let's talk about chemistry

      — Ты молодец, — тихо говорит Макс, заходя в номер отеля.       Объятья среди журналистов были приглашением, ровно как и ключ-карта, под шумок просунутая в карман джинсов. Макс узнал о ней только тогда, когда полез за телефоном; ключ от его номера лежал в его комнате, и ее не было в кармане, когда он уходил оттуда. Столь явное и четкое приглашение нельзя было проигнорировать. Да он и не хотел.       — Спасибо, — он улыбается, прокручивая телефон в руке. — Будешь ужинать?       Макс лишь качает головой; он уже успел пообедать во время гонки, пристально наблюдая за экраном в столовой хоспиталити. Как бы он не был зол, — а кто бы не был, вылетев на первом же круге — ему все еще было интересно узнать результаты.       И никто, абсолютно никто из Ред Булла в жизни не узнает, что в те два часа он следил не за результатами Юки. Он знал, что от результатов там будет пшик — как и у любого, кто бы сел за руль их алюминиевой банки, по ошибке названной болидом. Нет, ему был интересен совершенно другой болид, другой гонщик, другая, мать ее, команда.       Тот гонщик, который сейчас стоял перед ним в его старой футболке, еще с номером тридцать три, большая ему размера на два, которая еще чуть-чуть и свалится со смуглого плеча, в серых спортивках, свободно струящихся по длинным ногам, а южные кудри не до конца высохли, чуть блестя в свете отельной лампы.       Тот, кого хотелось баловать и засыпать подарками, потому что по-другому не научили выражать любовь. Тот, кому нахер не нужна была очередная шмотка известного бренда — и так в шкафу тонны висят — или новое украшение из ювелирки. Кому просто хотелось быть рядом.       И кого хотелось до дрожи на кончиках пальцев прямо здесь и сейчас.       — Я так испугался, когда ты развернулся прямо передо мной, — прошептал Габи, снимая с него фирменную кепку и забирая рюкзак, чтобы отложить их на диван и провести ладонями по широким плечам. Тоже соскучился. — Думал, это будет наша первая авария.       Макс тихо засмеялся, проводя руками по стройным бокам в его вещах. Сам того не зная, его мальчик затронул в нем что-то первобытное, стоя перед ним в его вещах, мягко улыбаясь и ненавязчиво заботясь о нем.       — Ну, тогда бы мы освободились намного раньше, чем все остальные.       — Не говори так, — Габи щипает его за плечо. — К тому же, я так и не сказал, как мне жаль, что…       — Ни слова больше о моих результатах, — Макс делает пару шагов вперед, мягко вжимая его в стену. — Ты сегодня ехал лучше всех. Первые очки в сезоне… я так горжусь тобой, Габри. Такой молодец…       Ответом ему служит рваный вдох и сомкнувшиеся на затылке ладони, притягивающие его в поцелуй. Остатки адреналина кружились в теле Габриэля, и их хотелось выплеснуть вместе с Максом, довериться опытным, намного более опытным, чем его, рукам и позволить ему сделать что угодно, что пожелает чемпион.       Макс вжал его в стену сильнее, тут же залезая руками под футболку и исследуя стройное тело заново, будто прошлой (и позапрошлой, и за две, три ночи до этого) ночью он не делал то же самое. Не мог насытиться прикосновениями, хотелось больше, хотелось касаться постоянно, хотелось… восхищаться, словно его визави — музейная скульптура, на которую и дышать-то страшно — вдруг сломает от неосторожного обращения?       — Такой красивый, — шепчет он между поцелуями, водя руками по спине. — И талантливый, черт возьми, твоя борьба с Нандо под конец… На том ведре, на котором ты ездишь…       — Кто бы говорил, — за насмешливым фырком следует еще один поцелуй, а тонкие пальцы вплетаются в пшеничные пряди.       — Засранец, — смеется Макс куда-то ему в шею, приподнимая голову, чтобы увлечь в еще один поцелуй.       Начав столь нежно, он превращается в более глубокий, чувственный, и оба уже не могут сдержать руки, блуждая друг по другу, забираясь под одежду, прижимаясь ближе, еще ближе, не оставляя ни сантиметра между друг другом. Макс отключается от реальности; единственная его мысль — желание необходимость доставить своему парню как можно больше удовольствия, сделать достойное поздравление.       Едва заставив себя оторваться от столь вкусных, уже чуть припухших от поцелуев губ, он спускается ниже, к шее, желая пройтись по каждому сантиметру тонкой кожи, оставить свой след. И плевать, что через неделю у них Британия, плевать на обязанность выглядеть прилично, Максу уже на все плевать, кроме тихих вздохов и дрожащих ног, когда он прикусывает часть между шеей и ключицей, проходится ногтями по спине, спускаясь на бедра и крепко держа их в своих руках.       — Черт, Макс… — выдыхает Габи, подаваясь бедрами вперед. — За такое… празднование я готов хоть каждую гонку в очки приезжать.       — Ловлю на слове, — ухмыляется он, поддевая футболку наверх; ее быстро снимают и отбрасывают куда-то в угол комнаты.       По спине Габриэля проходится легкий холодок, который тут же забывается, когда полные губы спускаются вниз и кусают за ключицу, а ладони скользят под край штанов и оглаживают ягодицы, вдавливая в себя. Макс вклинивает свое бедро между его ногами, позволяя подаваться на него, получая хоть какую-то стимуляцию на давно стоящий член.       Макс не торопится; даже несмотря на нетерпеливые руки на шее и плечах он спускается медленно, словно желает распробовать его сполна. Целует ямку у ключицы, зализывает свой же укус и оставляет еще парочку засосов, на каждый из которых получает дернувшиеся бедра и тяжелый вздох, но ни капли отторжения. Может быть, его Габри и не столь шумный, зато чувствует все он остро и не скрывает этого.       Накрывая губами один сосок, а рукой — второй, он слышит первый за этот вечер стон и довольно улыбается, прижимая своего мальчика ближе, глубоко вдыхая запах стандартно-непонятного геля для душа из номера и чего-то такого, что присуще лишь Габриэлю; что-то, что напоминает ему о смятых простынях дома в Монако и уютных завтраках на веранде по утрам, где длинные ноги закидывались на широкие бедра, а коты кружили вокруг в надежде урвать кусочек.       Ласкает по очереди, сменяя руки и губы друг на друга, пока не поднимает взгляд наверх: Габи тяжело дышит, не отрываясь, смотрит на Макса, крепко сжимая пряди волос в руке. На этот раз стон издает сам Макс, спускаясь ниже, пока не встает на колени; зрелище настолько греховное, порочное, а в карих глазах — та же любовь, то же обожание, которое, он уверен, отражается и у него.       — Твою мать… — Габи не может оторвать взгляд от него, пока Макс выцеловывает и прикусывает низ живота, медленно стягивая вниз мягкую ткань штанов вместе с бельем.       Макс улыбается и берет член в руку, размазывая выступившую смазку по головке, чем заслуживает еще один тихий стон. Каждый раз, как он опускается на колени, Габриэль не разочаровывает своей реакцией; все такой же отзывчивый на любую ласку, кусающий губы, отвлекая себя, дабы не кончить слишком рано.       Они никуда не торопятся, «Эйр Макс» никуда без них не улетит завтра с утра, а значит, Макс может позволить себе и подразниться; спускаясь рукой ниже, слегка проходясь по нежной коже, чем заслуживает руку в копне своих волос и вбирает щеки, поднимая взгляд на своего визави.       Габи смотрит на него, не отрываясь; рот чуть приоткрыт, карие глаза внимательно наблюдают за ним, а за бедра приходится даже чуть придерживать; он чувствует, как они дрожат, и ни одна победа, ни один поул не поднимали ему самооценку так, как это небольшое, но очень важное для него ощущение, что это он, а не кто-то другой, заставляет так реагировать молодого гонщика.       Макс чуть ускоряется, получая в награду тихий португальский мат и сжатую ладонь в волосах, и он бы улыбнулся, если бы не был так занят. Все его мысли куда-то ушли, испарились, все, чего ему хочется сейчас — увидеть, услышать и почувствовать, насколько его Габри хорошо, как он распадается на части от его рук и губ, как теряет контроль над своими мыслями, отдает ему всего себя.       — Макс… Макси, черт, я скоро… — он захлебывается очередным стоном, чуть подаваясь бедрами вперед; свободной рукой его крепко прижимают к стене и заглатывают еще сильнее, словно говоря: давай, родной, кончи для меня.       С особенно громким стоном Габи жмурится, чувствуя, как по всему телу проходит волна удовольствия, как Макс подается чуть назад, чтобы не пропустить ни капли, глотая все и напоследок посасывая чувствительную головку, как нехотя отстраняется и целует его в бедро, как отпускает руку, позволяя сползти по стенке вниз и отдышаться.       — Поздравляю с очками, родной, — хрипло смеется Макс, целуя его в макушку, и мягко гладит по волосам, пока тот приходит в себя.       — Спасибо, — он чуть улыбается, притягивая его к себе для еще одного поцелуя, чувствуя свой вкус на его губах. — Вот так я готов праздновать каждые свои очки.       — Предлагаешь мне вставать на колени каждые выходные?       — Может, не каждые… — Габи мечтательно улыбается и наконец-то открывает глаза, глядя на него. — Помочь тебе?       — Потом, — Макс фыркает и помогает встать своему визави, — когда отдышишься и будешь готов ко второму раунду.       — Второй… в смысле? — еще слегка затуманенный мозг Габриэля не до конца воспринимает смысл всех слов и позволяет ему лишь снять штаны с бельем, так и болтающиеся у щиколоток. — Макс!       Он падает на широкую грудь своего парня, утянутый на кровать, и смеется, тут же обнимая его за талию.       — А ты думал, мы закончили? — Макс игриво шлепает его по заднице. — И не надейся. Праздновать будем широко и тщательно.       — Ммм… я не против, — шепчет Габи, утягивая его в еще один поцелуй. — И какие же у нас планы?       — Шикарные, конечно же, — Макс широко улыбается. — Но они могут подождать еще минут десять… или двадцать…       — Или тридцать, — мягко хмыкает парень, устраиваясь на широкой груди поудобнее.       — Сколько угодно, милый.