думай о море

вымышленный век, неуказанный год, проходящий за некоторое время до того, как последние волшебные существа исчезли по разным причинам и в неизвестных направлениях

Зато теперь я понимаю, кто я.

Время стекало на мою ладонь.

Я знаю, если бы мы жили у моря,

Меня однажды бы забрал прибой.

BOOKER, «Мы никогда не будем жить у моря»

люди всегда стремятся к тому, что им недоступно. к местам, которые никогда не будут им принадлежать. вот море. кого не завораживал шум волн, набегающих на берег и поющих песню на инородном языке, непонятном для человеческого уха? кто не застывал хоть на несколько мгновений, заворожённый бликами закатного солнца на тёмной воде? по вечерам море так и блестит, упиваясь собственной красотой и недоступностью. кого не тянет приблизиться, ступить босой ногой в горячий после долгого дня песок и зашагать к прохладной воде, чтобы встать там хоть по колено, с волнением разглядывая горизонт, который никогда не достичь? море не любит людей. редкому храбрецу удаётся зайти далеко и не перевернуться в своей скудной лодчонке под влиянием титанических волн бушующей стихии. море сразу дало понять, что людям его не покорить — оно не позволило даже использовать собственную воду для утоления жажды. у моря тяжёлый характер, но оно по-прежнему завораживает, даже после сотен, может, тысяч смертей на его просторах, после бесконечных бурь и неудачных уловов люди продолжают тянуться к нему. зачем? угадать несложно. человек будет желать покорить море столько, сколько сам существует. мечтать оторваться от земли и стать частью нового, волнующего сердце и разум пространства. завидовать рыбам и шелкам так же, как завидует чайкам, гордо расправляющим крылья и взлетающим вверх, оставляя бренную сушу позади. потому что шелки и чайки свободны, а люди — нет. они заперты на крошечных островах, на которых родились, и сколько бы ни плавали на громоздких, неуклюжих суднах, сколько бы ни тешили себя надеждами, что море подвластно им, это никогда не будет правдой. должно быть, поэтому шкура шелки всегда оценивалась так высоко, даже когда в здешних краях ещё водились русалки, чьи чешуйки использовались в лучших драгоценностях, а волосы считались волшебными. потому что шелки — символ свободы. и ежегодная весенняя охота на них была старой как мир традицией. люди охотились на шелки до рождения ёнджуна, охотились на них, когда он был маленьким ребёнком, ещё не выговаривающим букву «р», и продолжают делать это по сей день, когда он похоронил отца и стал единственным хозяином рыбной лавки на седьмой улице — сказать по-правде, видном местечке. не самый центр их маленького городка, но и не окраина. идеальный баланс, так ещё и с видом на пристань. впрочем, большинство окон в их городе выходило на пристань, как и большинство дорог вело туда. и тут нечему удивляться: пристань — святая святых города, который живёт за счёт ловли рыбы и морепродуктов. он любил жизнь здесь. спокойная, размеренная. если бы его попросили описать город в двух словах, он назвал бы запах соли и крики чаек. и то, и другое давно стало таким привычным, будто бы въевшимся в кожу, что, когда случалось уезжать, ёнджун подолгу не мог заснуть, ворочаясь в кровати и скучая по чайкам и шуму волн. бабушка ещё с детства хотела увезти его, вновь и вновь повторяя отцу, что рыбацкий городишко, почти что большая деревня, не место для ребёнка. ему нужно в настоящий город — яркий и шумный, откуда его родители однажды сбежали, где он выучится и станет кем-то достойным. ну, уж точно достойнее хозяина рыбной лавки. но отец гордился, что его ёнджун вырос в свободном городе. он всегда повторял, что в его жизни было три любви: жена, скончавшаяся от болезни десять лет назад, сын и море. самого ёнджуна слепили огни больших городов, а вечный назойливый шум раздражал и тревожил. там пахло пылью и бензином тарахтящих машин. запах соли же успокаивал, напоминал об отце — о том, как маленький ёнджун сидел на пристани, волнуясь и разглядывая линию горизонта: где-то там маленькой точкой виднелся отец в своей лодке. в дождливые дни мальчик всматривался особенно усердно, боясь, как бы громадная волна не перевернула судно. а когда отец возвращался, то всегда поднимался на пристань весь промокший, но с улыбкой на губах, и заключал сына в объятия. его сырой свитер пах рыбой и солью — и этот запах бил в нос и неизменно ассоциировался с отцом. даже сейчас, заходя за редкой надобностью в опустевшую родительскую комнату, ёнджун улавливал его. убило папу тоже море. он отправился на ловлю, когда всё небо было затянуто тучами и рыбаки на пристани предсказывали нешуточный шторм. отправился, хотя те же рыбаки останавливали его. отца было не напугать. садясь в лодку, он смеялся и повторял то же, что и всегда: что море любит его так же, как и он любит море. но на этот раз папа ошибся. сердце ёнджуна беспокойно заныло сразу же, как судно отчалило. он знал, что опыта отцу не занимать, как и смелости с ловкостью. но всё же сердце испуганно билось о грудную клетку и просило удержать отца. ёнджун окликнул его, но тот лишь махнул ему, всё так же улыбаясь. крикнул, что привезёт самый большой улов на зависть остальным. пока он отплывал, начался дождь. всего через несколько минут он перешёл в настоящий ливень, а ёнджун стоял на пристани и мок, наивно надеясь, что отец бросит всё и вернётся. хоть раз не станет действовать безрассудно и позаботится и о себе тоже. когда он забил тревогу, папину лодку было не разглядеть. рыбаки понеслись на помощь по первой просьбе — но было слишком поздно. лишь под утро море вынесло на берег куски разбитой в щепки лодчонки. недалеко в песке валялась переломанная удочка и рваная куртка. море стало папиной могилой, и какой-то частью себя ёнджун знал, что для отца это была лучшая смерть. он похоронил всё, что осталось от лодки и любимой отцовской удочки, тут же, у берега, а куртку заштопал и носил теперь почти не снимая. только больше не мог заставить себя зайти в море дальше мелководья. в детстве папа брал сына с собой и учил управлять лодкой, но после его смерти ёнджуну стало ясно, что он никогда больше этого не сделает. и не нужно. морепродукты ему поставлял близкий друг отца, и продажи шли хорошо. во всяком случае, на одного себя джуну хватало вдоволь. рыдать и убиваться от горя ему было некогда: отец учил простым истинам — проплакаться и дальше идти не оборачиваясь. работать и оставаться честным человеком. так ёнджун и поступил: проревел первые сутки навзрыд, уснув нервным сном только под утро нового дня, а проснувшись, пошёл в лавку. работать и быть честным человеком.

///

культура охоты никогда не была ему близка. отца это поначалу расстраивало, и он пытался брать сына в лес, где они с друзьями, собаками и любимыми ружьями проводили часы, но быстро махнул рукой. ёнджуну нравились звери, и в детстве он тащил в дом всякую живность, а папа не мог и слова против сказать, потому что мама ёнджуна была такой же. поймать шелки — задача не из лёгких: они умны, проворны и уж точно до последнего не будут отдавать то, что нужно было охотникам больше всего — свою шкуру, белую, словно снег. отец умер прямо перед новым сезоном охоты на шелок и только поэтому не стал в очередной раз чемпионом. и вот уже второй год ёнджун не следил за итогами гонки, но вода у берега начала покрываться тонкой коркой льда, а значит, скоро последние шелки уплывут в неизвестном направлении, чтобы вернуться лишь весной, и уже через пару дней состоится подсчёт результатов. шагая по холодному песку, он вспоминал жалобы бакалейщика на то, что шелок становится всё меньше, и размышлял, что это неудивительно. сегодняшний день выдался ветреным и неприятным — октябрь в этом году принёс ранний холод, а ноябрь — ещё и лёгкий снег. ёнджуна это откровенно расстраивало: ему не хотелось, чтобы зима наступала раньше времени, забирая последние тёплые деньки осени. кутаясь в заплатанную куртку, он повернул к лесу, начинающемуся почти сразу за пляжем, если только отойти подальше от города. там на опушке стояла хижина лесника — близкого друга отца. теперь, когда возраст стэна перевалил за седьмой десяток, работу в основном выполнял его внук, но это не мешало старику заправлять огромной частью леса, и никому и в голову не приходило оспаривать его власть. он всегда был крайне бодрым и прытким для своих лет, но в последнюю неделю сильно простудился, гоняясь по холодным волнам за последними шелки, — это ёнджун знал точно. через каждый вечер он приносил ему ужин и запас рыбы из своего магазина, заодно выслушивая недовольство стэна по поводу гонки. в этот раз ничего не отличалось. — этот пройдоха патрик меня обошёл-таки! вчера на весь пляж орал, сколько тюленей поймал. похоже, в этом году мне не светит даже третье место, — старик не переставал ворчать, даже когда подносил ко рту ложку горячего супа. проглотив и прокашлявшись, он взглянул на ёнджуна и продолжил причитать: — да ведь ему даже двадцати ещё нет! это настоящий позор, понимаешь? проиграть какому-то молокососу! — дядя, тебе не кажется, что в твоём возрасте не стоит заниматься охотой? — строго говоря, стэн никому не был дядей, но это не мешало почти всему городу звать его так. тем более лесник всегда был близким другом семьи. — а что ты прикажешь делать? молча лежать в кровати и ждать смерти? ты говоришь прямо как бёрнс. вот кому не стоит заниматься охотой — так этому сосунку патрику! — старик вдруг поднялся, сжав кулаки, и в его глазах промелькнуло настоящее отчаяние. — сегодня утром от меня ушёл такой экземпляр! ёнджун, я его три часа выслеживал, совсем загнал ханну! — стэн кивнул в сторону спящей возле двери собаки и взволнованно глянул в окно. — а он куда-то делся! но далеко не уйдёт, от нас с ханни ещё никто не уходил. а знаешь, что самое худшее? не дай бог патрик на него наткнётся! это моя законная добыча, и сейчас она шастает по моему лесу. а знаешь, что мне сказал бёрнс сегодня утром? бросить это дело! говорит, ушёл тюлень и ушёл! ну и внука мне дочь вырастила! нет уж, может, я и плохой рыбак, но охотник первоклассный! клянусь, ёнджун, я выслежу эту зверюгу и закажу из него шубу для подружки бёрнса. посмотрим, что он тогда скажет. под конец речи стэн совсем распалился, разговаривая, кажется, вовсе не со своим гостем. ёнджун же скучающе выслушивал это, постукивая ногтем по деревянному столу. — тебе совсем неинтересно. — старик уселся на табурет, вновь беря в руки ложку и качая головой. — твой отец никогда не упускал возможность поговорить об охоте, а ты прямо как мой внучок. не представляешь, как мне с ним скучно: ему тоже наплевать на гонку. — прости, — ёнджун не спорил, легко улыбаясь. лесник ответил тем же. — ладно, иди-ка домой. в твоём возрасте пора проводить вечера с девушками, а не с нудными стариками. и можешь больше не приходить: мне уже гораздо лучше. прощаясь, стэн попросил при случае узнать, скольких же тюленей наловил патрик, и вновь погрозил достать шелки, посмевшего уйти от него. ёнджун в ответ на это посмеялся и помахал рукой, ступая в потемневший лес. по дороге до дома, стоявшего чуть поодаль от города, его отчего-то потянуло на берег. в вечерней тиши шум тяжёлых волн — единственный звук, и ноги сами повели ёнджуна к холодному морю. он бездумно шагал вдоль воды, вслушиваясь в далёкий печальный крик чаек, и не знал, что его тут держало. через несколько минут перед глазами встал знакомый холмик, откуда на воду смотрел крест. он давно не навещал отца, потому что за год так и не понял, как себя вести: плакать, разговаривать или молиться — поэтому просто молча смотрел и думал о своём. только не о прошлом. он своё отплакал, а оборачиваться назад отец не советовал. и всё-таки он не мог не думать о том, как скучает. за год тоска ничуть не поумерилась, а тишина дома начинала давить, словно крышка гроба. он остался совсем один, и это пугало. — правда, что ли, уехать? — прошептал и тут же постыдился собственных слов. ещё и сказанных тут, перед отцом. он зря пришёл. вокруг уже стемнело, и пора было идти домой готовить нехитрый ужин и спать, чтобы утром, как обычно, рано подняться и идти трудиться. ветер, словно подтверждая его мысли, задул сильнее и неприветлевее. ёнджун бросил последний тоскливый взгляд на крест и отвернулся, возвращаясь к пляжу и шагая к дому. но прошло несколько минут, и вдруг нечто неожиданное привлекло его внимание. в ночной темени возле берега блеснуло что-то белое, и ёнджун не сразу понял, что это — вернее, кто. раненый шелки, только отчего-то без своей шкуры. он замер под склоном берега, прижимаясь к нему голой спиной и часто дыша, — это было ясно по торопливо вздымавшейся груди. существо прижимало одну ладонь с длинными пальцами к окровавленному боку, а второй зажимало себе рот, видимо, отчаянно стараясь не издать ни звука. судя по свежему следу на песке, он прятался тут совсем недолго — должно быть, всего несколько минут. ёнджуна он не видел до последнего, и тот не понимал, стоит ли ему воспользоваться этим, а если да, то как? первой мыслью было позвать кого-то. может, того же стэна — наверняка это его добыча. или вернуться в город и рассказать, что на берегу лежит раненый шелки. потом он всмотрелся в напряжённо сжатые пальцы и зажмуренные глаза и захотел пройти мимо. не брать на себя никакой ответственности. слишком уж не по себе было смотреть на страдания существа, так похожего на человека. какая-то часть его души надеялась, что шелки вот-вот поднимется и прыгнет в море. уплывёт куда подальше и там залижет свои раны. но существо не двигалось. пару раз оно приоткрыло глаза и взглянуло на море, даже чуть шевельнулось, отчего ёнджун собрался обегчённо выдохнуть и уйти, как только то нырнёт, но оно лишь с тихим вздохом вернулось в прежнее положение, сильнее прижавшись к яру. несколько минут ёнджун просто стоял и словно забыл, как двигаться. он сам не знал, зачем разглядывает шелки, но чем дольше смотрел, тем больнее было глазам. ветер колыхал длинные, достающие ниже колен иссиня-чёрные волосы, спадавшие на белую, словно морская раковина, кожу, и оттуда взгляд цеплялся за большую рану, из которой на песок продолжала сочиться кровь. издалека, наверное, его можно было бы принять за попавшего в беду человека, но стоило подойти ближе — и образ шелки угадывался моментально, хоть ёнджун никогда и не видел их вживую. точнее, не в этом обличии. но юноша выглядел точь-в-точь как в сказках. или как в рассказах рыбаков, повидавших немало морских существ. а таких людей в их местах отродясь не было и вряд ли будет. когда до ёнджуна дошло, что он находится тут слишком долго, шелки уже давно не двигался. внутри боролись противоречивые чувства: жалость, любопытство и… страх. кто знает, чего можно ожидать от дикого зверя? а что, если он притворяется, чтобы заманить ёнджуна в ловушку? впрочем, честно говоря, тело на берегу выглядело настолько беспомощным, что вряд ли смогло бы противостоять даже чайкам, гулявшим по песку рядом с чужими окровавленными ногами. неужели он мёртв? сердце ёнджуна сжалось, а сам он злился на себя за эту слабость. он наблюдает за шелки всего несколько минут и уже жалеет его. но это ведь всего лишь чья-то добыча, так ведь? он же не жалеет пойманных рыб или зажаренных осьминогов? хотя они, конечно, не похожи на людей. но он же с детства знает, что это совсем другое: шелки лишь копируют людей, притворяются ими, чтобы заманить в свои сети… впрочем, конечно, сети расставляют именно рыбаки. ёнджун потряс головой, изо всех сил стараясь выкинуть из головы неудобные мысли. шелок можно ловить, они животные, иначе с чего бы горожанам охотиться на них? должно быть, он и жалеет его как животное, как раненого оленёнка или щенка. жалеет и где-то глубоко в душе неосознанно хочет помочь. он снова огляделся по сторонам, всё так же в глубине души надеясь, что рядом окажется рыбак или охотник и добьёт зверя, окончив и его страдания, и страдания ёнджуна. но никого не было. шелки вдруг закашлялся, дёрнувшись и выплюнув изо рта собственную кровь. ёнджун в ужасе отшатнулся, и существо резко повернуло голову в его сторону, щуря глаза. и, разглядев человека, моментально затихло. в сгущавшихся сумерках ёнджун не мог увидеть, как чужие пальцы напряглись, цепляясь за камни, как грудь стала вздыматься в бешеном темпе, а спина выгнулась, словно он ещё способен был атаковать, защищая себя. не мог, но всё равно видел. чувствовал. в мёртвой тишине он стоял и слушал, как сквозь сжатые зубы шелки прорываются болезненные стоны. он ни за что не выкарабкается. даже если ёнджун уйдёт, не станет никак вредить, существо едва ли дотянет до утра. стоны быстро сменились слабым воем, пока он вновь не затих, напоследок громко глотнув воздуха ртом. неужели умер? умер в ужасе, думая, что человек из кустов сейчас прикончит его? ёнджун знал, что поступает неразумно, выходя из своего укрытия, но что-то внутри ныло и тянуло проверить. нет, потерял сознание — ещё дышит залитой кровью грудью. сколько её шелки уже потерял? а сколько потеряет за ближайший час? милосерднее всего было бы убить его прямо сейчас. оборвать страдания и позволить отправиться…. куда бы там ни отправлялись души животных. но стоило ему приблизиться к телу ещё на несколько шагов и всмотреться в лицо, как он стремительно отвёл взгляд, чувствуя, как к горлу начинает подкатывать тошнота, а сердце лихорадочно колотится в груди. да какое же это, к чёрту, животное, если у него такое человеческое лицо? что ёнджун вообще о себе возомнил такими размышлениями? кто он такой, чтобы решать, когда можно, а когда нельзя отнимать чужую жизнь? милосердно убить? да как это вообще может быть чем-то милосердным… ёнджун пришёл в себя только возле дверей собственного дома. глянул вниз и вскрикнул. зажать рот было нечем, как и утереть пот со лба. пальцы судорожно вцепились в холодную мёртвенно-бледную кожу. всю дорогу он не мог отдышаться и успокоить сердце, так и норовившее выпрыгнуть из груди. что он делает? зачем делает? а если его кто-то увидит? на секунду голову прострелила мысль выбросить тело в ближайшие кусты и забежать внутрь дома, захлопнув и заперев дверь. подавив этот порыв вместе с другим — рвотным — он кое-как выудил из кармана трясущейся рукой ключи и с третьей попытки вставил их в замок, больше всего на свете боясь уронить тело. бинты нашлись на привычном месте и оказались лихорадочно вытащены и распутаны. кровь шелки перепачкала рукава куртки и пол, но ёнджуну некогда было обращать внимание на такие мелочи. он и так плохо понимал, что следует делать при такой большой ране, а из-за волнения соображать получалось ещё тяжелее. промывая ранение водой, ёнджун снова изо всех сил старался подавить рвотный позыв. вид увечий всегда пугал его, отчего отец перестал брать его на охоту. зато научил, как оказывать помощь пострадавшим, за что ёнджун теперь мысленно его благодарил. из-за трясущихся пальцев он едва не разбил пузырёк с йодом, которым обрабатывал кожу. когда после первого же прикосновения шелки болезненно вздохнул, ёнджун подумал, что и сам вот-вот отключится от переживаний и ужаса. последние силы уходили на то, чтобы заткнуть ту часть себя, что вопила и вопрошала, зачем он вообще это делает. зачем, просто зачем он ищет себе неприятности? когда он чуть успокоился, в голове промелькнула мысль, что обморок шелки даже к лучшему: хоть не сопротивляется, не мешает накладывать бинт на холодную кожу. и всё же в процессе ёнджун дважды наклонялся к чужой груди, боясь не услышать биение сердца. кровь попала и на его щёку, и на пальцы тоже. останавливать её было хуже всего. давить первым попавшимся полотенцем на рану и следить за выражением лица шелки… слишком, слишком человеческого лица. так нельзя, это какой-то кошмар. ёнджун давил на рану и боялся, что существо в любой момент перестанет дышать. а ещё боялся, что там, внутри, его строение совершенно не походит на человеческое и своими действиями он делает лишь хуже. но если всё же бог милостив, а у этого тела внутри те же органы, что и у него, то, насколько ёнджун мог судить, у него были все шансы спастись. кажется, не задето ничего жизненно важного, а значит, худшее, что грозило существу на его постели, — потеря крови. ах да, ещё любой человек, которому взбредёт в голову заявиться в гости к хозяину рыбной лавки. но это уже потом, уже утром, когда точно будет ясно, переживёт ли шелки эту адскую ночь или нет.

///

наутро пришлось идти в магазин. дел намечалось невпроворот: середина недели, а значит, в магазине придётся обслуживать покупателей — в основном туристов, которых в последнее время развелось в их городе. ёнджун искренне надеялся, что с наступлением холодов они все разъедутся: слишком уж много от них шума. кроме того, на сегодня было назначено две встречи: с поставщиком и — потяжелее — с бабушкой, которая снова начнёт уговаривать его уехать с ней в город. и на этот раз ёнджун не знал, чем ей возражать: после смерти отца его здесь ничего не держало. но и уезжать не хотелось: должно быть, он просто привык. привык, что в его ежедневную рутину входят разделка скользкой рыбы, крики чаек и шум тяжёлых волн. но всё это было совершенно неважно, когда после пробуждения перед глазами оказывается картина с раненым шелки в вашей же постели. некоторое время ёнджун боялся даже вздохнуть, чтобы не разбудить, не привлечь к себе внимание. только сейчас, разглядев жемчужно-белую кожу, он всерьёз задался вопросом: почему зверь вообще в облике человека? почему вчера вечером не превратился в тюленя и просто не уплыл? изо всех сил напрягая память, ёнджун пытался вспомнить, видел ли на злосчастном берегу тюленью шкуру, и пришёл к выводу, что нет. должно быть, он просто потерял её… или шкуру забрал охотник, что и оставил рану. от этих мыслей хотелось схватиться за голову: что тогда делать с этим чёртовым существом? честно говоря, он и вчера не особо задумывался об этом, перед сном решив, что наутро просто выпустит шелки из дома или, может, отнесёт на пляж, чтобы он уплыл куда подальше. но теперь он никуда не уплывёт. дальше пришло ещё одно осознание: скоро зима, а значит, шелки собьются в стаи и уплывут туда, куда уплывают каждый год, чтобы вернуться весной. а раз его гость потерял свою шкуру, ему придётся провести целый сезон здесь. без семьи и возможности в любой момент нырнуть в море и обезопасить себя от охотников. подобрал на свою голову. но это же не его ответственность? никто не вправе будет винить его за то, что он прогонит возможно агрессивное животное из своего дома. он сделал всё, что мог: помог и приютил. дальше пусть выживает сам. так ведь мир и устроен: каждый сам за себя. естественный отбор. когда до ёнджуна дошло, что надо выходить на работу, шелки до сих пор не пришёл в себя. как и не пришёл в себя, когда ёнджун стоял напротив входной двери полностью одетый и с ключами в руках. ночной гость же не разнесёт дом к его возвращению? впрочем, с его-то ранами…

///

— ёнджун, ну ради чего тебе здесь оставаться? — бабушка качает головой и кладёт на кассу пакет свежих сардин. он и сам знает, что причин оставаться нет. после смерти отца у него тут никого, а вся родня — в городе, откуда родители сбежали давным-давно. вряд ли они были бы рады возвращению ёнджуна в пыльные многоэтажные домища. он знает, что бабушка с дедушкой скучают. и по нему, и по их сыну — его папе. наверное, им и правда легче было бы пережить его смерть, будь ёнджун рядом, и ему стыдно отказывать им. раньше это делали родители, потом только отец, а теперь ему самому приходится. ёнджун понимает, что бабушка любит его так же, как и папу. может, она всё ещё в обиде за то, что тот взял и уехал, но она же должна понимать, что у их семьи своя жизнь. точнее, теперь только у него самого. — все родственники в городе, джуни, ну сам посуди. зачем тебе выживать тут совсем одному? бабушка озвучивает его собственные мысли, но от этого лишь сильнее хочется упрямиться. победить за раз и её, и себя. — я не выживаю, — выговаривает чётко и сердито. — у меня свой магазин. — дядя тэмин будет так рад тебе! они с женой теперь у нас часто бывают. ты же помнишь, что их дочке через месяц три годика? малышка минни, вся в маму… бабушка не слышит его. а может, просто не считает его слова достаточно убедительными. ёнджун и сам это хорошо понимает — как и то, что в чужих словах больше смысла, чем в собственных мыслях. понимает. но сейчас ему не до этого. все мысли заняты видом раненого шелки на собственной кровати. этот образ не покидал его голову ни на миг, каждый час обрастая новыми страхами. что, если кто-то нагрянет к нему домой? например, стэн зайдёт вернуть посуду? или кто-то из знакомых захочет зайти в гости. нет, ерунда, конечно, все же знают, что он на работе. а если какой-нибудь ребёнок будет играть неподалёку и закинет мяч ему в окно? полезет забирать — или просто заглянет — и увидит, побежит в город, растрезвонит всем. как ёнджун будет оправдываться? наврёт, что это его добыча? да кто же охотится на шелки в человеческой форме? и кто перевязывает своей жертве раны? к середине дня воображение разыгралось не на шутку, окончательно портя рабочий день. весь разговор с поставщиком ёнджун прослушал, из-за чего недовольному рыбаку пришлось дважды повторять, а парню в ответ оставалось лишь вежливо улыбаться и прятать вновь дрожащие от напряжения руки. в итоге он закрыл магазин на несколько часов раньше, понимая, что не в силах выносить эту муку. только теперь пришло понимание ещё страшнее выдуманных нервничающим сознанием картинок: ёнджун идёт домой, где его ждёт живой, мать его, шелки, которого он сам туда и притащил. да о чём он только думал? вчера в это же время ёнджун был беззаботен и весел, но теперь от этих чувств не осталось и следа. сейчас он нервно оглядывался по сторонам и чувствовал, как потеет спина. ему, уже отошедшему от магазина, в голову пришла мысль, что ночного гостя нужно будет чем-то кормить. пришлось вернуться. оглядывая собственные полки с морепродуктами, он холодел, осознавая, что не знает о рационе шелки ровным счётом ничего. ëнджуну потребовалось около минуты на то, чтобы успокоиться и вспомнить, что тюлени питаются рыбой, а шелки наверняка не отличаются от них. в итоге он торопливо набрал самой разной рыбы, слепо надеясь, что хоть какая-то придётся его странному гостю по вкусу. возвращаясь домой заметно бодрым и нервным шагом, ёнджун трясся от мысли, что кто-то из знакомых поинтересуется, зачем ему одному столько рыбы. он заранее перебирал в голове различные объяснения: празднует какое-то событие? пригласил девушку? собрался с друзьями? в итоге он остановился на последнем, потому что причины для якобы праздника он придумать не смог, а скажи он, что завёл девушку, его непременно бы спросили, кто она. в городке все друг друга знали, так что этот вариант пришлось отмести сразу. а вот вечер в кругу друзей — хорошая причина. пусть даже в реальности он ни за что не устроил бы вечеринку в собственном доме. к счастью, оказалось, что он зря страховался. за всю дорогу его окликнула от силы пара человек — и то ради того, чтобы махнуть рукой и вернуться к своим делам после его напряжённого кивка. никто и не заметил большущий пакет, набитый рыбой. доставая ключи от дома, ёнджун боялся, что выронит их из трясущихся пальцев. что, если он войдёт, а шелки там — в сознании? как ему вести себя? а если тот нападёт? или, наоборот, будет неподвижно лежать и судорожно дышать, как и утром? что, если он так и не придёт в себя? открывая входную дверь, гости или жители их небольшого домика попадали в комнату, являвшуюся одновременно прихожей и гостиной, переходившей в кухню. отсюда же на второй этаж вела лестница к ванной и спальне родителей, куда никто не заходил уже долгое время. и последняя комната, куда также можно было попасть из гостиной, — ёнджунова. и именно тут он и ожидал найти своего странного гостя. но ошибся. жгучий, будто бы даже острый взгляд холодных глаз впился в него сразу, стоило ему лишь войти в дом. существо забилось в угол гостиной, глядя одновременно со злобой и ужасом. напряжение выдавал каждый сантиметр его тела: сжатые челюсти, сведённые у переносицы широкие брови, согнутые колени и поджатые пальцы на ногах и руках, покоящихся поверх потемневшего от засохшей крови бинта на боку. шелки ожидал, готовился к атаке. но не издавал ни звука. говоря откровенно, ëнджун понятия не имел о развитии шелок, но отчего-то полагал, что они умеют говорить. может, ему попался немой? или он просто не хочет с ним разговаривать? или всё же не может? честно, это бы упростило дело. нужно было показать существу, что ему незачем опасаться, даже если сам ёнджун пока не был уверен, что это правда. он опустил пакет на пол и демонстративно поднял руки, показывая пустые ладони. потом медленно снял пальто и нацепил петельку на крючок, торчащий из стены. — я… эм… в общем, тебя не обижу. — чужие глаза сверлили его лицо с такой силой, что ёнджун почувствовал надобность хоть что-то сказать. эти слова не успокоили ни его самого, ни гостя. впрочем, юноша, судя по всему, попросту не понял ёнджуна — лишь вздрогнул всем телом от звука чужого голоса. но накидываться, кажется, пока не собирался. или не мог из-за слабости и боли. быстрого глянув в сторону распахнутой двери в спальню, ёнджун мысленно восстановил чужой путь: очнулся, до ужаса напугался, попытался сбежать, но, скорее всего, не смог даже встать на ноги и прополз путь до гостиной, а там, должно быть, не сумел открыть дверь и остался сидеть в углу. недолго подумав, ёнджун осторожно двинулся в сторону кухонного стола, вновь сжав в пальцах пакет с едой и уловив, как существо едва заметно повело носом. должно быть, оно голодно. что ж, может, если приготовить ему еды и не проявлять враждебности, то и успокоится? сглотнув, ёнджун плавно, стараясь не допускать резких движений, выудил из ящика сковородку и опустил её на плиту. интересно, а в каком виде подавать рыбу? если существо сейчас в человеческом облике, то, может, ему пойдёт и человеческая еда, а не сырая рыба? готовить спокойно не выходило. ёнджун постоянно вслушивался в чужое напряжённое дыхание и вздрагивал от каждого звука. всё время, что он готовил, два светлых глаза неотрывно следили за каждым его движением. сложнее всего было подавлять желание пялиться в ответ, и ёнджун изо всех сил концентрировался на еде. когда по кухне пошёл запах жареной рыбы, шелки заволновался. кажется, он немного успокоился и понял, что обедать собираются не им. но всё равно задёргался и вжался в стену изо всех сил, стоило человеку приблизиться с двумя тарелками в руках. почему-то больно было видеть, как юноша отводит взгляд, а руками прикрывает перебинтованную рану. несколько минут назад он выглядел почти устрашающим, готовым защитить себя, но сейчас на белом лице явно читались усталость и боль. он просто боялся и, казалось, готов был смириться с любой судьбой. ёнджун поставил тарелки на столик и отошёл в кухню. заставить себя отвернуться оказалось тяжелее, чем думать: в нём вдруг проснулось любопытство. страх от осознания того, что в его доме находился самый что ни на есть настоящий шелки, постепенно отходил на второй план, хоть и не думал исчезать, а на передний выходил интерес. как интересно наблюдать за дикой природой или лесными зверятами, которым с позволения родителей вынес еду. в голове пронеслась рассеянная мысль, что бинты надо бы сменить, но сразу за ней пришло осознание: его не подпустят. шелки не сразу поднял голову; ему понадобилось около двух минут, чтобы робко оглядеть ёнджуна, торопливо отводившего глаза, после чего снова посмотреть на еду — это было ясно по тому, как он шумно втянул носом воздух. ёнджун оставил перед ним тарелки с рыбой — сырой и жареной, — решив, что нет смысла гадать о предпочтениях зверя и лучше дать ему самому выбрать. судя по звуку, тот не сомневался ни минуты. ёнджун даже порадовался, что ничего не видит: смотреть, как кто-то, невероятно похожий на настоящего человека, ест сырую рыбу, наверняка ужасно неприятно. от одной мысли об этом уже начинает тошнить. шелки ел долго, медленно, недоверчиво, будто бы раздумывая перед каждым укусом, не отравлена ли еда. и всё равно жадно кусал, словно заранее смирившись. в тишине казалось, что этот звук разносится по всему дому, и ёнджун зачем-то вслушивался, забыв о собственном голоде. когда рыба была почти прикончена, ёнджуну в голову вдруг пришёл вопрос: а что дальше? он сделал всё, что мог: перебинтовал, оставил на ночь, теперь накормил. нечаянному гостю пора бы и уходить. ёнджун неуверенно покосился на дверь. он слабо представлял, как будет выдворять шелки. в его голове этот пункт плана обозначался как «тюлень уходит — ты снова живёшь спокойно». ну и куда он пойдёт? без шкуры да ещё и с дырой в боку? конечно, это вовсе не его, ёнджуна, дело, но что-то подсказывало, что раненому шелки, не имеющему возможность превращаться в тюленя, несдобровать среди охотников. он вновь мельком глянул в сторону существа — то вновь замерло, не мигая смотря в ответ. наверняка в чужой голове эхом раздавался тот же вопрос: «а что теперь?» только в этой голове вопрос ощущался куда страшнее, потому что его могло ожидать что угодно. это не мысли о своём неудобстве и возможных недопониманиях или даже осуждении со стороны знакомых. это мысли о собственной жизни. чужой взгляд — затравленный, всё ещё до ужаса напуганный, но и очень усталый, почти безжизненный. он не знал, чего ждать от ёнджуна, он боялся. думал, что тот способен причинить ему боль. от осознания стало необъяснимо мерзко, и ёнджун непроизвольно скривился. он не хотел играть в добычу и охотника. вновь посмотрел на дверь. прогнать шелки было бы просто. но… это же просто… не по-человечески. мысли, кружившие в голове ещё со вчерашнего вечера, слились воедино, пока ёнджун в открытую глядел на человека в углу — напуганного, потерянного, готового, казалось, принять любую участь. отчего-то только сейчас, впервые со вчерашней встречи с шелки, накатило осознание: тот был совершенно голый. теперь это ощущалось как-то неправильно — тем более что улице с каждым днём делалось всё холоднее. — я принесу одежды, — зачем-то объяснил, прежде чем скрыться в комнате. шелки в ответ лишь поёжился и поджал к груди руки. когда ёнджун вернулся, набрав из шкафа первых попавшихся вещей, комната оказалась наполнена вечерней прохладой и сильным запахом моря. шелки в углу больше не было. распахнутая входная дверь чуть поскрипывала из-за сквозняка.

///

во второй раз он замечает его сразу — и моментально признаёт. белое тело. точнее, таким оно должно было быть — цвета морской пены. но сейчас он весь перепачкан то ли грязью, то ли кровью, то ли всем вместе. шелки сидит возле его входной двери и молча глядит. синие глаза будто пронзают душу. ёнджун замирает и боится приблизиться, даже забывая на несколько мгновений, как дышать. с побега шелки прошло больше недели и, честно говоря, он не думал, что тот проживёт столько, будучи одиноким и раненым. и уж точно не думал, что захочет вернуться. шелки весь сжался, обняв худыми руками острые колени. грязные волосы спутались и потеряли свой блеск, ладони, как и лицо, теперь покрывали мелкие рубцы и свежие ранки; глаза казались совсем потухшими, под губой засохла струйка крови. немногие бинты, оставшиеся на рёбрах, были теперь практически чёрными, а на ногах угадывались свежие укусы. было ясно, что последнюю неделю шелки боролся за свою жизнь. и, раз пришёл сюда, — значит, сил бороться дальше у него не осталось. так же, как и места, куда идти. несколько секунд они молча переглядываются. после шелки медленно, будто с трудом, поднимает голову, и ёнджун тонет в глазах, полных холодного солёного страха, изо всех сил пытаясь удержаться на плаву и поймать едва светящийся среди волн огонёк чужой надежды.