The Unraveling
17 сентября 2025 г., 02:20
«Monsters are real, and ghosts are real too. They live inside us, and sometimes, they win.»
—
«Монстры существуют, и призраки тоже. Они живут внутри нас, и иногда они побеждают.»
***
Lana Del Rey — Young and Beautiful Чимин почти перестал замечать окружающий мир. Всё, что раньше приносило ему радость или ощущение стабильности, теперь казалось размытым и пустым. Он словно прятался за невидимой стеной, стараясь держаться подальше от Чонгука — от его присутствия, его взгляда, от невыносимого ощущения, будто альфа всегда где-то рядом, дышит в затылок, даже если между ними целые километры. Он пытался выстроить вокруг себя кокон: больше времени проводить на репетициях, дольше задерживаться в студии, разговаривать с менеджерами о расписании — лишь бы занять себя. Вечером Чимин закончил прямой эфир для фанатов. Он улыбался, шутил, благодарил за поддержку, отвечал на вопросы. Снаружи он был безупречен — привычная маска, которую он научился надевать. Но как только трансляция завершилась, комната погрузилась в гнетущую тишину. Лишь мягкий свет телефона освещал его усталое лицо. Он открыл Твиттер, надеясь отвлечься новостями. Ему хотелось увидеть что-то простое: обсуждения новых песен, фотографии закатов, фанатские арты. Но вместо этого на ленте мелькнуло имя, которое он не хотел видеть. Заголовки статей били прямо в глаза: «Чонгук объявил дату выхода нового альбома «Eternity» «Возвращение короля: Чонгук готовит самый личный альбом» «Слухи о дуэте: кто станет главной музой Чонгука?» Каждое слово было как укол. «Eternity». Вечность. Почему-то это слово казалось ему насмешкой. Он заблокировал телефон и откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Тёмное пространство за веками не приносило покоя. Он чувствовал, как напряжение медленно нарастает в его груди, а воздух становится всё тяжелее. Ему хотелось кричать, но он не мог издать ни звука. Хотелось исчезнуть, раствориться в этой комнате, чтобы больше никогда не видеть и не слышать ничего, что связано с ним. Он просидел так долго, пока чувство острой боли не сменилось на болезненное любопытство. Он должен был знать. Должен был увидеть, что именно Чонгук вложил в этот альбом. Рука потянулась к ноутбуку, лежавшему на столе. Нелогичный, но неотвратимый порыв. Он зашёл на сайт с новостями, и первое, что выскочило на главной странице, было то, от чего он так пытался убежать: «Промо «Eternity»: Чонгук раскрывает концепцию нового альбома» Чимин нажал на ссылку, и сердце забилось в горле. Серия промо-фотографий открылась одна за другой. На первой Чонгук стоял среди тёмного леса, обнажённый до пояса. Его кожа светилась холодным светом, контрастируя с мраком деревьев. Но главное — взгляд. Дикий, звериный, прожигающий насквозь. Такой, что у Чимина перехватило дыхание. Он пролистнул дальше. На второй фотографии Чонгук сидел на корнях огромного дерева. Голова слегка запрокинута, губы приоткрыты. Его волосы падали на глаза, но именно в этом хаосе была нестерпимая красота. Чонгук выглядел как существо, которому чужда человеческая мягкость. Он был создан, чтобы соблазнять и разрушать. У Чимина дрогнули пальцы. Сердце билось так, будто готово вырваться из груди. Он почувствовал, как по телу прошла волна жара, смешанная с чем-то болезненно сладким. Он знал, что должен закрыть вкладку, но не мог. Его тело предательски отзывалось на эти образы. Палец снова пролистнул вниз, к выдержкам из интервью. «Альбом «Eternity» — о том, что для меня значит вечность. Для меня это не время, а чувство. Когда ты находишь того, кто заставляет твой мир гореть — ты понимаешь, что это и есть вечность. Неважно, хочет ли он этого. Это уже произошло». У Чимина подкосились ноги. Он сел на край кровати, чувствуя, как в висках стучит кровь. Он читал снова и снова, будто хотел убедиться, что правильно понял. «Неважно, хочет ли он этого». Эти слова звучали слишком знакомо, слишком близко к тому, что Чонгук уже говорил ему. Дальше — ещё одна цитата. «Моя муза — это нечто дикое. Она боится меня, но именно в этом и есть сила. Чем больше она отталкивает, тем сильнее я хочу её. Это неизбежность». Губы Чимина задрожали. Он почувствовал, как грудь сдавливает, словно тугой обруч. Он вспомнил губы Чонгука, вкус крови на языке, его пальцы на своей шее. Это должно было вызывать только отвращение, но его тело предательски отзывалось. Сердце билось всё быстрее, будто каждый снимок, каждая строка из интервью били прямо по нервам. Чимин резко захлопнул ноутбук и зажмурился. Но в темноте было только хуже. Перед глазами всё равно стояли эти фотографии, этот взгляд, эти слова. Он будто слышал голос Чонгука, низкий, тягучий: «Ты моя вечность, Чимин». И от этого шёпота хотелось одновременно закричать и поддаться. Чимин медленно открыл глаза, и первое, что он увидел, было его собственное отражение в погасшем экране ноутбука. Бледное, измученное лицо, глаза, полные смятения и боли. Он смотрел на себя как на чужого человека, будто тот Чимин, который сидел перед ним, был совершенно другим. Тем, кто позволил себе чувствовать. Он отстранился от ноутбука, словно от раскалённого железа. Нет, это не может быть. Он не может влюбляться. Это не любовь. Это страх, смешанный с принуждением, с этой жестокой силой, которая не даёт ему покоя. Он пытался убедить себя, что это просто шок, что его тело реагирует на стресс, а не на Чонгука. Он встал и подошёл к окну, отдёрнув шторы. В свете фонарей уличная суета казалась далёкой и нереальной. Чимин опустил взгляд на свои ладони. Они дрожали. В памяти всплыли образы: сильные руки Чонгука, прижимающие его к стене, его дыхание на губах, жёсткий, властный поцелуй. И он вспомнил, как в тот момент внутри что-то оборвалось. Что-то, что он так долго строил, чтобы защитить себя. Он вспомнил, как его тело, вопреки здравому смыслу, отзывалось на чужое прикосновение. Эта мысль напугала его сильнее, чем всё остальное. Он не мог понять, почему он чувствует не только страх, но и что-то похожее на… тоску? Это было безумие. Он ненавидел Чонгука за то, что тот сделал с ним. За то, что отнял его покой. И в то же время он не мог отрицать, что чувствовал странное, мучительное притяжение. Чимин сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он был на грани. На грани того, чтобы полностью потерять себя. Его мир, который он так тщательно выстраивал, рушился, и он сам своими руками подталкивал его к краю. Он понимал, что заходит в тупик. Он заново и заново прокручивал в голове последние недели, пытаясь найти момент, когда всё пошло не так. Когда его уверенность, его самоконтроль дали трещину. Но чем больше он думал, тем яснее становилось, что дело не в каком-то конкретном моменте, а в нём самом. В его слабости, в его неспособности противостоять Чонгуку. Он отвернулся от окна и пошёл в ванную. Включил холодную воду и плеснул в лицо. Ледяные капли помогли немного прийти в себя. Он посмотрел в зеркало на своё отражение. Красные глаза, бледное лицо, растрёпанные волосы. Он не узнавал себя. Где тот Чимин, который умел улыбаться, который любил сцену, который находил радость в мелочах? Он словно потерялся, заблудился в лабиринте собственных страхов и желаний. Решение пришло неожиданно. Хватит бегать. Хватит прятаться. Он больше не мог позволить Чонгуку контролировать его жизнь. Он должен встретиться со своими страхами лицом к лицу. Он должен понять, что на самом деле чувствует. И, возможно, тогда он сможет освободиться. Чимин вытер лицо полотенцем и вернулся в комнату. Он открыл ноутбук и снова зашёл на сайт с новостями. Нашёл номер телефона менеджера Чонгука и, не раздумывая, набрал его. Сердце бешено колотилось, но в голосе звучала решимость. Он попросил организовать встречу с Чонгуком. Как можно скорее. Он знал, что это безумие, но другого выхода он не видел. Ему нужна была ясность. Ему нужна была правда. Ему нужно было знать, что будет дальше. Чимин положил телефон на стол, и тишина в комнате стала ещё более оглушительной. Чимин чувствовал, как его сердце колотится о рёбра, словно загнанная в клетку птица, но страх постепенно отступал, уступая место холодной, стальной решимости. Это был шаг в неизвестность, но он был необходим. Он был единственным способом вернуть себе контроль, пусть даже на мгновение. Он медленно прошёл по комнате, пальцами касаясь знакомых предметов. Фоторамки на полке, где он был запечатлён с друзьями, альбомы, которые он так любил слушать. Раньше эти вещи были его якорями, его защитой. Теперь они казались просто декорациями в чужой жизни. Телефон завибрировал, и Чимин вздрогнул. На экране высветился номер менеджера Чонгука. Короткое сообщение: «Завтра. В 18:00. Адрес вышлю». Чимин глубоко вдохнул и выдохнул. Завтра. Всего один день. Но в голове уже крутились сотни сценариев. Как он поведёт себя? Что скажет? Как он сможет противостоять этому человеку, который, казалось, видел его насквозь? Он лёг на кровать, пытаясь уснуть, но сон не шёл. Вместо этого перед глазами снова и снова всплывали промо-фотографии Чонгука. Его дикий взгляд, обнажённая грудь, мускулы, напряжённые, как у хищника перед прыжком. И слова, которые, казалось, были написаны специально для него: «Неважно, хочет ли он этого. Это уже произошло». Чимин закрыл глаза, пытаясь избавиться от этих образов. Он вспомнил, как они встретились впервые. Случайная встреча, пара фраз. Тогда он и представить не мог, что этот человек станет его личной катастрофой. Его болью. Его… вечностью. Внутри него боролись два чувства. Ненависть к Чонгуку, который так жестоко вторгся в его жизнь и нарушил его покой, и это странное, пугающее притяжение, которое росло с каждой минутой. Он осознавал, что ненависть уже не чиста. Она смешана с какой-то извращённой, тёмной зависимостью. Его тело, его сердце — они отзывались на Чонгука. И это было самое страшное открытие. Чимин не хотел влюбляться в него. Он не хотел быть его музой. Он хотел, чтобы всё вернулось на круги своя, но знал, что это невозможно. Он уже был в ловушке. И теперь, сделав этот звонок, он сам захлопнул за собой дверь. Он больше не бежит. Он идёт навстречу своей судьбе.***
Lorde — Buzzcut Season Чимин почти не спал этой ночью. Каждая секунда тянулась бесконечно, а в голове прокручивались все возможные варианты развития событий. Он представлял, как Чонгук будет смотреть на него, что скажет, как будет вести себя. Он пытался подготовиться к любому исходу, но знал, что это бессмысленно. Невозможно подготовиться к встрече с человеком, который так безжалостно вторгся в твою жизнь и перевернул её с ног на голову. Утром он старался вести себя как обычно, но каждый взгляд Юнги и Хосока казался ему полным подозрений. Он прятал телефон, отвечал невпопад, шутил слишком натянуто. Они не спрашивали, что с ним, но он видел в их глазах беспокойство. И от этого становилось ещё тяжелее. Он не хотел говорить им. Не хотел, чтобы они видели его слабость, его уязвимость. Он хотел казаться сильным, способным справиться со всем этим в одиночку. Ближе к вечеру, когда они закончили репетицию, Чимин сказал, что пойдёт прогуляться, чтобы проветриться. Юнги кивнул, а Хосок, как всегда, улыбнулся и пожелал ему хорошего отдыха. Их забота была как нож в сердце. Он обманывал их, и это было отвратительно. Но другого выхода он не видел. Спрятав телефон в карман, он вышел на улицу. Адрес, который прислал менеджер, был самым популярным и дорогим рестораном в Сеуле, который посещали только звёзды мирового уровня. Чимин слышал о нём, но никогда не был там. Это место было создано для тех, кто не боится быть на виду, для тех, кто не прячется. Для тех, кто, как Чонгук, чувствует себя хозяином мира. Такси остановилось у входа. Чимин глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Огромные стеклянные двери распахнулись, и он шагнул внутрь. Зал был утопал в мягком свете хрустальных люстр, а в воздухе витал запах дорогих духов и изысканной еды. Он почувствовал себя не в своей тарелке, словно незваный гость на чужом празднике. Его встретила хостес с безупречной улыбкой, и Чимин назвал имя, которое ему сказали. Её глаза расширились от удивления, и она проводила его к самому дальнему столику, у панорамного окна. Он сидел один, ожидая. Он смотрел на сверкающий огнями ночной Сеул, но не видел его. Вся его сосредоточенность была на входе, на том, кто должен был появиться в любую секунду. И вот он вошёл. Чонгук. Он был одет в строгий чёрный костюм, который подчёркивал его широкие плечи и узкую талию. Он двигался с грацией, взгляд его был спокойным и уверенным. Чимин почувствовал, как по телу прошла волна жара, и его сердце сжалось. Чонгук остановился у стола и посмотрел на Чимина. Его взгляд был долгим и оценивающим. Он сел напротив, не отрывая глаз, и в этой тишине Чимин почувствовал, что снова теряет контроль. — Ты пришёл, — произнёс Чонгук, и в его голосе не было ни удивления. Просто факт. Чимин сглотнул, пытаясь справиться с внезапно охрипшим голосом. — Я должен был. Чонгук медленно окинул его взглядом, от растрепанных волос до дрожащих пальцев. — Ты выглядишь… измученным. — Ты тому причина, — отрезал Чимин, стараясь придать голосу твердость. Чонгук усмехнулся, и эта усмешка почему-то обожгла сильнее любых слов. — Я лишь отражаю то, что есть внутри тебя, Чимин. Чимин стиснул зубы. Он не собирался играть в его игры. — Хватит, Чонгук. Хватит этих игр, этих намёков. Я пришёл сюда не для этого. Чонгук слегка наклонил голову, и его усмешка стала еще шире. Он не отвечал, просто наблюдал за Чимином, словно изучал каждую его реакцию, каждую эмоцию, которая проскальзывала на его лице. Эта молчаливая игра была для Чимина невыносимой, она выбивала почву из-под ног. Ему хотелось закричать, чтобы Чонгук просто перестал смотреть на него так, как будто он — разгаданная головоломка. — Не для этого? — голос Чонгука прозвучал мягко. — А для чего тогда? Чтобы убедить себя, что ты можешь от меня отгородиться? Или чтобы снова почувствовать, как я смотрю на тебя? Чимин сжал пальцы в кулаки под столом. Он хотел возразить, хотел выбросить всё, что накопилось в груди, но язык словно не слушался. Внутри всё свело от этого спокойного голоса, от этого взгляда. — Я пришёл… потому что устал, — выдавил Чимин наконец, стараясь не дрогнуть. — Устал от тебя. От твоего вмешательства. От того, что ты заполняешь собой всё. Чонгук чуть улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Забавно, — произнёс Чонгук тихо. — Ты говоришь, что устал от меня, но именно ты позвал меня сюда. Это не усталость, Чимин. Это жажда. Слово пронзило Чимина, как игла. Он резко выдохнул, пытаясь отвести взгляд, но взгляд Чонгука держал его, словно оковы. — Это ложь, — выдохнул Чимин. — Всё, что я чувствую к тебе, — это ненависть. — Ненависть? — Чонгук наклонился вперёд, локти легко легли на стол, и теперь между ними оставалось меньше метра. Его голос стал ниже, почти интимным. — А ненависть и страсть ты всегда умел различать? Чонгук немного наклонился вперед, его глаза сузились, и в них промелькнул огонек азарта. — Добыче всегда хочется казаться сильной, Чимин. Это игра, которую вы любите. Но за всей этой мишурой, за масками и бравадой… вы всегда желаете одного и того же: чтобы вас любили. Не просто любили — обожали. Жёстко, так, чтобы на коже оставались следы. Чтобы каждая клеточка тела помнила… прикосновение. Вы хотите подчиняться, Чимин. Это в вашей природе. И ты не особенный. Чимин с ненавистью смотрел на Чонгука, но слова застревали в горле. Он чувствовал, как краска заливает лицо, и понимал, что Чонгук видит его насквозь. Он знал его слабости, его тайные желания, те самые, которые Чимин так тщательно скрывал даже от себя. Чонгук усмехнулся, заметив смятение на лице Чимина. — Ты можешь сколько угодно убеждать себя в обратном, можешь придумывать себе ненависть, можешь играть в неприступность. Но ты здесь, Чимин. Ты пришел ко мне. И это говорит громче любых слов. Я знаю тебя, Чимин. Я знаю, чего ты хочешь. И я дам тебе это. Он протянул руку через стол и нежно коснулся его щеки большим пальцем. — Не бойся своей природы, Чимин. Не бойся своих желаний. Просто отдайся им. И ты узнаешь, что такое настоящее удовольствие. Чимин резко отдернул голову, сбрасывая руку Чонгука. Его глаза метали молнии. — Ты думаешь, я настолько глуп? Думаешь, я поверю в эту сладкую ложь? Ты предлагаешь мне клетку, Чонгук. Золотую клетку, где я буду твоим главным украшением, твоей игрушкой. Но я не кукла, Чонгук. Я — Чимин. И я не позволю тебе решать, что мне делать. Он поднялся из-за стола, его руки дрожали от ярости. — Я не просто так уехал из Пусана в Сеул. Я мечтал стать артистом, стоять на сцене, дарить людям свою музыку. Я готов был работать день и ночь, чтобы достичь своей цели. И я не позволю какому-то альфе взять надо мной верх, сломать меня, подчинить себе. Он глубоко вдохнул, стараясь успокоиться. — Я ухожу. И я прошу тебя в последний раз, — голос Чимина дрогнул, но в нём звучала решимость. — Как взрослого человека. Остановись. Если ты переступишь эту черту, я не стану молчать. СМИ узнают. Компания узнает. И тогда твой идеальный образ рухнет. Омега стоял, тяжело дыша, его руки всё ещё подрагивали, но взгляд оставался твёрдым. Чонгук не шелохнулся. Он сидел так же спокойно, склонив голову набок, наблюдая за Чимином с интересом. Его глаза блестели, в уголках губ играла тень усмешки. — СМИ? Компания? — произнёс Чонгук почти с насмешкой, словно пробуя эти слова на вкус. — Ты и правда думаешь, что они способны меня остановить? Что мне есть дело до того, что они скажут или решат? Nine Inch Nails — Closer Альфа медленно поднялся из-за стола. Его движение было неторопливым, шаг за шагом хищник приблизился к добыче. Теперь между ними оставалось всего несколько шагов. — Посмотри на себя, — тихо сказал Чонгук, приближаясь. — Ты весь дрожишь. Ты хочешь уйти, но стоишь здесь и продолжаешь говорить со мной. Ты угрожаешь, но сам знаешь — ты никогда не расскажешь. Потому что, как только ты откроешь рот, весь мир узнает и о тебе. Узнает, кто ты на самом деле. Узнает, что ты не святой мальчик, каким себя показываешь. Чонгук остановился так близко, что Чимин почувствовал его дыхание на своей коже. — Ты боишься не меня, Чимин, — прошептал Чонгук, его голос был вязким, обволакивающим. — Ты боишься самого себя. Боишься признать, что тебе нравится то, что я делаю. Чимин резко выдохнул и попытался отступить, но Чонгук шагнул вперёд, сокращая расстояние до минимума. Его глаза сверкнули. Он чуть наклонился, почти касаясь губами уха Чимина. — Признайся хотя бы себе: ты боишься не клетки. Ты боишься свободы без меня. Чимин замер, словно громом поражённый. Слова Чонгука опалили его сознание, проникая сквозь броню отрицания. В его глазах отразились смятение и испуг. Он попытался отодвинуться, но руки Чонгука легли на спину, не давая отступить. — Ты лжец, — прошептал Чимин. — Ты пытаешься запутать меня. Играешь со мной. Это просто манипуляции. Чонгук прижался ближе, опаляя горячим дыханием шею омеги. Он чувствовал, как дрожит каждая клеточка его тела. — Манипуляции? Возможно. Но разве ты не устал от притворства, Чимин? Разве тебе не надоело прятать свои истинные желания, свои слабости? Я вижу тебя насквозь, омега. И я знаю, что ты хочешь. — Чонгук ухмыльнулся, услышав его отчаянный шепот. Он отстранился на дюйм, заглядывая Чимину в глаза. — Ты боишься не того, что я сделаю, а того, что ты сам позволишь мне сделать. Ты боишься потерять контроль, отпустить себя. Но разве в этом нет своей прелести? — Чонгук провел кончиком носа по шее Чимина, вызывая дрожь. — Попробуй, Чимин. Попробуй меня на вкус. Узнай, что я могу тебе дать. Ты ведь даже не знаешь, что я предлагаю. Может быть, это не клетка, а ключ к твоим самым сокровенным фантазиям? Феромоны расползались по воздуху густым, тяжелым шлейфом, словно ядовитый дым, от которого невозможно укрыться. Они накрывали сознание Чимина, вползали под кожу, каждый вдох приносил сладковатый привкус и от этого по телу бежала дрожь, будто его лань начинала петь в унисон с пантерой Чонгука. Он хотел закричать, оттолкнуть, сбежать, но горло сжималось, и ни один звук не выходил наружу. В груди разрывался неистовый конфликт: разум требовал сопротивляться, а тело, пропитанное инстинктами, жаждало подчиниться. Его пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя болезненные следы, но эта боль была слишком слабой, чтобы вытеснить нарастающий жар. Чонгук чувствовал каждое колебание его дыхания, видел, как зрачки омеги расширялись, как кожа на шее покрывалась потом. — Осмотрись вокруг, — голос Чонгука звучал мягко, но в нём слышалось приказывание. — Все эти люди. Они смеются, разговаривают, пьют вино… но ни один из них не смотрит на нас. Никто не вмешается. Никто не спасёт тебя. Чимин скользнул взглядом по залу. Мужчины в дорогих костюмах переговаривались о бизнесе, женщины в вечерних платьях хохотали, поднимая бокалы. Казалось, весь ресторан жил своей жизнью, не замечая, что в центре этого зала хищник прижимается добыче. Его сердце колотилось так громко, что Чимину казалось — сейчас услышат все. Но никто даже не обернулся. В этом мире действовали другие законы: альфе позволено всё, а омега — ничего. — Видишь? — прошептал Чонгук, его губы ласкали кожу Чимина на шее. — Для них ты — никто. Лишь омега. А для меня ты — всё, что я захочу. Чимин резко вдохнул, его глаза полыхнули яростью. Он ненавидел себя за это, за то, что организм выдавал больше правды, чем слова. — Ты… чудовище, — выдохнул Чимин, почти сорвавшись. Чонгук усмехнулся, прижимаясь ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. — Возможно. Но чудовище, перед которым ты стоишь, — тихо произнёс Чонгук, и его голос звучал так, словно он мог проникнуть под кожу, — Способно дать тебе больше, чем кто-либо другой. Он провёл пальцем по скуле Чимина, будто рисуя на ней невидимый узор. — Я могу подарить тебе все драгоценности мира, Чимин. Сделать так, что блеск сценических огней никогда не померкнет для тебя. Тебе не придётся ночами до изнеможения отрабатывать каждое движение, сбивая ноги до крови, потому что я найму лучших хореографов только для тебя. Ты будешь сиять на сцене так, как никто другой, и люди будут преклоняться, даже не понимая, чьей рукой написана твоя слава. Взгляд Чонгука потемнел, стал почти осязаемым. — Подумай о брате, — произнёс Чонгук, его слова звучали ядом и медом одновременно. — Тебе больше не придётся видеть, как его бьёт отец. Ты не услышишь этих криков, не будешь просыпаться ночью от вины, что не смог его защитить. Я заберу его оттуда, дам ему дом, дам ему безопасность. Всё, что тебе нужно — это отдаться. Всецело. Чимин застыл, его зрачки расширились, словно он увидел собственную смерть. Слова Чонгука ударили в самое сердце, разрушая все стены, которые он строил годами. Он никогда никому не рассказывал о брате. Никогда. Эта тайна была его самым страшным грузом, его проклятием, тем, что он хоронил в глубинах души, боясь даже думать об этом. Младший брат остался в Пусане, вместе с родителями, вместе с тем домом, из которого Чимин сбежал, чтобы найти свет. Но свет всегда отбрасывает тень, и его тень была страшнее любого кошмара. Его брат — омега-лань, такой же, как он, но слабее, мягче, сломленный еще в детстве. Отец бил его до крови, мать закрывала глаза, и Чимин, старший, должен был защитить… но не смог. Он оставил его там, в аду. И хуже того — со временем брат начал падать всё ниже: наркотики, дешёвые компании, продажа тела. Каждый слух, который доходил до Чимина, был как нож в сердце. Но он молчал. Молчал, потому что карьера, сцена, слава — всё это держалось на хрупком балансе. И теперь Чонгук произнёс то, чего знать не должен был никто. Это означало конец. Полный, бесповоротный пиздец. Если кто-то узнает правду, всё рухнет. Его имя, его слава, его группа — всё, над чем они работали месяцами, годами, — будет уничтожено. Хосок, Юнги, вся команда, их мечта — превратятся в пепел. Чимин даже представить не мог, что останется после этого: пустота, позор и брат, чьё имя будет произнесено с ненавистью, как пятно на его репутации. Грудь Чимина сдавило так сильно, что казалось, он сейчас задохнётся. Он смотрел на Чонгука, и в его взгляде отражался ужас. Пантере удалось то, чего не смогли тысячи журналистов и сотни завистников — он нашёл его слабое место. Точку, которую нельзя трогать. — Как… — голос Чимина дрогнул, едва вырвавшись наружу. — Как ты узнал? Чонгук наклонил голову, его улыбка стала хищной. — Я всегда узнаю то, что хочу, — ответил он низко, почти шёпотом. — Никакая тайна не ускользает от меня, Чимин. Ни одна. Чимин почувствовал, как горло перехватило, а в груди стало так тесно, что он едва мог дышать. Слова Чонгука были не просто угрозой — они были приговором. Он чувствовал, как его мир рушится прямо под ногами, слой за слоем, камень за камнем. Внутри поднималась волна отчаяния, и он не мог её остановить. Глаза заслезились, но он упрямо пытался удержать слёзы, потому что знал — если даст волю, это станет победой пантеры. Но удержать себя оказалось невозможным. Его пальцы дрожали, он машинально вцепился в лацкан пиджака Чонгука, словно тонущий, который хватается за всё, лишь бы не уйти на дно. — Не надо… — вырвалось у Чимина сипло, почти беззвучно. — Прошу… прекрати. Я не хочу этого… Губы дрожали, дыхание сбивалось, и он едва не сорвался в плач, но отчаянно сдерживал себя. Его тело предавало, его голос звучал слабым, и Чимин ненавидел себя за это. Он хотел быть сильным, хотел доказать, что пантере не удастся его сломать. Но правда заключалась в том, что он уже трещал по швам. — Почему… — голос сорвался, и Чимин сжал пиджак Чонгука так, что костяшки пальцев побелели. — Почему именно я? Вокруг столько омег… бери любую. Зачем тебе я? Чонгук тихо рассмеялся. Это был низкий, опасный смех, больше похожий на рычание. — Потому что они — никто, — прошептал Чонгук, и голос его был густым, обволакивающим. — Они не стоят ни малейшего усилия. А ты… — он скользнул пальцами по линии челюсти Чимина, заставив его поднять голову, — Вкус твоего страха, твоего сопротивления, твоего отчаяния — сладок, как ничего другое. Другие омеги не смогут дать мне этого. Они согнутся сразу. А ты… ты будешь сопротивляться, гореть, рваться. Чимин зажмурился, слёзы всё же прорвались, скатились по щекам, оставляя горячие дорожки. Он чувствовал себя жалким, сломанным. Его плечи дрожали, дыхание стало прерывистым, будто он задыхался. — Я не хочу… — сорвалось у Чимина, и он вцепился ещё крепче в ткань пиджака, словно пытаясь удержать Чонгука от того, что тот собирался сделать. — Я не хочу всего этого. Не хочу! Но чем сильнее он сопротивлялся, тем больше Чонгук смотрел на него с удовлетворением, словно именно это и было нужно: видеть его разорванным на части, между ненавистью и страхом, между желанием сбежать и невозможностью уйти. Чонгук наклонился ещё ближе, и его взгляд потемнел до цвета бездны. Его ладонь скользнула к затылку Чимина, пальцы впились в волосы, удерживая его. — Дороги назад нет, Чимин, — голос альфы прозвучал низко, тяжело, каждое слово врезалось в сознание, как приговор. — Ты уже сделал выбор, даже если сам ещё боишься в этом признаться. Лань не сможет убежать от пантеры. Не может сбежать. И ты знаешь это лучше, чем кто-либо. Чонгук резко дёрнул его ближе, так что между ними не осталось ни единого сантиметра воздуха. — Посмотри на меня, — властно приказал Чонгук, и его голос не позволял ослушаться. Чимин упрямо сжал веки, но хватка Чонгука на затылке усилилась, заставляя его подчиниться. Медленно, неохотно, словно поднимая тяжёлую завесу, он открыл глаза. Взгляд Чонгука был тёмным, гипнотическим, словно бездна, затягивающая в себя без остатка. В этих глазах не было ни сочувствия, ни жалости — лишь абсолютная власть и неумолимое желание обладать. Внутри Чимина всё сжалось от ужаса. Он увидел в этих глазах не только себя, свою беспомощность, но и предвкушение Чонгука, его голод. Он был добычей, игрушкой в руках хищника, и это осознание резало больнее любого ножа. Он попытался отвернуться, но пальцы Чонгука лишь сильнее впились в его волосы, не давая сбежать от этого взгляда. — Посмотри на меня, Чимин, — повторил Чонгук, и в его голосе послышались стальные нотки. Чимин смотрел, не отрываясь, как зачарованный, и этот взгляд прожигал его насквозь. Внутри бушевала буря эмоций. Он ненавидел Чонгука всем сердцем, за его жестокость, за то, что он сделал с ним. — Я ненавижу тебя, — прошептал Чимин, слова сорвались с губ хриплым, сорванным шепотом. Уголки губ Чонгука дрогнули в едва заметной улыбке. В его глазах вспыхнул огонь, словно он ждал именно этих слов. — От ненависть до любовь — один шаг, Чимин, — промурлыкал Чонгук, и его дыхание опалило лицо омеги. И прежде чем Чимин успел хоть что-то понять, Чонгук накрыл его губы своими. Это был жесткий, властный поцелуй, лишенный нежности и ласки. Он заставлял Чимина задыхаться, бороться, но хватка на затылке не ослабевала, не давая возможности отстраниться. Чонгук впивался в его губы, словно пытаясь вырвать душу, подчинить себе полностью. Вкус крови и отчаяния смешался на губах, и Чимин почувствовал, как внутри все ломается, рушится под натиском этого напора. Ненависть, страх и болезненное, порочное удовольствие сплелись в тугой узел, лишая воли и разума. Чонгук не давал ему времени на передышку, углубляя поцелуй с каждой секундой. Его зубы слегка прикусывали нижнюю губу Чимина, вызывая волну мурашек, пробежавших по всему телу. Это было актом нежности, смешанным с грубой доминантностью, словно тонкая линия, разделяющая удовольствие и боль, была полностью стерта. Чимин чувствовал, как его собственные губы невольно отвечают на этот напор, как его тело предает его, стремясь к большему, к тому, что он так отчаянно пытался отвергнуть. Язык Чонгука вторгся в его рот, исследуя каждый уголок. Это было насилие, но в то же время — нечто, от чего невозможно было оторваться. Чимин чувствовал, как его собственное дыхание сбивается, как мир вокруг него начинает расплываться, существуя лишь в рамках этого поцелуя, этого момента, когда он был полностью во власти Чонгука. Слабый стон вырвался из горла омеги, утонув в поцелуе. Чонгук отреагировал мгновенно, ослабив хватку на затылке, позволяя Чимину немного отстраниться, чтобы вдохнуть воздуха. Но это была лишь иллюзия свободы. Его губы все еще были пленены, дыхание все еще смешивалось, а взгляд Чонгука, темный и голодный, прожигал его насквозь. — Смотри на меня, — прошептал Чонгук прямо в губы Чимина, удерживая взгляд, который сковывал и пленял. — Я трахну тебя на этом столе. Чимин вздрогнул от этих слов, словно от удара. Чонгук отстранился лишь настолько, чтобы оставить короткую дорожку поцелуев от губ к шее. Его дыхание опаляло нежную кожу, вызывая дрожь. Зубы альфы нежно, но уверенно прошлись по шее Чимина, оставляя лёгкий след, метку, видимую только им двоим. Чимин зажмурился, чувствуя, как по телу пробегает волна жара. — Твоя дырочка уже наверняка ужасно мокрая, — прошептал Чонгук ему на ухо, — И я чувствую, как сладко она сжимает от предвкушения. Его пальцы скользнули вниз по спине Чимина, очерчивая контуры тела под тонкой тканью. Depeche Mode — Strangelove — Я выебу её своими пальцами, Чимин, пока ты не взмолишься о большем, — прорычал Чонгук, его голос был полон обещания боли и наслаждения. Чимин едва осознавал смысл слов Чонгука. И альфа этим пользовался. Он резко развернул Чимина спиной к себе, прижимая его к холодной поверхности стола. Ткань пиджака на плечах натянулась, сковывая движения, а ледяное прикосновение столешницы к животу заставило вздрогнуть. Жаркое дыхание Чонгука опалило шею Чимина, и в тот же миг острые зубы впились в нежную кожу. Боль пронзила тело, смешиваясь с нарастающим возбуждением, как яд, разливающийся по венам. Чимин судорожно вдохнул, пытаясь удержать стон, но безуспешно. Чонгук отстранился, оставляя на шее багровый след, и прошептал, обжигая кожу. — Ты будешь принадлежать только мне. Пальцы Чонгука скользнули вниз, к бедру Чимина, очерчивая контуры его тела сквозь ткань брюк. Он надавил, заставляя омегу податься ближе, раскрывая доступ к его сокровенному месту. Чимин попытался вырваться, но хватка Чонгука была мертвой. Ткань брюк поддалась, хрустнув под напором, и холодный воздух коснулся обнаженной кожи. Затем последовал удар — резкий, обжигающий. Чимин вскрикнул, содрогаясь всем телом. Боль обрушилась на него волной, смешавшись с унижением и яростью. Он извивался, пытаясь увернуться от новых ударов, но Чонгук крепко удерживал его, не давая сбежать. — Прекрати! — задыхаясь, выкрикнул Чимин, но его слова лишь раззадорили альфу. Удары становились всё сильнее, обжигая кожу огнем. Чимин чувствовал, как слезы снова текут по щекам, смешиваясь с отчаянием. Он ненавидел Чонгука, ненавидел себя за то, что оказался в этой ситуации, ненавидел свою беспомощность. Чонгук перехватил его запястья, зафиксировав их над головой, лишая возможности сопротивляться. Теперь Чимин был полностью в его власти, обнаженный и беззащитный перед его похотью. — Ты будешь моим, — прорычал Чонгук ему на ухо. — Только моим. И ты примешь это. Пальцы Чонгука грубо раздвинули ягодицы Чимина, открывая вид на трепещущую дырочку. Альфа не терял времени, резко вторгаясь одним пальцем внутрь. Чимин закричал, заглушая звук тканью пиджака, в которую вцепился зубами. Боль была невыносимой, но еще больше унижал тот факт, что он не мог сопротивляться, что был выставлен напоказ перед чужими похотливыми взглядами. Он чувствовал, как прожигающие взгляды других альф буравят его спину, как они смакуют его унижение. Чонгук двигался внутри него, не давая времени на привыкание. Каждый толчок отдавался болью и отчаянием. Чимин старался не смотреть по сторонам, но периферийным зрением видел ухмыляющиеся лица посетителей ресторана. Они смотрели на него, как на кусок мяса, лакомый кусочек, который достался другому. Альфы перешептывались, делая ставки, как долго Чимин продержится. Он чувствовал себя сломанным, растоптанным, лишенным достоинства. Чонгук добавил второй палец, растягивая нежную плоть. Чимин задыхался, слезы текли ручьем по его лицу. Он молил о пощаде беззвучно, зная, что его мольбы никто не услышит. Альфа ухватился за его волосы и наклонил голову Чимина, заставляя смотреть в зеркальное отражение окна напротив. — Смотри на себя, — прорычал Чонгук. — Смотри, как я тебя трахаю. Он продолжал двигать пальцами внутри Чимина, разрывая его на части. Боль усиливалась с каждой секундой. Чимин чувствовал, как его разум покидает тело, унося с собой остатки надежды и веры в лучшее. Он был добычей, игрушкой в руках монстра, и выхода из этой ситуации не было. Наконец, Чонгук вытащил пальцы и приблизился к уху Чимина, обжигая его своим дыханием. — Скоро я заполню тебя своим членом, — прошептал он. — И ты взмолишься, чтобы я никогда не останавливался. Чимин затрясся всем телом, стараясь оттолкнуть от себя грязные мысли, пропитанные страхом и отвращением. Слова Чонгука звучали как приговор, как клеймо, выжженное на коже. Ему казалось, что еще немного, и он просто сойдет с ума от ужаса и безысходности. Но Чонгук не собирался давать ему времени на раздумья. Резким движением он перевернул его на спину, не церемонясь, раздвинул ноги, словно перед ним была безвольная кукла. Ткань брюк треснула окончательно, беспомощно повиснув лохмотьями. Чимин попытался закрыть глаза, отгородиться от происходящего, но Чонгук грубо схватил его за подбородок, заставляя смотреть прямо в его хищный взгляд. Альфа демонстративно сплюнул на свой член, размазывая слюну по всей длине. Чимин пытался отвернуться, но стальная хватка альфы держала его неподвижно. Он видел в глазах Чонгука лишь голод и жажду, и это зрелище парализовало. Чонгук придвинулся ближе, его бедро уперлось в бедро Чимина, а разгоряченное дыхание опалило щеку. Несколько мучительных секунд тянулись, как вечность, пока Чонгук наслаждался его видом. Затем последовала боль. Резкий, от которого перехватило дыхание. Член Чонгука вошел в него, разрывая изнутри, заполняя его до краев. Чимин закричал, но его крик утонул в нарастающем хаосе. Всё вокруг пришло в движение, как срываются последние покровы приличия. В ресторане воцарился ад. Альфы, поддавшись животным инстинктам, набросились на своих омег. Крики боли и возбуждения смешались в единую какофонию. Кто-то грубо опустил свою омегу на колени прямо на пол, заставляя сосать. Другие, подражая Чонгуку, усаживали своих партнеров на столы, не заботясь о том, что происходит вокруг. Чимин закрыл глаза, стараясь не видеть этот кошмар. Он чувствовал себя грязным, оскверненным, сломленным. Его тело больше ему не принадлежало, оно было лишь инструментом для удовлетворения чужих желаний. Он хотел провалиться сквозь землю, исчезнуть, перестать существовать. Но Чонгук продолжал двигаться внутри него. Несмотря на отчаянное сопротивление, тело Чимина предавало его с каждой секундой. Боль постепенно отступала, уступая место тупому, ноющему ощущению. И посреди этого кошмара, вопреки разуму и воле, зарождалось что-то еще. Что-то темное, стыдное, но непреодолимо. Чонгук углублял толчки, доводя Чимина до грани безумия. Ритм, который сначала казался невыносимым, теперь обжигал тело приятной дрожью, словно ядовитый нектар, медленно впитывающийся в каждую клеточку. Чонгук сорвал с него остатки рубашки, небрежно отбросив клочки ткани в сторону. Холодный воздух коснулся чувствительных сосков, заставляя их болезненно затвердеть. Альфа перехватил их пальцами, грубо сминая. Чимин вскрикнул, запрокинув голову, не в силах сдержать стон. Прикосновения альфы обжигали, лишая воли, заставляя забыть обо всем на свете. — Хорошо тебе, Чимин? — прорычал Чонгук ему на ухо, — Скажи, что тебе хорошо. Чимин молчал, сжав зубы. Чонгук лишь сильнее сжал его соски, заставляя издать тихий стон. — Такой теплый внутри, — прошептал Чонгук, — Сжимаешь меня, как будто боишься отпустить. Твоя дырочка создана для меня, Чимин. Ты создан для меня. Чимин не выдержал, его губы дрогнули, и из горла вырвался тихий стон, переходящий в протяжный вздох. Он не мог больше сопротивляться, не мог отрицать охватившее его возбуждение. Тело требовало большего, жаждало прикосновений, желало раствориться в этой безумной вакханалии. Чонгук довольно зарычал, услышав его стон, и еще сильнее впился в его тело. Он чувствовал, как Чимин обхватывает его изнутри, как его мышцы сжимаются в такт его движениям. Альфа приподнял его бедра, углубляя проникновение, и Чимин закричал от удовольствия, забыв о боли и унижении. Он цеплялся за плечи Чонгука, царапая ткань пиджака, словно дикий зверь, попавший в капкан. — Да, омега, вот так, — прорычал Чонгук, наслаждаясь его реакцией. Чонгук опустился ниже, впиваясь зубами в чувствительную плоть соска. Чимин издал протяжный стон, запрокидывая голову, и альфа почувствовал, как тело омеги вздрагивает в конвульсиях. Он не желал останавливаться, желая довести его до безумия, до точки невозврата, где останется лишь одно имя — его имя. Он спустился еще ниже, опускаясь к бедрам Чимина. Словно дикий зверь, он впился когтями в нежную кожу, разрывая ее до крови. По бедрам потекли тонкие струйки алой жидкости, смешиваясь с потом. Чимин вскрикнул, но в этом крике уже не было боли, лишь безумное наслаждение. — Чонгук… — прошептал Чимин, словно заклиная, словно пытаясь удержаться на краю пропасти. Чонгук не отрывал взгляда от омеги. Его глаза горели диким пламенем. Он видел, как Чимин извивается под ним, как его губы шепчут его имя, как его тело отвечает на каждый толчок. Он толкался все глубже, не давая Чимину передышки, загоняя его в пучину наслаждения. Стол под ними качался, словно лодка в шторм, но их это не волновало. Они были слишком поглощены друг другом, слишком увлечены безумием. Альфа не сдержался, рывком входя до самого дна, заставляя Чимина выгнуться в спине от переполнившего его удовольствия. Альфа яростно вгрызался в его губы, заглушая крики, а руки грубо сжимали талию, фиксируя его в нужном положении. Он чувствовал, как Чимин дрожит всем телом, как его член пульсирует внутри него, как его дыхание становится прерывистым и судорожным. Чонгук продолжал, отдаваясь первобытной страсти, не сдерживая ни стонов, ни рычания. Он чувствовал, как его тело на пределе, как каждая мышца напряжена до предела. И вот, когда, казалось, уже не осталось сил, когда мир сузился. Чонгук почувствовал, как волна блаженства захлестывает его. Он кончил, изливаясь в Чимина. Омега закричал, его тело выгнулось в последней предсмертной конвульсии, и он потерял сознание, обмякнув в руках Чонгука. Чонгук тяжело дышал, обессиленно рухнув рядом с ним на стол. Он приподнялся и невесомо коснулся губами шеи Чимина, оставив влажный поцелуй на бледной коже. Запах омеги, смешанный с его собственным возбуждением, пьянил и затуманивал разум. Он оглянулся через плечо, окидывая взглядом обезумевший ресторан. Альфы, ослепленные инстинктами, грубо овладевали своими омегами, не заботясь о приличиях и последствиях. Стоны боли и наслаждения смешивались с грохотом падающей мебели и звоном разбитой посуды, создавая хаотичный саундтрек. Уголки губ Чонгука приподнялись в безумной улыбке. В его глазах плясали искорки мании. Он резким движением заправил свой член в брюки, не обращая внимания на липкую влагу. Подхватил обмякшее тело омеги на руки, словно пушинку. Чимин безвольно повис, голова моталась из стороны в сторону. Не обращая внимания на взгляды обезумевших посетителей, Чонгук направился к выходу. Альфы расступались перед ним, словно предчувствуя исходящую от него силу и опасность. Он шагал уверенно, и выйдя на улицу, направился к черному внедорожнику, припаркованному у обочины. Открыв заднюю дверь, Чонгук бережно уложил Чимина на кожаное сиденье. Его взгляд скользнул по почти обнаженному телу омеги. Он огладил его бедро, на котором алели следы от острых когтей, и усмехнулся. Безумный блеск в его глазах становился все ярче. Захлопнув дверь, он обошел машину и сел за руль. Заведя двигатель, Чонгук бросил взгляд на Чимина, лежащего на заднем сиденье. Альфа ухмыльнулся, запуская мотор. — Теперь не убежишь, — прошептал он, и вдавил педаль газа в пол, срываясь с места. Внедорожник рванул с такой силой, что Чимин подкинуло на сиденье. Безумие — это та тонкая грань, где заканчивается реальность и начинается хаос. Это состояние, когда сознание перестает быть якорем, и разум уносится в бушующее море эмоций и инстинктов. Безумие может быть вызвано разными причинами: травмой, стрессом, генетической предрасположенностью или даже любовью, превратившейся в одержимость. Именно одержимость и безумие сейчас правили Чонгуком. В этом мире не было места сожалениям, угрызениям совести или моральным принципам. Была только он, Чонгук, и его омега, Чимин. Он знал, что то, что произошло в ресторане, было безумием. Но именно в этом безумии он ощутил истинную свободу, освобождение от всех оков. Он больше не собирался сдерживаться. Чонгук готов был пойти на все, чтобы Чимин принадлежал ему целиком и полностью.
