Салага

      Бля. Опять этот кабинет. Конура проклятая. Воздух спёртый, вечно им воняет — дешёвый табак Сашин смешанный с его же потом и этим едким одеколоном, которым он, будто скотина на пастбище, себя обливает. А мне тут сидеть, дышать этой дрянью. До тошноты.       Саша за своим столом ковыряется, бумаги шуршит. С Космосом о чём-то хрипит, голос простуженный, ржавый. А у меня в животе предательски ёкает, будто на ухабе. Чёрт. Опять это дерьмо.       Уперся глазами в стол, будто в этих дурацких табелях ответ ищу. Спина горит, ровно по линии, где должен быть его взгляд. Я чётко знаю, где он сидит. Чувствую его, как слепой. Весь сжался внутри. Что он там думает? Наверное, что я торчу, как столб, и дела не делаю. Или того хуже — уже всё про меня понял. Должен же он видеть, что у меня тут крышу сносит с петель, когда он рядом.       Поднять на Белого глаза — всё равно что гранату без чеки держать. Себе под ноги кинуть. Один хуй уже было. Глянул, а он как раз на меня смотрит. Глаза пустые, как у окуня на льду — смотрят, а не видят. А у меня внутри всё рухнуло и взорвалось одновременно. С тех пор — нет, блять, хуже этого чувства нет. Словно голым перед ним стоять, со всей своей дурью наружу.       Слышу, он встаёт. Кресло скрипит. У меня сердце в пятки плюхается, потом в горло подскакивает и колотится там, как пойманная в петлю птица. Дурная какая-то. Ветеран, столько стволов в жизни повидал, а трясусь от своего же брата, как салага на первом залёте.       Он проходит мимо. Его рукав, шершавый, задевает мое плечо. На секунду. Искра по всему телу, до кончиков пальцев. Замираю. Не дышу. Всё внутри заливает дикой, ебанутой радостью, а голова орёт, что я конченный уёбок и пора бы уже с этой хуйнёй завязывать.       Он у боковины кофе себе наливает. Слышу, как кружка об стол стучит. Звук такой громкий, будто в тишине выстрел. Хочется обернуться. Увидеть, как он её держит, пальцы, сильные, в царапинах… как губы к краю прижимаются… Блять. Нет. Нельзя. Отрезано.       В башке тупо стучит: «Уйди. Уйди. Уйди». Но ноги ватные, к этому грёбаному стулу примёрзли. Сижу, изображаю из себя финансиста-недотрогу, а сам мечтаю, чтобы он просто по плечу похлопал. По-братски. Или послал меня на хутор бабочек ловить своим скрипучим голосом. Лишь бы коснулся. Лишь бы заметил, что я тут вообще есть.       Вот он возвращается. Идёт — и весь этот его запах волной накатывает: табак, пот, алкоголь. Мой личный дурман. Дышу им, как угорелый, пока он не прошёл. Потом выдыхаю, будто из укрытия выползаю. Снова могу дышать. Ненадолго.       Но он останавливается. Рядом. Чувствую его тепло.       — Пчела, — хрипит он.       Я аж вздрагиваю. Глаза на стол, зубы сжаты.       — Бери, — он швыряет на мой стол смятую пачку сигарет. — А то опять забуду.              И проходит к своему месту. Садится, кресло опять скрипит.              А я сижу. Смотрю на пачку. «Самец». Помятая, тёплая. Он её в руке держал. Она им пахнет. Всё тем же ебучим коктейлем из табака, пота и его жизни. Рука сама тянется, берёт её. Пальцы дрожат, будто я с ограждения ювелирку сую.       И ведь хуже всего даже не это. Хуже — что я его боюсь. Боюсь его прикосновения, его взгляда, своего собственного предательского тела, которое кричит о нём на каждом шагу. Боюсь, что он меня заметит. И ещё больше боюсь, что — нет.