Он вспомнил шутки командира, его безудержное стремление жить, сражаться до последней капли крови. Как такие люди могут умирать?       Люди охали, кто-то в толпе заплакал. Сослуживцы стояли ближе всех, бросая неуверенный, полный печали взгляд. " Они тоже не верят" - подумалось Димитрию. Мысли мелькали одна за другой, не задерживаясь и ухватиться хоть за какую-то было невозможно.       Тот самый Ванечка стоял рядом с солдатами и тихо всхлипывал и поджимал губы, боясь расплакаться, а потом и вовсе исчез в толпе.       Шёл снег. Земля казалась чёрной. Люди крестились, что-то шептали, монахи произносили последние молитвы.       Димитрий наконец посмотрел на толпу. С покрасневшими щеками, в вязанных платках, тёплых одеждах, дети и женщины, старики, суровые мужчины с серыми лицами.       Поодаль стояла девушка в красном платке. Когда-то Димитрий кажется видел её в храме. Её холодное, круглое лицо побледнело, словно снег и глаза стали стеклянными, слеза скатилась с розоватой щеки. Девушка встретилась своими голубыми глазами с зелёными.       "Она понимает" - подумал Димитрий. Девушка ещё посмотрела испуганно-печальным взглядом на послушника и вновь слилась с народом.       Сколько прошло времени? Димитрий не знал, но люди постепенно расходились. Матфей больше не подходил к послушнику, а тот ещё долго стоял у могилы. Он смотрел на тёмное небо, хлопьями летел снег. Едва вставшее белое солнце то закрывалось серыми тучами, то выходило вновь, освещая лучами крест.       - Неужели и теперь будет светить солнце? - шепнул он в небеса и ветер сорвал фразу, унося её далеко-далеко в высоту.

*

      Зимняя, холодная ночь на долгие часы заволокла собою поморское небо в тот день и всё же прошла, уступив место рассвету.       Всё было таким же. Монастырь не разрушился, земля не повернулась и мир остался прежним, словно и никогда не существовало Ивана Александровича на этом свете, и никому не было до него дела.       Димитрия всё ужасно злило и огорчало. Целое утро после бессонной ночи он сонно стукался об углы своей кельи и сердился ещё больше от этого обстоятельства. Он припоминал, что всю ночь проворочался в кошмарах и мыслях, но как бы ни старался, не мог вспомнить, что именно беспокоило его сознание.       Уже выходя из кельи, послушник вздрогнул от резкого вскрика кошки, вечно бегающей под ногами. Он случайно наступил ей на хвост.       - Прости, милая – с сочувствием извинился Димитрий, но кошка, видимо, пребывая в не менее плохом расположении духа только предупреждающе зашипела и юркнула за дверь.       Из большой конюшни вывели тройку хороших лошадей. Бородатый келарь уговорами подгонял сонных животных, которые недовольно фыркали клубками пара и с неохотой подчинялись словам. У повозки стояла пара монахов, принимая вещи солдат. Димитрий подошёл к ним.       - Здравствуй, брат Димитрий – поприветствовал его отец Матфей.       Послушник кивнул, даже ничего не сказав в ответ монаху, и принялся помогать с сумками, хотя его никто об этом не просил. Меньше всего его сейчас беспокоила вежливость, но непременно хотелось занять руки каким-нибудь делом, словно суета могла бы увести прочь плохие мысли. Впрочем, и тех уже не было. Только пустота и ничего больше.       Монахи общались между собой с привычным размеренным темпом о насущных вопросах, и это страшно в момент разозлило Димитрия. Как они могут говорить о коротком пути на вокзал, когда вчера умер человек? Сжав до боли лямку от походной сумки в кулаке, он выдохнул и немного успокоил нервы.       На руке остался красный отпечаток и, посмотрев на свою ладонь, Димитрий подумал, что стоит поговорить с Матфеем о кошмарах и мучающих его мыслях, переносить которые исключительно у себя в голове и на страницах дневника становится невыносимо. Старый монах самый близкий человек, он не осудит, поймёт, да и хуже уже точно не станет, ведь так?       Солдаты доносили последние личные вещи с оружием и шинелями, забирались в повозку. Один из бойцов, откусив кусок краснобокого яблока, ловко запрыгнул к остальным и голосом подгонял отстающего.       - Ну, Анатолий Кузьмич, догоняйте.       Солдат пробурчал в ответ что-то невнятное и наконец, дошёл до повозки, покрепче запахнувшись в верхнюю одежду. Анатолий Кузьмич недовольно щурился на солнце, на усы лёг редкий снежок, и весь вид его был сонный, очень уставший, как у прочих, даже тех, кто специально бодрился на морозном воздухе.       Позади всех из лазарета плёлся худощавый мальчик Ваня. Ему выдали на первое время отдельную маленькую комнату там, и почти всё время мальчик проводил в её стенах, изредка появляясь длинной, скромной тенью в коридорах. Из лохмотьев и старой солдатской одежды, на которую, скорее всего, расщедрился именно Бореев и которую Ваня после смерти последнего категорически не захотел отдавать, его переодели в чистую рубашку и штаны. Но мальчик проспал в ней всю ночь и сейчас вышел в старой рубашке, подаренной командиром отряда зайцев.       Под его светлыми глазами легли тёмные круги, видимо после бессонной ночи. Он нервно улыбнулся, прощаясь с солдатами. Те пожелали ему всего хорошего и Ваня, прошептав тихое спасибо, уткнулся взглядом в землю, стоя поодаль от повозки и монахов.       На лошадей присвистнули, и они с ржанием двинулись в открытые ворота, быстро разгоняясь на бег. Солдаты махали на прощание, и Димитрий ласково ответил им тем же.       Уже совсем скоро повозка скрылась за неровной линией дороги, и монахи повернулись обратно по своим делам. Ванечка скромно стоял, мотая головой и не зная к кому обратиться. Димитрий встретился взглядом с ним, и мальчик неловко шагнул вперёд, как бы спрашивая без слов. Маленький, худой Ванечка с курносым носом и светлыми, короткими волосами, большими глазами, как Белое море сейчас остался без шанса, куда-то поехать, обрести дом, которого никогда и не было. И теперь есть всего одна возможность – северная обитель, и Димитрий подарит ему эту возможность, как он пообещал ещё в тот вечер.       Послушник незамедлительно схватил за руку мальчика и потянул за собою к игумену. Последний уже подошёл к ступеням храма и Димитрий, сорвавшись на бег, окликнул его.       - Ваше Высокопреподобие!       Игумен медленно обернулся и спокойным, пристальным взглядом посмотрел сначала на Димитрия, а затем на мальчика.       - Брат Димитрий – он вежливо кивнул головой, приветствуя послушника – Ты хочешь обратиться ко мне насчёт Ивана?       Димитрий с неприязнью одёрнулся от полного имени мальчика. Он старательно избегал его, потому что «Иван» неумолимо напоминал об одном человеке – Борееве, которого сейчас меньше всего хотелось вспоминать.       - Да, игумен – начал Димитрий – Мальчик пришёл вместе с военным отрядом, но сейчас у него нет постоянного дома. Я хочу просить Вас об его оставлении.       Нафанаил с прищуром всматривался в лицо Ванечки, и мальчик испуганно прижался к твёрдому плечу Димитрия.       - Сколько тебе полных лет? – спросил мальчика игумен.       Ванечка слегка подался вперёд, всё ещё держась за руку послушника.       -Семь лет, Ваше Высокопереподобие.       - Преподобие – шепнул Димитрий мальчику и Ванечка, поняв, что из-за нервозности неправильно обратился к монаху, только сильнее смутился и замолчал.       Нафанаил по-доброму улыбнулся и посмеялся.       - Знаешь ли ты грамоту, Ваня? Может, учился когда-то письму у священнослужителя?       - Нет, Ваше Высокопреподобие.       - Хорошо – вздохнул игумен – Знаешь ли ты какие-нибудь молитвы?       Ванечка встрепенулся.       - Знаю Отче наш, и Трисвятое и Царю небесный немного.       - Очень хорошо – похвалил игумен мальчика – Брат Димитрий просит за тебя, готов ли ты посвятить свою жизнь служению Господу? Отречься от всего мирского? Хорошо подумай, прежде чем дать ответ.       Ванечка затрепетал, большие, голубые глаза его радостно заблестели. Он с благодарностью посмотрел на Димитрия.       - Готов.       Нафанаил кивнул и ещё немного после поговорил с послушником о труднечестве Вани наедине. Игумен сомневался в слишком молодых словах Вани, да и Димитрий конечно тоже. В семь лет думаешь о том, как бы поскорее убежать играть с ребятами во двор, а не о молитвах и Посте, но выбора у бедного мальчика нет, так что послушник сделает для него всё, что будет в его силах.       К тому же дела с запасами пропитания обстояли скверно. Восемь жильцов обители, включая самого Димитрия, нужно было кормить, а из-за лишних ртов солдат зерно, мука и прочая труднодобываемая пища быстро заканчивалась, и пополнять запасы особенно в военное и к тому же неурожайное время становилось всё сложнее и дороже. Монастырь был в убытке.       «Не пашенной землёй» поморье прозвали неслучайно. Из-за многочисленных болот и неплодородного, холодного края, очень хороший урожай был приятной редкостью, когда как добыча рыбы или морского зверя не становилась большой проблемой.       Но миска супа и хлеб всегда найдётся для худощавого ребёнка, однако его необходимо выучить письму, ведь церковную школу при монастыре уже давно закрыли.       - Я могу взять на себя ответственность его обучения. Если Вы позволите игумен, то он мог бы мне помогать в лазарете. Лишние руки там не помешают.       Нафанаил согласился отдать Ваню под опеку Димитрию.       - Теперь всё решено.       Попращавшись с монахом, послушник отвёл мальчика в небольшую келью на первом этаже. Следовала бы его поселить в комнате для трудников, но таковых уже не было и само помещение отдано под лазарет, поэтому пришлось, немного отойти от заведённых правил.       Монашеская келья была небольшой, в самый раз для Ванечки. Кровать, стол и стул, небольшой красный угол. Для короткого отдыха и не менее короткого сна вполне достаточно и этого.       Ваня с осторожностью присел на край кровати, удивлённо оглядываясь по сторонам, как бы спрашивая «это всё моё»? Димитрий, стоя в дверях, объяснял расписание дня и поведение в монастыре.       - Ты будешь трудиться в лазарете, помогать мне лечить больных, приносить воду и прочее, что понадобится. Ты понял?       Ваня кивнул.       - И то, о чём тебя попросят другие монахи. Не шали и будь вежлив. К тому же тебе нужно научиться письму, чтению. Мы будем заниматься рано утром в пять часов. Хорошо?       - Да. Спасибо большое, брат Димитрий, что оставили меня.       Послушник вздохнул. А как он мог не просить за Ваню, если пообещал покойному сделать для мальчика всё?       Скорее даже не сколько Борееву, сколько себе. «Нельзя бросать хорошего человека»: кажется он так сказал, и оказался прав.       - Располагайся, Ваня. Я приду к пяти. Завтра будет тяжёлый день, так что отоспись хорошенько.       Димитрий отдал Ванечке маленький ключ от кельи и, уже выходя, развернулся.       - Я сочувствую твоему горю – самым искренним тоном он произнёс и, поймав робкую улыбку Ванечки и его кивок, со спокойной душой вышел из комнаты, направляясь на послушание.       Солнце высоко встало на зимнем небе, но, ни оно, ни хорошая погода не радовали послушника в полной мере. В церкви он продолжал думать о судьбе Бореева и Ванечки. То, что удалось оставить мальчика, немного подтупило нервное состояние Димитрия, но совесть продолжала грызть.       Внезапно вспыхнула неприятная догадка о том, что послушник попросил за Ваню не из-за милосердия, а ради собственного успокоения.       - Моя душа не найдёт себе места после его смерти. Недосмотрел за раненым, не проверил его состояние. Моя вина. А сейчас я пытаюсь искупить это. Какое ужасное лицемерие! – тихо и раздражённо ругал себя Димитрий, поджигая кадильные свечи.       Сзади простучали тяжёлые шаги. Отец Матфей положил в ящик связку свечей, которые он успел доделать за сегодня, и обернулся к послушнику.       - Ты выглядишь болезненно. Как себя чувствуешь, Димитрий?       Послушник подошёл к монаху.       - Я и сам не могу понять, что гложет меня – Димитрий нервно перебирал пальцы, склонив голову.       - Этот командующий, Иван Бореев, его смерть не даёт мне покоя. Я знал его такое короткое время, можно сказать, что и не знал вовсе, но, мне кажется, что он удивительный человек. Бореев воевал, был женат и принял Ваню, как родного и ничто не сломило его дух. Иван Александрович боролся со смертью до последнего вздоха, я в этом уверен, но он всё равно ушёл…Вы, спрашиваете, Отец, что я чувствую, но мне самому сложно понять. Сметение? Непонимание? Возможно тихую тоску по тому, кто никогда не был мне близок и больше никогда не будет.       Я знаю, как люди уходят в назначенное время. Когда монах Алексий умер, то была боль, но правильная, потому что пришло его время и он уходит в лучший мир, а эта смерть просто нечестная, неправильная, несправедливая! Она не должна была прийти так скоро, не должна была быть.       Димитрий закончил на выдохе свою пламенную речь и, растерявшись от собственной пылкости, извинился перед Матфеем.       - Нет, ты прав. Не нужно извинений. Посчитаем твои слова за особенную исповедь, если тебе от этого станет легче и спокойней.       Димитрий с благодарностью скромно улыбнулся и кивнул.       - К сожалению, ни монахи, ни кто-либо ещё на нашей земле не сможет вернуть Бореева к жизни, так помолимся же за его душу, чтобы было ей вечное счастье.       Димитрий с отцом Матфеем зажгли свечи перед иконой в позолоченной раме. Северный ветер залетал в чуть приоткрытую дверь храма вперемешку со снегом. Стало холодно.       Послушник поднёс зажжённую свечу к последней и помолился. Вдруг стало спокойно и легко. Тяжёлый голос монаха перекрывал собою тихий.       С каждым новым словом, Димитрий чувствовал, что душа Бореева веяла над его плечами, и ждала последние фразы, чтобы потом навсегда попрощаться с землёй и её бедами, и радостями, отправляясь на небо.       - Вечного покоя тебе – прошептал Димитрий.