По вызову

Свой тридцать шестой день рождения бравый детектив полиции Гэвин Рид, ныне находящийся в заслуженном, выстраданном, вымоленном у мудилы Фаулера отпуске, праздновал с размахом. Сторонний наблюдатель мог бы решить, что размах этот сводился к вечеринке на одного с котом, вискарём и песнями нулевых, которые нынешние малолетки считали отборнейшим кринжем. Но Гэвин готов был спорить. Во-первых, вискарь был коллекционный, подаренный любящими (вот уж нет) и любимыми (тем более нихуяшеньки) коллегами. Во-вторых, кот — безымянная плешивая скотина с привычкой полосовать ему лодыжки в кровь, требуя поделиться с ним пиццей — покорно сидел рядом на диване и терпеливо сносил поглаживания, что само по себе тянуло на лишний повод для праздника. И, наконец, в-третьих, до возвращения на службу оставалась ещё целая неделя, благословенные семь дней вдали от родного отдела, чтоб им всем пусто было. Словом, детектив Рид наслаждался жизнью во всех её прелестях: накатывал, обсуждал с котом текущую политическую ситуацию в стране, листал смешные видосики в ютубе. И горланил песни, выкрутив на полную мощность колонку. Сосите хуй, малолетки! В какой-то момент стало жарко, Гэвин содрал с себя футболку, оставшись в одних только спортивных штанах, горделиво поиграл перед котом грудными мышцами, стоившими ему ежедневных мучений в спортзале. Кот к великолепию остался равнодушен и имел наглость широко зевнуть. Маленькое пушистое говно, ну конечно, ему-то не приходилось впахивать со штангой, чтобы соседская британка давала ему под хвостик! Жизнь была несправедлива. Гэвин Рид готов был подробно живописать родным стенам все её притеснения. Он как раз приканчивал очередную порцию виски (и нытья), когда в дверь позвонили. Это было странно: на своё мероприятие Гэвин никого не звал, да никто бы и не пришёл, чего уж там. — Ты ждёшь кого-то? — спросил он у прикорнувшего на подлокотнике кота. Кот не ответил и даже не дёрнул ухом; следовательно, уровень его безразличия к незваным гостям превышал все мыслимые пределы. Гэвин озадаченно поскрёб колючую щёку, допил виски, убавил громкость музыкального сопровождения и встал с дивана. Повело — вправо, моментально, а ведь ещё мгновение назад он готов был поклясться, что кристально трезв. Оказалось, данное утверждение нуждалось в срочном пересмотре, и до входной двери Гэвин добирался по стеночке. Загадочный урод не прекращал трезвонить. — Да иду я, иду! — рявкнул детектив Рид, оскорблённый бесцеременностью незваного гостя до глубины души. Дверь на себя рванул, с такой силой, что сам чуть в сторону вместе с ней не ушёл. — Ну и хули на… Осёкся. Прямо перед ним стоял мужик. И, о… какой, мать вашу, это был мужик… Черноволосый, сероглазый, весь из себя. Из того сорта почти киношных красавчиков, на которых смотришь, и аж тошно — всё идеальное, не приебаться. И скулы, о которые порезаться можно, и бледная кожа, и плечищи широкие, с такими в дверном проёме застрянешь на раз. Джонни Депп в его лучшие годы мог бы пройти на хуй, проиграв в битве морд. Гэвин судорожно сглотнул. — Добрый вечер, — произнёс таинственный хер, и его голос, как назло, оказался бархатным и глубоким, низким, влекущим. Ёбаное же дерьмо. — На вас поступила жалоба. Только теперь Гэвин заметил, что на безбожно горячем мужике красуется форма полиции Детройта. Знакомая до последней детали; и вместе с тем — абсолютно не подходящая этому его безупречному лицу, выдающемуся росту и очевидной горе мышц, прячущейся под безликими шмотками. Не говоря уже о том, что Гэвин проторчал в Департаменте последние восемь лет, и таких там не водилось. Никого симпатичнее смазливого щуплого Коннора; этот шкафина, хоть и был чем-то неуловимо на него похож, типажом общим, что ли, оказался совершенно, совсем другим. Детектив Рид не знал его, это уж точно. Хер бы он забыл эти ледяные глаза. Ладошки б стёр, не иначе. И до Гэвина вдруг дошло. Ну то-о-очно же. Ёбаный Хэнк. Сраный пердун его разыграл! Или поздравил лишний раз, как знать? — подослал, блядь, порнушника, якобы из своих. Пранканул, типа. Ну, Андерсон. Ну, паскуда. Знал же его вкусы. Зна-а-ал, что Гэвин не устоит. Не пройдёт мимо такого великолепия, только не после бутылки виски, не в свой день рождения, не когда оно само явилось к нему на порог — божество дрочки, секс-икона порно. Старый чертяка. Сейчас Гэвин почти обожал его. Он привалился к дверному косяку, скрестил руки на голой груди и вкрадчиво осведомился: — Правда? И кто же на меня жалуется? Мужик смерил его внимательным взглядом, уделив особое внимание обнажённому торсу — Гэвин гордо приосанился, — и скучным тоном произнёс: — Согласно звонку от миссис Боунс, вы нарушаете режим тишины. — Да ладно, я для приличия спросил, — закатил глаза Гэвин. И предвкушающе ухмыльнулся. — Приват-то оплачен? Или мне придётся раскошелиться, чтобы вытряхнуть тебя из этой бутафории? Мужик моргнул. До чего же светлые у него были глаза, Иисусе. — Сэр, боюсь, вы меня неправильно по… — начал было он. Но Гэвин уже его не слушал — втащил за руку в квартиру, захлопнул за ними дверь. Оказался вплотную к нему, внезапно обнаружив, что мужик превосходит его самого в росте на целую голову. Оскалился, бровями поиграл, прохрипел томно: — Арестуете меня, мистер полицейский? И заржал. Шутка вышла что надо, пять из пяти. В следующую совместную попойку он точно оплатит Андерсону бухло. — Послушайте, — терпеливо произнёс мужик, теперь кажущийся растерянным и робким. — Это какая-то ошибка. Я приехал по вызову, и… — Вот именно, — перебил его Гэвин, подтолкнув его к только что закрытой двери. Блядский же Господь — грудь твёрдая и широкая, от одного прикосновения в животе потеплело, чуть не свело спазмом. Или дело в виски? — Как насчёт того, чтобы приступить к своим непосредственным обязанностям? Красавчик не пошевелился. Гэвин тяжело вздохнул: — Новичок, что ли? Не мог Хэнк кого поопытнее выбрать? Мужик дёрнулся и открыл рот, однако в Гэвине говорили виски, нетерпение и долгие, долгие месяцы недотраха. Можно даже сказать, орали. Если подумать, он мог сделать всё и сам. В первый раз, что ли? — Хэнк не прогадал, горячий ублюдок напротив рождал в нём исключительно неприличные желания и порывы. Такому можно было простить очень и очень многое. В надежде на компенсацию. Гэвин мог бы, собственно, посвятить его в дивный мир его профессии. Почему бы и нет? — Сэр… — пробормотал мужик, когда Гэвин опустился на колени. Он бы ещё об этом пожалел, но какая разница? Высоченный красавчик — сейчас, боль в суставах — потом, ясненько? — Мистер… — прошелестел тот отголоском вздоха, когда Гэвин взялся за массивную пряжку его ремня. Надо же, а кобура была прямо как настоящая. Неплохо сейчас ёбырей-то снабжали. — Вы должны остановиться, — хрипло и слабо проговорил не унимающийся кретин, когда Гэвин деловито, со знанием дела ощупал его болт через плотные брюки. Здоровенный. Как он и думал. Под стать этой махине; горло, наверное, остаток недели саднить будет с непривычки. Ну и ладно. — Да постойте же вы, — на его плечо легла вдруг рука — отмер-таки, святая невинность, — стиснула до боли, вынудив замереть. Говнюк был неподражаем, даже и особенно с такого ракурса: расширившиеся зрачки, затопившие светлую радужку, лёгкий румянец на бледных щеках. Ах, родинки. Целые созвездия на лице, руках, бёдрах и подтянутом рельефном животе. Паршивцу не было и тридцати, повезёт, если хоть за двадцать пять перевалило; и где только Андерсон его такого откопал? — Стою, — ухмыльнулся Гэвин, с наслаждением пройдясь ладонью по дёрнувшемуся, окрепшему члену. Притираясь и надавливая через ткань. Пока там, над его головой, не раздался прерывистый взволнованный вздох. — И у тебя стоит. Может, уже заткнёшься? Что именно подействовало на мужика — скромная вежливая просьба или влажный рот, на мгновение заменивший руку на его ширинке, — Гэвин не знал. Но его оно и не ебало. Свой главный подарок на день рождения — упакованный по всем правилам, только что без праздничной ленточки — он разворачивал с восторгом ребёнка. Сдёрнул с крепких бёдер штаны, приспустил боксеры, прошёлся — небрежной грубоватой лаской пальцев — по всей длине изумительного болта, пока тот не спружинил мягко, не шлёпнул по рельефному животу. Белокожий, Иисусе. Везде — гладкий, усыпанный родинками, лишённый волос. Такой в их конторке, что ли, дресс-код был? Хотелось оставить собственнический засос возле этой блядской косточки. — Зовут как? — спросил Гэвин, вновь с оттягом проехавшись кольцом пальцев по стволу: толстому, длинному, ровному, увитому венками, он умер и попал, сука, в Рай. И добавил ехидно, когда мужик замешкался: — Тебя, а не твой прибор. Мужик не отвечал долгие мгновения. Бёдра его едва уловимо подрагивали. — Ричард, — наконец хрипло отозвался он, ниже и глуше, чем говорил до сих пор. Гэвин пришёл в исключительно непристойный восторг от сочетания этого — вполне вероятно, выдуманного — имени с общим контекстом ситуации. — Ричард, — мягко повторил — и, подавшись вперёд, лизнул солоноватую головку. Размазывая по ней выступившую капельку, маленькое свидетельство неравнодушия. Крепкое тело напротив дрогнуло, атласная кожа на бёдрах пошла мурашками. Какой отзывчивый. — Будь хорошим мальчиком и помалкивай, Ричи, идёт? Ответили ли ему на это хоть что-то, Гэвин не знал — он уже брал в рот, помогая себе рукой и языком, брал ещё и ещё, неглубоко с непривычки, и все звуки, кроме лихорадочного стука его сердца, заглохли, затихли и отошли на второй план. Стали неважными. Су-у-ука, давно же у него не было такого члена — здоровенного, симпатичного, хоть сейчас стягивай штаны и раком вставай, требуя присунуть. Он целую вечность ни с кем не трахался, тем более — с такими выдающимися экземплярами. Личная жизнь среднестатистического копа разнообразием волнующих открытий не баловала, а если коп этот предпочитал мужиков, то найти себе приемлемого партнёра даже для одноразового перепиха становилось задачкой со звёздочкой. Ну, Хэнк. Вечная память. Гэвин закрыл слезящиеся глаза, шумно выдохнул через нос и расслабил горло, пропуская хер глубже. Мужик — Ричард — издал изумительный звук, что-то изломанно-изумлённое, практически испуганное; дёрнулся, когда Гэвин пристроил ладони на его бёдрах, когда сместился, когда жадно обшарил беглой лаской упругую жопу и крепкую поясницу. Дьявол, этот красавчик, должно быть, не вылезал из тренажёрки; такую бы реальную полицию Детройту — и, глядишь, все преступники переобулись бы на один и тот же типаж. Наяривали бы томными вечерами на изгиб широкой спины и рисунки родинок на светлой коже вместо того, чтобы хуйнёй страдать. Гэвин Рид преступником не был, а всё туда же — готовился уверовать. Сам чуть не всхлипнул, не прервался, не сбился с ритма движений головой, с попыток привыкнуть к нестандартному размерчику, когда ёбаный Ричи глухо застонал. Низко и вибрирующе, аж промурашило всего, блядский стыд. Ладонь на башку ему опустил, но не надавил, вынуждая взять на полную, и не оттянул от себя за волосы — просто держал так, будто и не знал, что делать дальше. И как только его, такого охуительно сероглазого, не растлили в этой его порнушной конторке? Что ж, детектив Рид был счастлив оказаться первым, кто занялся бы этим благородным делом. Он притёрся ближе, неуютно поёрзав на ледяном полу, взял в горло — ещё, до предела, пока не уткнулся носом в чужой пах. Сглотнул, и Ричард содрогнулся; всем телом, Господи, чуть не лишив его оставшихся крох кислорода, едва не вынудив спустить — вот так, на коленях, не притрагиваясь к себе, разве что прижимаясь к чужой напряжённой ноге. По-собачьи. Ох, Ричи наверняка понравилась бы эта позиция. Гэвин был в этом уверен. Он отстранился, почти полностью снявшись с члена, и на этот раз Ричард опомнился, осмелел — качнул бёдрами, рванул его обратно к себе за волосы, насаживая на этот охуенный член. Охнул, и выругался, и зашипел, и издал непереводимый, но сладкий звук. Гэвин застонал с хером во рту, потёрся о жёсткую, каменную просто-напросто икру, сглотнул ещё раз, добавил слюны… И захлебнулся, задохнулся, подавился — судорожным движением в самую глотку, торопливо-размашистым, грубоватым. Аж слёзы из глаз брызнули. Ричард вошёл во вкус, перехватил инициативу, и теперь это он командовал парадом — натягивал, направлял, подстёгивал. Бля-а-а, Гэвина с этой хуйни размазало окончательно, его и до этого вело по амплуа неловкого великовозрастного девственника, полыхающего ушами, а тут — когда на смену одному образу пришёл другой, жёстко-требовательный, нетерпеливый, не выносящий промедлений — и вовсе башню снесло. Ёбаный же Иисус. Так и запасть недолго. На него — такого, сильного и прохладного под пальцами, большого и твёрдого на языке и в глотке. Охуенного, м-мать его. В каком, интересно, приложении можно было оставить отзыв с пятью звёздами? Гэвин решил, что это можно выяснить и позже. Ричард насаживал его на хер, продавливая сопротивление, трахал в горло, не давая ни секунды передышки, и лёгкие у Гэвина уже горели огнём, а перед глазами всё двоилось и расплывалось. Держал — накрепко, фиксируя затылок, заставлял давиться слюной и кашлем, ощущением удушья и этим божественным, толстым, изу-блядь-мительным болтом. А потом — финальным толчком, таким глубоким, что чуть душу к хуям не вытрахал — качнулся навстречу ещё раз и замер, подрагивая, с тихим пережёванным стоном. Сделался горячим и горьким, выжег горло изнутри почище любого виски, закрепился смутным послевкусием на языке. Гэвину и этого хватило, чтобы спустить в штаны, так и не потрогав собственный изнывающий хер. На разрыв, с-сука. Аж диафрагму защемило. Сдохнуть можно. Давление на затылке ослабло. Гэвин пошевелился, с неудовольствием ощутив, до чего у него затекли колени. Отстранился, снявшись ртом с члена, утёр слюну с подбородка, слёзы с щёк. Просипел, откашлявшись: — Сразу… бы… так. Ричард — чёрные зрачки, потопившие под собой радужку, и искусанные чувственные губы — моргнул. Мгновение он стоял неподвижно, а затем — отпрянул, торопливо подтянув брюки. Выражение лица у него было непередаваемое. Один удар сердца он пялился на Гэвина молча, весь раскрасневшийся, не похожий на того ледяного принца, который несколько минут назад нарисовался у Гэвина на пороге. И выскочил за дверь. Смутился, что ли? Сбежал, как девица после стыдной и сладкой ночи? Гэвин расхохотался — до боли и рези в груди — и нагонять его не стал. В конце концов, свой подарок он получил, да? Стребовать с Хэнка номерок и получить обещанный приват можно было и позже. Уж он-то бы своего не упустил, только не когда речь шла о восхитительном мужике с крепкой жопой и здоровенным прибором, нет, сэр. Гэвин шумно прочистил онемевшее с непривычки горло, кряхтя, соскрёб себя с пола и вернулся к коту — ему срочно требовалось отшлифовать оргазм стариной Джеком. День рождения вышел отменный, что и говори. Лучший за последнее десятилетие. Вот только… Чёртов Ричи не желал выходить у него из головы, и к исходу недели детектив Рид вынужден был констатировать, что хочет ещё. Этот охуенный член; этот срывающийся низкий голос, наверняка ты любишь покомандовать в постели; этого мужика — с его телом греческого бога и застенчивостью школьницы. Хочет Ричарда, не оставившего даже визитки. Что ж, Гэвин был не из тех, кто легко сдаётся. В следующий же понедельник, вернувшись на работу, он подвалил к Хэнку. Похлопал его по плечу, расщедрившись на маленький дружеский жест, и без обиняков осведомился: — Ты где его откопал, чувак? — Чего? — Андерсон набычился, стряхнул его руку с плеча. Посуровел. — Ты о чём, Рид? Прикидывался, значит. Типа он не при делах. Гэвин закатил глаза: — О Ричарде, ясное дело. Хотя я не уверен, что его действительно так зовут. Пауза. — О Ричарде? — повторил Хэнк с явным, отчётливым замешательством. Заставившим Гэвина насторожиться. — Когда это вы успели познакомиться? Ты ж в отпуске торчал. И смотрел-то как ошалело! Актёрское мастерство, что ли, на досуге осваивал? — В смысле? — изумился Гэвин; под рёбрами у него пробудился и заворочался пренеприятнейший червячок сомнения. — Как это когда? Ты же сам его ко мне, блядь, отправил, больше некому, такие ёбнутые приколы только у тебя, хуйло ты старое. Хэнк угрожающе нахмурил кустистые седые брови. — Послушай, ты, говнюк, — мрачно начал он. — Не знаю, к чему ты клонишь, но я не… И в этот самый момент за спиной у Гэвина раздалось ровное: — Детектив Рид, я полагаю? Я ваш новый напарник, Ри… Знакомым бархатным голосом. Гэвин обернулся — и встретился взглядом с внимательными серыми глазами. Выражение вежливого безразличия в которых через мгновение сменилось тем же всепоглощающим недоверчивым ужасом, какой испытывал он сам. — …чард.