Записи из дневника.

Сегодня мне повезло — все мои кости целы, и, не считая нескольких синяков, я весьма в порядке. Кормил он меня вполне сносно — не было протухших продуктов и дохлых крыс. На завтрак был горячий чай, на обед суп из чего-то непонятного — я такого раньше не видел. В нём плавало что-то отдалённо напоминающее свиное мясо, на вкус нормально и ладно. На ужин я получил кусочек хлеба и точно такой же суп, как и в обед. Еда была довольно сытной, желудок я набил до отвала впервые за долгое время.  Первую половину дня я спал и ждал вечера. Вставал с кровати только для того, чтобы дойти до ведра и испражниться. Его нужно было уже отчистить, из-за моего калла и мочи от него исходил омерзительный запах. Сам представь (обращение к дневнику), как пахнет из ведра, которое стоит тут уже почти месяц. Оно всё проржавело изнутри, гнило, и в железе стали появляться ямки, которые вскоре перерастут в дыры. Мне стоит попросить его сменить его, но, боюсь, что это выведет его из себя, и такой прекрасный день сменится моим персональным адом. Ближе к вечеру я начал расхаживать по своей небольшой комнате. Не помню, описывал я её или нет до этого, но слушай ещё раз: небольшая, серая, без окон, судя по всему — это подвал, в правом углу стоит железная кровать, какая стояла в психиатрической больнице, в которой я лежал больше года назад; в противоположном углу стоит то самое смердящее ведро, с потолка свисает лампа. От неё исходит тусклый жёлтый свет. Она периодически моргает, из-за чего у меня рябит в глазах и начинает болеть голова. Нет, не просто болеть — разрываться, будто он собственноручно вгрызся в мой мозг и отрывает от него по-маленькому кусочку. Боль меня сопровождает не меньше почти двух десятков лет, но последние полгода были самыми мучительными и приучили меня к терпению. Поэтому головная боль — лучшее, что я мог получить. Лучше так, чем терпеть неправильно сросшиеся кости, которые он ломал снова, чтобы срастить их правильно, выбитые зубы, его мразотные поцелуи и его во мне. Вечером, примерно в семь, точно не скажу, часов не имеется, дверь с ужаснейшим скрипом открылась. В комнату вошёл он, на его лице расползлась поганая улыбка, будто он задумал что-то невероятно безобразное. Оказалось, я ошибся. Он прошествовал до меня, остановился в паре миллиметрах и присел на корточки, вложил мои руки в свои и сказал так слащаво и мерзко, что аж захотелось отчистить желудок: «Милый, как ты себя чувствуешь?». А как себя может чувствовать человек, который вот уже полгода не видел солнца и других людей? «Отлично», — ответил я ему. Улыбка стала ещё шире. Он погладил меня по голове так нежно, что по телу прошлись мурашки. Что это? Очередная игра или изменения? На смену кнуту пришёл пряник? Я уже ничего не понимаю и, наверно, никогда не пойму, даже когда попаду на тот свет.  Он просидел возле меня еще около часа, позадавал мне абсурдные вопросы и ушёл. Что меня удивило, так это то, что он, уходя, забрал с собой и ведро. Всё это время с него не сходила эта приторно-рвотная улыбочка. Хотелось впиться в его лицо своими отросшими грязными ногтями, превратить его лицо в одно большое месиво, показать, как я чувствую себя всё это время. Но не могу. Силы давно покинули это тело, заставляя его держаться из последних сил. После его ухода я лёг спать, даже не представляя, что он может устроить завтра. Этот человек максимально непредсказуемый психопат, которого еще поискать надо.                                            ‎ Январь 1965 года