The Fractured Mirror
17 сентября 2025 г., 02:20
«Sometimes the only way to stay sane is to go a little crazy.»
—
«Иногда единственный способ остаться в здравом уме — немного сойти с ума.»
***
Halsey — Nightmare Прошло несколько месяцев. Хосок, Чимин и Юнги дебютировали как группа «Luminous». Их первый сингл взлетел на вершины чартов, критики пророчили им большое будущее, а фанаты неустанно следили за каждым их движением. Казалось, все тревоги остались позади, но за этим внешним сиянием скрывалась цена, которую они заплатили за успех. Каждому из них пришлось пройти через собственный ад. Чимин сталкивался с давлением, которое давало о себе знать на каждом шагу: от бесконечных репетиций до камер, направленных на него со всех сторон. Каждое движение, каждый взгляд, каждая улыбка — всё было под пристальным наблюдением, и ошибки не прощались. Юнги боролся со своим внутренним критиком: аналитический ум не давал ему расслабиться ни на минуту, он постоянно сравнивал себя с остальными и требовал совершенства. Хосок же нес на себе груз ответственности за атмосферу внутри группы, за их сплочённость и мораль, хотя сам часто оставался незамеченным. За эти три месяца они узнали друг друга лучше, чем когда-либо. Понимали, когда один из них устал, когда кто-то на грани эмоционального срыва, когда нужно молча поддержать или наоборот — подтолкнуть к пределу. Эта невидимая связь делала их не только сильнее как команду, но и как личностей. Жизнь в общежитии больше не ограничивалась лишь снами о будущем и тренировками. Помимо обычных репетиций, теперь были съёмки для журналов, интервью, фотосессии и бесконечные встречи с продюсерами. Мир, который раньше казался далёким и пугающим, теперь стал постоянным присутствием в их жизни. Их популярность росла не только из-за таланта, но и из-за того, что омеги привлекали внимание. В глазах многих они оставались добычей — красивой, изящной, хрупкой — и общество хищников не могло остаться равнодушным. В качестве визуала группы был выбран Чимин. Его движения на сцене, мягкие, точные и притягательные, делали его центром внимания, магнитом для взглядов и эмоций публики. Чем больше люди узнавали о группе, чем больше они слышали об их истории, тем сильнее начинала проявляться чертовщина мира, в котором они оказались. Чимину начали приходить подарки. Сначала это были обычные цветы или игрушки, но очень быстро «подарки» становились страннее. Каждый новый подарок ощущался чуждым, пропитанный феромонами альф-хищников — сладковато-терпкий запах, который должен был дурманить, вызывал лишь только страх. С каждым днём давление со стороны коллег-айдолов и других хищников росло. Усмешки, едва скрытая насмешка в голосах, долгие взгляды, оценивающие каждое движение — всё это давило на Чимина и на группу целиком. Даже когда они возвращались в общежитие после долгого дня съёмок или интервью, ощущение наблюдения не оставляло их. Каждое движение, каждый шаг казался под контролем, каждый звук, каждый шорох — потенциальной угрозой. Чимин пытался не замечать это, погружаяся в танцы. Ночь опустилась тяжёлым свинцовым куполом над городом. Студия, где Чимин обычно находился с Хосоком и Юнги, теперь была пуста. Лишь слабый свет аварийных ламп пробивался сквозь жалюзи, рассыпая длинные тени на полу и стенах. Чимин оставался один, погружённый в бесконечные повторения движений, его тело дрожало от усталости, но разум не находил покоя. Каждое движение, которое когда-то казалось лёгким и воздушным, сейчас давалось с усилием, будто каждая мышца сопротивлялась, а каждый вдох был борьбой с самой собой. Он знал, что внимание — неизбежно, но не думал, что оно сможет проникнуть так глубоко, затрагивая внутренние механизмы его души. Он боялся не только за себя, но и за Хосока и Юнги, за их доверие, за то, что каждый неверный шаг мог разрушить хрупкий баланс, который они выстраивали вместе. Часы текли медленно, а студия становилась всё холоднее. Пот капал с лба, смешиваясь с потом на шее и руках, но Чимин не прекращал движения. Он повторял комбинации снова и снова, теряя счёт времени, теряя ощущение себя, пока тело не начало стонать от усталости. И именно в этот момент, когда тишина и темнота студии казались почти осязаемыми, дверь тихо скрипнула. Чимин на мгновение замер, не отрывая взгляда от отражения в зеркале. Сначала он подумал, что это просто ветер, но затем фигура, появившаяся в полумраке, обрела форму — высокая, грациозная и опасная. Чонгук. Чимин почувствовал, как сердце застучало так громко, что казалось, оно должно было пробить грудную клетку. Каждое движение Чонгука, каждый шаг в полумраке студии источали угрозу. — Ты остался один, — произнёс Чонгук тихо, почти шепотом, и в голосе скользнула мягкость, которая одновременно завораживала и пугала. — Никто не придёт, никто не услышит. Только ты… и я. Чимин ощутил, как холод пробежал по позвоночнику. Его взгляд прилип к фигуре перед зеркалом: высокий, гибкий, идеальный. — Ты устал? — Чонгук сделал шаг ближе, и воздух вокруг Чимина словно сжался, сдавливая грудь. — Хочешь отдохнуть? Чимин сглотнул вязкую слюну, ощущая, как пересохло в горле. Он попытался собраться с мыслями, подавить нарастающий страх. — Что вам нужно? — проговорил Чимин. Чонгук усмехнулся, отчего тени на его лице стали глубже, а взгляд — острее. Он приблизился еще на шаг, сокращая расстояние между ними до опасно малого. — Всё очень просто, Чимин. Я хочу тебя, — произнес Чонгук, словно это было самой очевидной вещью в мире. Чимин почувствовал, что ноги стали ватными, но он упрямо продолжал смотреть в глаза Чонгуку, не позволяя страху взять верх. — Я не понимаю, о чём вы говорите, — ответил Чимин, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно, несмотря на дрожь, сотрясающую его тело. — Пожалуйста, уходите. Мне нужно закончить тренировку. Чонгук рассмеялся, этот звук эхом прокатился по студии. Он сделал ещё один шаг, и теперь между ними оставалось лишь несколько дюймов. Чимин чувствовал исходящее от альфы тепло, против воли ощущая, как тело предательски реагирует на запах альфы. Запах альфы был сложным и многогранным, словно дорогой парфюм, созданный для искушения и подчинения. В нём улавливались древесные ноты, землистые и терпкие, как будто его кожа пропиталась запахом векового леса после дождя. Но сквозь древесную основу пробивались и более сладкие, притягательные аккорды. Лёгкий оттенок ванили, едва уловимый, смешивался с нотками тёмного шоколада. Этот контраст будоражил. — Не притворяйся, Чимин, — прошептал Чонгук, наклоняясь ближе к его лицу. — Ты слишком красив, чтобы тратить себя на танцы, — прошептал Чонгук, его дыхание опаляло ухо Чимина. — Тебе место рядом со мной. Я дам тебе всё, о чем ты только можешь мечтать. Чонгук наклонился ещё ближе, его лицо почти касалось кожи Чимина, и дыхание хищника обжигало ухо, вызывая дрожь, которую нельзя было назвать страхом или волнением — это был чистый, первозданный инстинкт подчинения. Banks — Drowning — Послушай меня внимательно, — прошептал Чонгук, и его голос был низким, обволакивающим. — В этом мире маленьким омегам вроде тебя и твоих друзей выжить почти невозможно. Ты думаешь, что твой талант, твоя популярность или улыбка спасут тебя? Нет. Если бы я не пришёл, кто-то другой сожрал бы тебя быстрее, чем ты успел бы пискнуть. Чимин почувствовал, как холодный пот выступил на лбу, а сердце колотилось так, что казалось, оно выскочит из груди. Он хотел отступить, оттолкнуть Чонгука, спрятаться в углу студии, но ноги предательски не слушались, а тело тянуло к альфе, как магнитом. — Почему вы… говорите такие вещи? — голос дрожал, но Чимин пытался звучать решительно. — Я… я не хочу… Чонгук улыбнулся, едва заметно, и его глаза заблестели в полумраке студии. — Скажи мне, — начал Чонгук тихо, словно шепот был оружием, — Тебе понравился подарок? Чимин замер, пытаясь не поддаваться тремору, охватывающему тело. Он понимал, о чём говорит Чонгук, но слова застряли в горле. Сердце колотилось, а пальцы невольно сжались в кулаки. — Тебе понравились цветы? — прошептал Чонгук. — Это были мои. Танжеловые розы «Джульетта» из Савойи, я заказывал их специально для тебя. Чимин вздрогнул. Он действительно был очарован букетом, который прислали несколько дней назад. Необычные цветы с нежным цитрусовым ароматом выделялись среди однотипных подарков. «Джульетта»… Такое красивое название. Чонгук наклонился ещё ближе, их лбы почти соприкоснулись, и он провел взглядом по лицу Чимина, словно читал его мысли. — Ты нюхал их, не так ли, Чимин? — промурлыкал Чонгук, словно кошка, играющая с мышкой. — Вдыхал аромат, что же ты представлял? — Представлял?.. — выдох Чимина сорвался, хриплый, будто голос застрял где-то в груди. Его взгляд метался — от тёмных глаз Чонгука к собственному отражению в зеркале. Он видел себя — бледного, усталого, с вздрагивающими губами и тенью страха в глазах. — Ты ведь думал обо мне, — прошептал Чонгук так уверенно, словно это было истиной. — Когда вдыхал аромат этих лепестков, когда прикасался к бархатным краям роз. Ты чувствовал меня, чувствовал, как я касаюсь тебя. Горло Чимина сжалось, он хотел возразить, но слова не находили выхода. Его сердце билось так громко, что, казалось, эхо отдаётся в стенах студии. — Н-нет… — наконец выдавил Чимин, и дрожь в голосе прозвучала предательски. — Я… я не знал, от кого это. Чонгук рассмеялся — тихо, но смех этот был наполнен чем-то дьявольским, завораживающим. — Но теперь знаешь, — его пальцы коснулись подбородка Чимина, заставив того поднять голову. — И теперь каждый цветок, каждый лепесток будет напоминать тебе обо мне. Чимин почувствовал, как дыхание сбилось, а в груди поднялась волна непонятного жара. Тело, предавшее его, тянулось вперёд, навстречу этому голосу, запаху, силе. Но разум кричал, что это опасность. — Зачем… вы это делаете? — спросил Чимин, и голос его сорвался. Чонгук провёл пальцами вдоль его шеи, по линии яремной вены, где бешено колотился пульс. — Потому что ты — добыча, — голос альфы стал низким, глухим, почти рычанием. — Самая прекрасная, нежная, невинная. И я хочу быть тем, кто первый вонзит зубы в твою мягкую плоть. Кто первый попробует тебя. Глаза Чимина расширились, дыхание сбилось, но в глубине его зрачков мелькнуло нечто иное — искра, которую Чонгук уловил мгновенно. — Ты боишься… но ты чувствуешь, — Чонгук улыбнулся, склонившись так близко, что их губы почти коснулись. — Это дрожь не только от страха, малыш. В тебе есть жажда, ты просто прячешь её глубже, чем думаешь. Чимин хотел закричать, но вместо этого лишь глухо выдохнул, сжав зубы. Его собственное тело не слушалось: колени подкашивались, дыхание становилось всё более частым, а в голове пульсировала мысль — «бежать». Но рядом стоял Чонгук, и в этом полумраке студии казалось, что выхода нет. — Я дам тебе выбор, — произнёс Чонгук, прижимаясь к нему ближе. Его глаза сверкнули хищным блеском. — Либо ты сам приходишь ко мне… либо я сам забираю тебя. Его слова разрезали воздух, как нож, оставляя после себя тягучее молчание. Студия вдруг показалась Чимину клеткой, а он — пойманным зверьком, слишком слабым, чтобы вырваться. Но где-то глубоко внутри, среди страха и ужаса, мелькнуло предательское чувство — странное притяжение, желание понять, что будет дальше, если он позволит этому альфе зайти так далеко, как тому захочется. — Что… если я скажу «нет»? — прошептал Чимин, и голос его дрогнул, словно струна, готовая оборваться. Чонгук улыбнулся — так медленно, так опасно, что от этого улыбка казалась страшнее угроз. — Тогда, Чимин, — его губы почти коснулись губ омеги, — Твоё «нет» будет звучать как приглашение. Чимин не помнил, как вырвался из студии. В голове гудело, как в улье, а в глазах стояли темные силуэты, смешиваясь в один кошмарный образ. Он помнил лишь резкий запах альфы, обжигающий кожу, и шепот, полный обещаний и угроз, звучавший прямо в ухо. Ноги несли его прочь, прочь от этого места, от этого человека, прочь от себя самого. Бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь и падая, но поднимаясь снова и снова. Слезы лились ручьем, застилая глаза, но он не останавливался, боясь оглянуться, боясь увидеть в темноте ту же хищную улыбку, те же сверкающие глаза. Он просто бежал, пока легкие не обожгло огнем, пока в висках не застучала кровь. Общежитие встретило его тишиной и полумраком. Он добрался до своей комнаты, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, съезжая на пол. Тело била дрожь, а в голове одна за другой вспыхивали обрывки фраз, прикосновений, взглядов. «Добыча… попробовать… нежность… жажда…» Он сжал голову руками, будто мог вытряхнуть из памяти голос Чонгука, но тот продолжал звучать внутри, как навязчивая мелодия, от которой невозможно избавиться. Чимин сжался в комок, прижимая колени к груди. Его тело всё ещё помнило запах — густой, древесный, тягучий. Казалось, что он въелся в кожу, в волосы, даже в дыхание. Он пытался вдохнуть глубже, чтобы перебить этот аромат воздухом общежития, но всё было бесполезно. В голове раз за разом всплывало то ощущение — чужое дыхание у самого уха, чужие слова, слишком близкие, слишком реальные. И самое страшное — не только страх, но и то, что пряталось под ним. Где-то в глубине души, в самой тёмной щели, пульсировало предательское тепло. Тот самый момент, когда губы Чонгука были почти рядом, когда его голос звучал так низко и властно… Что-то внутри Чимина откликнулось. Он сдавленно застонал, ударив кулаком по полу, стараясь вытеснить это чувство, задавить, похоронить глубже. Но оно только росло, как огонь, который невозможно залить водой. — Чимин? — тихий голос Хосока раздался из-за двери. Чимин вздрогнул, поспешно вытер лицо рукавом. Его дыхание всё ещё было сбивчивым, но он попытался выровнять голос. — Всё… всё нормально, — отозвался Чимин хрипло. — Просто… устал. Тишина за дверью длилась слишком долго. Казалось, Хосок слышит ложь, чувствует её. Но в конце концов он произнёс: — Отдохни. Я рядом, если что-то нужно. Шаги удалились, и комната вновь погрузилась в тишину. Чимин закрыл глаза, прислушиваясь к звуку собственного дыхания. Но в этой тишине вновь зазвучал шёпот: «Твоё «нет» будет звучать как приглашение…» Он вздрогнул, открыв глаза, и с ужасом понял, что губы сами повторяют эти слова беззвучно, словно он уже был заклеймён этим обещанием. Чимин сжал ладони до боли, оставив на коже красные следы от ногтей. Он хотел забыть. Хотел стереть этот вечер. Комната тонула в полумраке. Лишь слабый свет фонаря за окном пробивался сквозь шторы, оставляя на полу длинные полосы света, будто тени решётки. Он сидел у двери, спиной к холодной поверхности, сжимая колени руками, и никак не мог заставить дыхание вернуться в норму. Каждый вдох отдавался болью в груди, а сердце билось так, будто всё ещё слышало шаги Чонгука в студии. Слёзы выступили на глазах, но он торопливо стёр их рукавом. Не сейчас. Не показывать слабость. Даже самому себе. За дверью стояла тишина, нарушаемая лишь редким скрипом пола — Хосок всё ещё не лёг спать, наверняка прислушивался, пытался уловить хоть малейший звук. Чимину стало больно. Он хотел открыть дверь, рассказать всё, но язык будто налился свинцом. Как сказать? Как объяснить, что он дрожал не только от страха, но и от чего-то другого, от тягучего жара внутри, предательского отклика на чужой голос и запах? Он поднялся с пола и подошёл к столу. На нём стоял тот самый букет — танжеловые розы «Джульетта». Лепестки чуть подсохли, но всё ещё сохраняли нежный оттенок и едва уловимый цитрусовый аромат. Чимин протянул руку, коснулся одного цветка кончиками пальцев.«Теперь каждый цветок будет напоминать тебе обо мне…»
Он резко отдёрнул руку, будто обжёгся, и сжал кулак, пряча пальцы. Но взгляд не мог оторваться от букета. А в голове мелькнула предательская мысль: красиво. Секунды тянулись мучительно долго. Он стоял перед цветами, как перед символом чего-то неизбежного, словно эти розы были обещанием. За окном пошел дождь. Капли ударялись о стекло, словно чьи-то пальцы стучали в такт его сердцу. Чимин зажал рот ладонью, боясь сорваться в крик. Но вместо крика сорвался тихий, прерывистый выдох, наполненный чем-то, что он сам не смог бы назвать — смесью страха и запретного влечения. Он знал: это только начало. И больше всего его пугало то, что где-то глубоко внутри он ждал продолжения.***
Lorde — Yellow Flicker Beat Дни потянулись, словно вязкая карамель. Чимин старался держаться как обычно, улыбаться, тренироваться, но в каждом взгляде, в каждом жесте чувствовалась натянутость. Остальные участники группы, казалось, ничего не замечали, или делали вид, что не замечают. Он был благодарен им за это. Тренировки изматывали физически, но мысли становились только навязчивее. От запаха роз начинало тошнить, но он не решался их выбросить. Однажды, вернувшись в общежитие после изнурительной репетиции, Чимин обнаружил на своей кровати небольшой бархатный футляр. Руки задрожали, когда он открыл его. Внутри покоилась искусно выполненная брошь: змея, обвивающая яблоко. Змея была усыпана мелкими черными камнями, яблоко — алыми рубинами. На дне футляра лежал небольшой свернутый листок. Развернув его трясущимися пальцами, Чимин прочел:«Змея — символ искушения, яблоко — символ невинности. Как думаешь, Чимин, что победит?»
Комната поплыла перед глазами. Руки, сжимавшие бархатный футляр, дрожали так, что ткань скрипела под пальцами. Чимин чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Ему хотелось закричать, разбить эту чёртову брошь, но он не мог. Казалось, каждый новый подарок, каждое послание от Чонгука, вплетались в его жизнь, как ядовитый плющ. Он сжал футляр в руке и поднял глаза на своё отражение. Бледное, испуганное лицо, растрёпанные волосы. В глазах, полных тревоги, он больше не видел ни танцора, ни артиста — только добычу. — Что случилось? — раздался за спиной голос Юнги. Чимин резко обернулся, пряча футляр. Юнги стоял в дверном проёме, скрестив руки на груди. Его взгляд был сосредоточен, но не агрессивен. — Ничего, — пробормотал Чимин, стараясь говорить уверенно. — Просто… устал. Юнги не отвёл глаз. Он медленно подошёл ближе. — Не лги мне. Я вижу, что с тобой что-то не так, — тихо произнёс Юнги. — Ты не спишь, не ешь нормально. Ты весь как на иголках. Чимин отступил. — Правда, всё в порядке. Много работы, — проговорил он, пытаясь подавить дрожь. Юнги покачал головой. — Я видел, как ты прятал что-то. Покажи. Чимин замер. Сердце забилось быстрее. Он понимал, что если расскажет Юнги, придётся раскрыть всё: о подарках, о Чонгуке, о его словах… И о том, что он чувствовал сам. — Это… это просто подарок. От фаната, — соврал Чимин, и его голос предательски дрогнул. Юнги сделал ещё один шаг. Теперь их разделяло всего несколько дюймов. В отличие от Чонгука, который излучал хищную, властную энергию, Юнги был надёжен, как стена. Его спокойствие возвращало в реальность. — Дай мне. Голос Юнги был таким мягким, что Чимин, повинуясь инстинкту, протянул ему футляр. Юнги осторожно взял его, открыл и вгляделся в брошь. Его брови нахмурились. Он достал свёрнутый листок, развернул и прочитал. На его лице не дрогнул ни один мускул, пока он читал. Закончив, он медленно свернул листок, положил его обратно и закрыл футляр. Юнги поднял взгляд. Его тёмные глаза встретились с глазами Чимина. В них читались тревога и что-то более глубокое. — Во что ты ввязался, Чимин? — спросил Юнги. — Кто это тебе прислал? Чимин отвёл взгляд. Он чувствовал себя пойманным. Признаться, что он встретился с Чонгуком, было слишком страшно. Это означало бы признать и собственный страх, и то предательское, непонятное чувство, которое в нём зародилось. — Я… я ни с кем не ввязывался, — прошептал Чимин. — Я не знаю, кто это. Правда. Просто… просто какой-то ненормальный фанат. Юнги покачал головой. — Ненормальный фанат не присылает такие вещи, — твёрдо сказал он. В этот момент в комнату вошёл Хосок. Его лицо, обычно открытое, сейчас было напряжено. Он молча оглядел комнату, остановив взгляд на Чимине и Юнги. — Что здесь происходит? — спросил Хосок, и в его голосе прозвучало беспокойство. — Я слышал, как вы разговариваете. Юнги не ответил. Он медленно протянул Хосоку футляр. Его взгляд был сосредоточен на Чимине, словно он не хотел упускать его из виду. Хосок, нахмурившись, взял футляр. Он осторожно открыл его. Мгновение он просто смотрел на брошь — змея, обвивающая яблоко, — и его глаза расширились от ужаса. Руки дрогнули, и футляр выскользнул, упав на пол. Брошь выкатилась наружу, сверкнув чёрными камнями и алыми рубинами. Хосок, казалось, даже не заметил, что уронил футляр. Его взгляд метнулся к Чимину. Он бросился вперёд, схватив его за плечи. Его пальцы сжались так сильно, что Чимин вздрогнул. — Что он сделал с тобой? — голос Хосока был прерывистым от шока и ярости. — Что Чонгук сделал с тобой? Чимин вздрогнул, когда Хосок схватил его. — Ничего… — прохрипел Чимин. — Ничего не сделал. Но Хосок не отпустил. Он потряс его за плечи. — Не смей лгать мне, Пак Чимин! — воскликнул Хосок, и его голос сорвался на крик. — Я чувствую твой запах! Твой собственный запах стал тише, а вместо него… вместо него… Он замолчал, закрыв глаза. Чимин понял. Хосок, как и он сам, улавливал в воздухе чужой, навязчивый аромат. Тот самый, густой, древесный запах, который въелся в кожу Чимина. Юнги, стоявший рядом, осторожно подошёл к Хосоку. — Хосок, успокойся, — тихо сказал Юнги. — Ты его пугаешь. Хосок отпустил Чимина, но не отступил. Он уставился на него, глазами полными слёз. — Он пахнет Чонгуком, Юнги, — прошептал Хосок, обращаясь к Юнги, но не отрывая взгляда от Чимина. — Он пахнет этим… хищником. Что он сделал с ним? Чимин опустился на пол, закрыв лицо руками. Он чувствовал себя обнажённым. Его секрет, его страх, его предательское влечение — всё было на виду. — Ничего… — снова прошептал Чимин, но его голос был сломан. — Он просто… подошёл ко мне. В студии. Юнги опустился на колени рядом с Чимином, а Хосок, опустившись рядом, обнял его. — Он… он сказал, что я его добыча, — задыхаясь, проговорил Чимин. — И что… что он даст мне выбор. Либо я сам приду к нему… либо он сам заберёт меня. Пока он говорил, на пол капали слёзы. Он чувствовал, как руки Юнги и Хосока сжимают его, как их присутствие обволакивает его, как спасительный кокон. — Это из-за меня, — прошептал Чимин. — Я… я визуал группы, я привлекаю внимание… — Это не твоя вина, — сказал Хосок горячо. — Не смей думать, что виноват ты. Виноват он. Чимин поднял заплаканные глаза. — Но почему?.. Почему именно я? На лице Хосока отразилась мука. Он сглотнул и прошептал: — Потому что он всегда выбирает таких, как ты. Таких, как… моя сестра. — О чём ты? — прошептал Чимин, испуганно глядя на него. Хосок поднялся на ноги. Он посмотрел на Юнги, его глаза были полны отчаяния. Юнги молча встал рядом. — Эта брошь… — голос Хосока был прерывистым. — Чонгук дарит её своим жертвам. Он дарил её… моей сестре. Чимин замер. Сердце сжалось от ужаса. — Что… что ты говоришь? — Он очаровывает их, дарит подарки, говорит красивые слова… — Хосок сжал кулаки. — Он даёт им почувствовать себя особенными, а потом… он ломает их. Яблоко… змея… искушение… невинность… Всё это ложь, Чимин! Это не игра! Чимин смотрел на Хосока. Он видел его боль. Хосок говорил о своей сестре, о своей семье. Это делало Чонгука не просто хищником, а монстром. — Ты… ты думаешь… — Чимин не мог закончить. — Я не думаю, я знаю! — воскликнул Хосок. — Он сделал это с моей сестрой, а теперь… теперь он пришёл за тобой! Он видит в тебе ту же невинность, ту же красоту, которую он хочет разрушить! Слова Хосока, как ледяные осколки, вонзились в сердце Чимина. Вся его боль, все его сомнения, все его страхи внезапно обрели смысл. Он был не просто жертвой, он был частью чьей-то жестокой игры. И он должен был бежать. Чимин поднял взгляд на Хосока. Лицо его друга было искажено болью и гневом. — Что случилось с твоей сестрой? — спросил Чимин, и его голос был тихим, почти неуловимым. Хосок сглотнул. В его глазах стояли слёзы, но он не позволял им упасть. — Он… он сломал её, — прошептал Хосок. — Морально, психологически… Он сделал так, чтобы она поверила, что без него она ничто. Он забрал у неё всё: её уверенность, её талант, её волю к жизни. И когда она стала «испорченной», он просто бросил её, как ненужную игрушку. Чимин чувствовал, как его собственное тело сжимается от ужаса. — Я… я не знал, — прошептал Чимин. — Я… я так испугался… — Я знаю, — сказал Хосок, и его голос стал чуть мягче. Он сделал шаг вперёд, присел перед Чимином, и обнял его. — Я знаю. Но теперь ты знаешь правду. И ты должен быть сильным. Ты должен бороться. Не дай ему сломать тебя. Не дай ему забрать у тебя то, что он забрал у неё. Чимин, уткнувшись в плечо Хосока, задрожал. Он чувствовал его тепло, его силу. Он чувствовал, как Хосок пытается передать ему свою волю к борьбе. — Мы не дадим ему, — раздался голос Юнги, его руки легли на плечи Хосока и Чимина. — Мы будем бороться вместе. Мы — Luminous. Мы — одна семья. И мы не позволим никому сломать нас.***
Banks — Beggin for Thread После откровений Хосока и поддержки Юнги, жизнь Чимина превратилась в осаду, выстроенную из подарков. Каждый день приносил новые послания от Чонгука, словно он был вездесущим призраком. Их находили в самых неожиданных местах, и каждый подарок был продуман до мелочей. Первым, спустя пару дней после разговора, стало парфюмерное творение от Maison Louis Marie No.04 Bois de Balincourt. Флакон, упакованный в простой, но элегантный мешочек, появился на его прикроватной тумбочке. Рядом лежала крошечная записка, написанная каллиграфическим почерком:«Твой запах — слишком слабый. Пусть мой напомнит тебе, кому ты принадлежишь. Вдыхай. Привыкай. Прими. Он везде, как и я».
Этот густой, древесный аромат, с нотами сандала и кедра, начал преследовать Чимина. Он чувствовал его в воздухе, на своей одежде, даже когда самого парфюма не было и в помине. Следующим был альбом их собственной группы, но переделанный. Он появился в его гримёрке, лежащий поверх кучи фан-писем. На обложке, под словом «Her», ручкой было аккуратно написано «Me». И ещё одна, более развёрнутая записка:«Ты искал себя в других. Но любовь, которая тебе нужна, уже здесь. Она во мне. Позволь мне показать её тебе. Только я могу тебя спасти. От себя самого и от них».
А затем начались более личные, более жуткие подарки. Дорогие часы, на которых было выгравировано: «Я отсчитываю твои последние дни свободы». Юнги и Хосок были его тенью. Они не оставляли его ни на секунду. В их взглядах всегда читалось напряжение, и Чимин знал, что они боятся так же, как и он, но держатся ради него. Они были его крепостью, но Чонгук, казалось, наслаждался тем, что проверяет её на прочность. Неизбежность встречи висела в воздухе, как грозовая туча. И она разразилась на ежегодной музыкальной премии «Звезда Галактики». Это было одно из самых престижных событий в музыкальной индустрии, и в тот год их группа была номинирована в трёх категориях: «Лучшая группа», «Лучший альбом» и «Лучшее выступление». Нервы Чимина были на пределе. Он старался держать улыбку, общаться с коллегами, но чувствовал, как по его спине струится холодный пот. Атмосфера была наэлектризована вспышками камер, гулом толпы и ожиданием результатов. После того как они получили награду за «Лучшую группу», и Хосок произнёс свою эмоциональную речь, Чимин, не выдержав напряжения, вышел в коридор, чтобы подышать. Хосок и Юнги, занятые разговором с их продюсером, упустили его из виду на несколько секунд. Этого было достаточно. Он шёл по тёмному, пустому коридору, где приглушённый свет аварийных ламп. Воздух здесь был прохладным и чистым, в отличие от душного зала. Он потянулся к выключателю, чтобы включить свет, но его рука была перехвачена. Чимин вздрогнул, и его сердце забилось в горле. Он не успел даже закричать. Другая рука легла ему на рот. — Не кричи, лань, — прошептал знакомый голос. — Я не причиню тебе боль. Пока. Рука на его рту была убрана, но сильная хватка на запястье не ослабела. Чимин медленно повернулся. Перед ним стоял Чонгук. Он был одет в строгий чёрный костюм. В тусклом свете его глаза, казалось, светились, а на губах играла та самая, хищная улыбка, которую Чимин так хорошо помнил. — Я знал, что ты будешь здесь, — прошептал Чонгук, наклонившись к нему. Его дыхание, пахнущее мятной жвачкой и тем же древесным ароматом, опалило шею Чимина, и он почувствовал, как по телу прошла дрожь. — И я знал, что ты сбежишь от них. Ты ведь всегда сбегаешь. — Чего ты хочешь? — прохрипел Чимин. Его голос дрожал. — Я хочу тебя, — просто ответил Чонгук. Он провёл пальцем по его щеке, от подбородка до скулы. — Твои друзья думают, что они могут защитить тебя. Как мило. Но они не понимают, что твоя душа уже принадлежит мне. Каждый раз, когда ты берёшь мои подарки, каждый раз, когда ты думаешь обо мне… ты становишься моим. Чимин закрыл глаза. Слова Чонгука были ядом, который проникал в самую его суть. Он хотел верить, что это ложь, но где-то глубоко внутри он чувствовал, что это правда. Его тело, несмотря на страх, реагировало на близость Чонгука. — Ты не можешь этого сделать, — прошептал Чимин. — Не можешь просто… забрать меня. Чонгук усмехнулся. — Я могу всё, Чимин. Я могу дать тебе всё, о чём ты мечтаешь. Твои друзья не могут дать тебе этого. Они могут только защищать тебя. А я могу дать тебе власть, славу, и… — он наклонился ещё ближе, и его губы коснулись мочки уха Чимина. — Я могу дать тебе то, что ты боишься признать даже самому себе. То, что ты хочешь. Прежде чем Чимин успел что-то сказать, Чонгук перехватил его подбородок, чуть приподнял и приник к его губам. Поцелуй был не просто поцелуем, а актом присвоения, властным и жарким, забирающим дыхание. Он не был нежным, а скорее требовательным, словно Чонгук пытался насильно влить в Чимина свою одержимость. Губы Чонгука были твёрдыми, но его движения были уверенными и настойчивыми, не оставляя Чимину шанса на сопротивление. Чимин был в шоке. Его разум кричал, чтобы он оттолкнул Чонгука, убежал, закричал, но тело его не слушалось. Оно было предателем, откликавшимся на эту близость, на этот запах, который преследовал его днём и ночью. Он почувствовал, как пальцы Чонгука, сжавшие его подбородок, становятся сильнее, а вторая рука легла на поясницу, прижимая его ближе, так близко, что Чимин мог почувствовать биение его сердца через ткань костюма. Чонгук слегка приоткрыл рот, углубляя поцелуй, и Чимин ощутил на своих губах лёгкое покалывание, а затем острую боль. Это был укус. Чимин вздрогнул. Чонгук сжал его губы сильнее, и Чимин почувствовал на своих губах солоноватый привкус. Он понял, что это кровь. Кровь, которая сочилась из ран, нанесённых клыками Чонгука. Это было жутко и в то же время невероятно возбуждающе. Чимин, несмотря на страх, не отстранился. Наоборот, он ответил на поцелуй, поддаваясь Чонгуку. Его руки, которые до этого висели по бокам, теперь схватились за пиджак Чонгука, сминая дорогую ткань в кулаках. Он был полностью покорён этим человеком. Чонгук почувствовал его отклик. Его губы, которые до этого были требовательными и жёсткими, стали мягче, а поцелуй стал глубже, словно он хотел проникнуть в самую его душу. Он вылизал ранки на губах Чимина, собирая каждую каплю крови, словно это был нектар. Наконец, Чонгук медленно отстранился, оставив Чимина задыхающимся и потрясённым. Губы Чимина горели, а в голове было одно сплошное, оглушительное эхо. Он видел, как Чонгук проводит языком по своим губам, на которых осталась его кровь. Взгляд Чонгука был глубоким и пронизывающим. Чимин отшатнулся, оттолкнув Чонгука с такой силой, на какую только был способен. Руки дрожали, как и голос, когда он пролепетал: — Уйди… пожалуйста, уйди. Слезы навернулись на глаза, застилая и без того размытую картину. Он попытался стереть кровь с губ, но лишь размазал ее по щекам. Ему было противно. Противно от себя, от своего тела, предавшего его в самый неподходящий момент. — Я прошу тебя, Чонгук… оставь меня в покое. Я не хочу ничего из того, что ты предлагаешь. Ни власти, ни славы… Просто оставь меня. Он смотрел на Чонгука с отчаянием, надеясь, что хоть капля человечности осталась в этом страшном человеке. Но в ответ видел лишь холодный, расчетливый взгляд. Уголки губ Чонгука слегка приподнялись в усмешке, от которой по спине Чимина пробежал мороз. Вместо ответа прозвучал приглушенный смех, и глаза Чонгука вспыхнули нездоровым огнём. Arctic Monkeys — Do I Wanna Know? — Приказывать мне, омега? — прошипел альфа, и в голосе послышались стальные нотки. Шаг, еще один. Чимин отступал, пока спиной не почувствовал холод стены. Он замер в ловушке. Чонгук навис над ним, его лицо исказилось в звериной гримасе, и из-под холёных пальцев, словно из ниоткуда, вырвались когти — длинные, угольно-чёрные, острые, как бритвы. Чимин задохнулся от ужаса. Чонгук резко схватил его за шею, сжимая нежную кожу когтями, но не настолько сильно, чтобы пронзить её. Лишь ледяное касание, предупреждение о той боли, на которую он способен. Чимин попытался вырваться, но хватка была мёртвой. Он почувствовал, как по шее пробежали мурашки, а в горле пересохло. — Ты думаешь, у тебя есть выбор, Чимин? — прошептал Чонгук, склонившись к самому уху. Горячее дыхание опалило кожу. — Ты — моя игрушка. Моя собственность. И я буду играть с тобой так, как захочу. Ты будешь умолять меня о пощаде, и я, может быть… может быть, смилуюсь. Но только тогда, когда ты полностью покоришься мне. Когти слегка надавили, оставляя на коже тонкие, кровоточащие полосы. За спиной Чонгука, словно призрак, появился Намджун. Его губы, казалось, слегка изогнулись в подобии улыбки, когда он окинул взглядом эту жуткую картину: Чимин, прижатый к стене, с кровавыми губами и слезами на глазах, и Чонгук, нависший над ним, с когтями, готовыми разорвать нежную кожу. Намджун знал, что Чонгук не устоит перед этим омегой. Он знал, что его одержимость будет нарастать, и сейчас он видел, как она достигла своего апогея. — Чонгук, — голос Намджуна был спокойным и ровным, без тени эмоций. — Нам пора. Премия закончилась. Чонгук не сразу отреагировал. Он наслаждался моментом, властью, которую он имел над Чимином. Но услышав слова Намджуна, он медленно повернулся, не отпуская Чимина. Его взгляд был холоден и расчётлив. — Я сейчас, — прорычал Чонгук. — Мне нужно закончить одно дело. — Не сейчас, — спокойно ответил Намджун. — Не здесь. Чонгук посмотрел на него, и в его глазах вспыхнул опасный огонь. Но Намджун был непреклонен. Он знал, что Чонгук не будет спорить, когда он говорит таким тоном. Чонгук медленно обернулся к Чимину, его глаза всё ещё горели от ярости и желания. Он не сказал ни слова, просто наклонился и жадно вцепился в его губы. На этот раз поцелуй был ещё более грубым и жестоким, чем предыдущий. Альфа впился в губы Чимина, словно стремясь вырвать из него душу. Это уже не был поцелуй, а скорее акт вандализма, осквернения. Он терзал губы Чимина, кусал их, царапал когтями, оставляя новые кровоточащие раны. Чимин чувствовал, как боль смешивается со странным, извращенным удовольствием, заполняя его разум туманом. Он не мог отстраниться, не мог сопротивляться. Все его существо было парализовано ужасом и… желанием. Чонгук оторвался от его губ, тяжело дыша и глядя на него безумным взглядом. Кровь Чимина размазалась по его лицу, делая его похожим на дикого зверя. Он провел пальцем по губам Чимина, собирая капли крови, и медленно облизал их, не сводя глаз с его лица. — Ты будешь моим, Чимин, — прошептал Чонгук, его голос был хриплым и низким. — Хочешь ты этого или нет. Затем он оттолкнул Чимина от себя, и тот едва удержался на ногах. Мир вокруг него кружился, а в голове был гул. Альфа бросил на Чимина последний взгляд, и развернулся, чтобы уйти. Намджун подождал его у двери и, не говоря ни слова, они вместе покинули коридор, оставив Чимина одного в его кошмаре. Чимин медленно опустился на пол, прижавшись спиной к холодной стене. Слезы градом катились из его глаз, смешиваясь с кровью на его щеках. Он не знал, что ему делать, куда бежать. Он был в ловушке, и его единственный выход — покориться. Но он не мог. Он не хотел. Но сможет ли он сопротивляться? — Это всё пройдёт… просто пройдёт. — голос омеги был тихим, почти неслышным, но в каждом слове звучала отчаянная надежда. Он пытался убедить себя, что это лишь временное помешательство Чонгука, мимолетная прихоть. — Он потеряет интерес, — продолжал шептать Чимин, — Он ведь пантера… пантера никогда не зацикливается на одной жертве. — он цеплялся за эту мысль, как утопающий за соломинку, надеясь, что логика и холодный расчёт возобладают над одержимостью Чонгука.Он повторял эти слова, словно мантру, стараясь развеять страх и отчаяние, наполнившие его существо. Чонгук шёл по коридору, рядом с Намджуном, но его разум был далеко. Он всё ещё чувствовал на своих губах вкус крови Чимина, а в руках — его дрожащее тело. Он был так близко к своей цели, так близко к тому, чтобы забрать его, но Намджун прервал его. Это было разумно. Сейчас не время. Не место. Но Чонгук ненавидел его за это. Он хотел, чтобы мир остановился в тот момент, чтобы он мог полностью поглотить Чимина, чтобы он мог забрать его себе, и чтобы никто не мог помешать ему. — Ты был слишком необуздан, — сказал Намджун, не глядя на Чонгука. — Ты мог бы навредить ему. — Он мой, — прорычал Чонгук. — И я могу делать с ним всё, что захочу. — Времена идут, Чонгук, — сказал Намджун, — Люди меняются, обстоятельства меняются. А ты… — он бросил на него взгляд, в котором скользнула издёвка, — Ты вообще не меняешься. Всё тот же зверь в красивом костюме. Чонгук посмотрел на него. В углах его рта задержалась тень улыбки. — А зачем мне меняться? — голос Чонгука был низким и уверенным. Улыбка стала шире, холодной и самодовольной. — Мир и так подносит мне всё на блюдечке. Двери открываются, люди склоняются, и всё, к чему я прикоснусь, — моё. Почему я должен притворяться другим, когда реальность сама подстраивается под меня? Намджун чуть приподнял бровь. — Потому что есть разница между миром и людьми, — сказал Намджун. — Мир можно купить. Людей — нет. Их нужно ломать иначе; мягче, тоньше. Ты силой можешь взять многое, но не всё. Чонгук остановился, и его взгляд стал острым, как лезвие. — Ломать? — переспросил Чонгук, словно пробуя слово на вкус. — Зачем ломать, если можно просто взять? Он мой, потому что я этого хочу. — Ты говоришь как ребёнок, Чонгук, — вздохнул Намджун. — Власть — это не только право брать, но и умение удерживать. Ты можешь сломать Чимина, сломать его волю и дух, но что ты получишь взамен? Пустую оболочку? Марионетку, танцующую под твою дудку? Ты этого хочешь? Чонгук молчал, и в его глазах промелькнула тень сомнения. Он всегда получал то, что хотел, не задумываясь о последствиях. Сила, власть, деньги — всё это было у него в избытке. Но Чимин… Чимин был другим. В нём было что-то такое, что заставляло Чонгука сходить с ума. Не просто желание обладать, а что-то большее, что-то опасное. — Я не знаю, чего я хочу, — признался Чонгук, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. Намджун кивнул. — Тогда тебе нужно понять это, — сказал он. — Прежде чем ты всё разрушишь. Разрушение подкрадывается незаметно. Оно не обрушивается на человека, как стихийное бедствие, а проникает в душу, как тонкая, почти невидимая трещина в стекле, что постепенно превращает его в хрупкую паутину. Это медленный процесс, где каждое слово, каждый взгляд и каждая недомолвка становятся ударами, подтачивающими внутренние опоры. Чимин чувствовал это неосознанно. Его дыхание сбилось, а сердце билось, словно пойманная в клетку птица. Но куда страшнее самой боли было осознание того, что он начинает рушиться. Внешне он был всё тем же: сильным, упрямым, сдержанным. Но внутри… его крепость уже была подорвана. И именно в эти слабые места, словно яд, проникали слова Чонгука. Настоящее разрушение не всегда сопровождается криками и грубой силой. Оно может быть словами, которые ранят сильнее удара, или лёгким прикосновением, что парализует тело. Оно действует постепенно, стирая грань между страхом и желанием. Власть Чонгука заключалась в его способности превращать любую встречу в психологическое испытание для Чимина. Он мог бы сломать его сразу, но в этом не было бы победы. Настоящее разрушение — это долгий, продуманный процесс, где жертва сама начинает сомневаться в себе и в своём праве на сопротивление. Разрушение — это всегда выбор. Сломать стены или позволить им рухнуть самим, когда основание будет выедено сомнениями. И в этом выборе скрывалась самая страшная правда: тот, кто разрушает, сам неизбежно меняется. Каждый камень, вырванный из чужой крепости, становится тяжёлым грузом в его собственной душе.Разрушение — это не конец, а начало нового.
