Записи из дневника.

Признан особенным пациентом. Болезнь: отклонение в развитии мозга. Способ лечения: медикаментозный. Эту запись в своём листке пациента я запомнил отлично. Вроде как, ещё было что-то наподобие «опасен для общества», но о ней я узнал только после того, как окончательно сошёл с ума и смог выйти из того ада. Недавно мне снова начали сниться сны о моём прошлом, проведённом в психиатрической лечебнице. Сны настолько реалистичны, что в них я ощущаю эту ужасную боль от уколов, отвратительный вкус лекарств и мерзкие голоса рабочих. Это был ад, а не лечение. Это был полнейший абсурд, бред сумасшедшего. В лечебницу меня положили через месяц после окончания сеанса с психотерапевтом, ибо матушка догадалась, что мне не помогли. Когда я услышал эту новость, я воспринял её как дар всевышнего, ведь это значило, что он даёт мне ещё один шанс излечиться, стать нормальным. Моей радости не было предела. Я отчётливо помню, как собирал всё самое необходимое, как представлял себе прекрасную жизнь после выхода из психиатрической больницы, как мечтательно я смотрел в окно автомобиля, ехавшего по пустому вечернему шоссе, я чувствовал себя тем самым подростком из какого-нибудь не очень знаменитого романа пресловутого зарубежного автора. Но все мои мечты разбились вдребезги, когда я увидел место, в которое меня заключат. Я помню как сегодня эти пошарпанные стены с местами обвалившейся штукатуркой, разбитые окна на верхних этажах и шум, исходящий откуда-то из глубины. Он был мерзким, ярким и пропитанным чем-то склизким. Меня заселили то ли в шестьдесят девятую, то ли в шестьдесят шестую палату. Внутри больница ничем не отличалась от того, что я увидел снаружи. Я помню это хорошо, я буду помнить это до конца своей ничтожной жизни. В палате я лежал совершенно один, но я точно видел, что она предназначена для троих человек. Помню эту скрипучую кровать, на похожей я сплю сейчас, помню неаккуратно покрашенные стены какого-то мерзотного оттенка серо-голубого цвета. Мои мечты разрушались, стоило мне увидеть это здание, больше похожее на дом с привидениями. Но раскололо меня окончательно одиночество. Оно поглощало меня, выедало изнутри, оставляя от меня только бездушную оболочку. Белые стены, белый пол из пошарпанной и какой-то склизкой плитки, будто его ни разу не мыли; потолок с серыми пятнами от влажности — всё это напоминало какой-то фильм ужасов. Я часто находил тараканов в своей кровати и на своём обеденном столе. Моим спасением был лечащий врач, он навещал меня, разговаривал со мной и понимал меня. Кристиан — было выведено красивым каллиграфическим почерком на его бейдже. Он говорил, что считает меня умней обычного среднестатистического человека, что я нормальный, а всё, что со мной делают, от чего лечат — полный абсурд. Он сам был таким. Я не был глуп, понимал, что об этом не стоит разглашать, держал свой рот на замке. Я ладил только с ним. Медсестры, а уж тем более медбраты, воротили от меня носом. Я был у них как кость в горле. Оно и понятно, зная, из-за чего я тут нахожусь. Было неприятно, но терпимо, ведь у меня был Кристиан. Серые дни украсились, преобразились из пучины уколов, таблеток, капельниц и промывания мозгов в более тёплые, с хорошим собеседником. Вспоминая эти дни, я печалюсь, ведь привязаться к нему было роковой ошибкой, дать страсти волю, позабыть обет, данный матери. Не стоит труда догадаться, что именно он и запер меня в этом злосчастном месте, ставшем для меня клеткой, под названием «дом». Не хочется называть его так, но другое слово мне просто не приходит в голову. Он был для меня раем, мечтой, которую Бог решил дать мне как подарок. Жаль, что на самом деле это стало моим наказанием, моим проклятьем. Каждый день он задерживался у меня, угощал сладким, узнавал, подчёркивал мои положительные качества. Влюбил, привязывая крепкой, стальной нитью к себе, помогая и убивая одновременно. Я чувствовал, будто расцветаю, в моей душе латалась дыра под названием «одиночество», распускались цветы, обнажали свои крылья бабочки, только вылупившиеся из кокона. Это было беззаботное юнешство, которое, увы, никогда не вернуть. Я отчётливо помню момент, когда меж нами пробежала та самая искра, расставившая все точки над i. Мы поцеловались. Это было незабываемо. Знаешь, ощущения в сотни раз приятней всех тех поцелуев, что были до, я как бы будто заново родился. Тёплые губы, искриней блеск в глазах, розовые щёки — сейчас были отребутом ни того молодого специалиста, влюбившегося в своего пациента, а поехавшего психопата, одержимого его телом. Много лет назад он был так красив и искренен, что я не мог остановиться, целовал и целовал его губы, обнимал его тело, гладил по голове, шептал нежные до мурашек слова. Казалось бы, всё налаживается, но больница держала своими оковами так крепко, что казалось выхода просто не существует. Ежедневные мучения в виде капельниц с дозой чего-то непонятного, клонящего в состояние психоза; уколов, вводящих в тело так медленно, что казалось весь мир успел три раза вымреть. Сеансы с психотерапевтом были самыми невыносимыми. Они почти ничем не отличались от того, что я уже проходил, единственным различием было то, как сам врач подходил к своей работе. Он был безразличен, будто бы его заставили, не он выбирал сидеть здесь и капать кому-то на мозги. Морщины на его старом лице всегда неприятно образовывали складки при любой эмоции. После встречи с ним, в палате, обнимаясь и целуясь с Кристианом, я рассказывал ему то, как противны мне были все действия психотерапевта. Он лишь ласково гладил меня, говорил, что всё это нужно перетерпеть, принять как должное, ибо другого выхода не существует — только стена или пропасть в бездну. Суть человеческая заключается в том, чтобы вечно что-то терпеть и чего-то хотеть. Господь создал нас такими, и мы должны быть благодарны. Сила добра и любви крепко переплетается с силой корысти и злобы. Она создавала симбиоз; две равнодействующие силы, одинаково давящие, заставляющий разрываться меж отчаянием и жизнелюбием. Я внушал себе это, повторял каждый раз, пытался укоренить себе это в голову. Но сейчас я понимаю, насколько был не прав. Господь всего лишь дарует жизнь, а дальше человек сам управляет ею. Ничто и никто не зависит от него, заповеди божьи были созданы для контроля и манипуляции чужого рассудка. Но отчаянная вера была со мной до последнего, испепелившись совсем недавно. Каждые выходные, оставаясь наедине с собой, в совершенном одиночестве, я сходил с ума. Даже сейчас, спустя большое количество времени, не могу излечиться от всех последствий тех дней. В приступы безудержного гнева или сумасшествия я вырывал свои волосы, они клоками лежали на моих ладонях. Иногда я бился головой об стену, наверно, это вышибло все остатки моих мозгов. Когда Кристиан приходил ко мне в понедельник, он всегда приносил несколько леденцов. Они полюбились мне, стали знаком того, что наша разлука подошла к концу и впереди целых пять дней вместе. Он лелеял меня, оберегал так, будто я главное сокровище на всей земле. Он всегда приходил за час до начала работы ради меня, а потом уходил, иногда забегая ко мне. Этот рутинный понедельник был для меня блаженством после бесконечных двух дней выходных. А после, в глубокой ночи, он снова приходил ко мне. Я множество раз его ругал, говорил, что он не должен жертвовать своим сном и свободным временем ради меня. А он улыбался так, что даже сейчас, вспоминая, щёки румянятся, а внизу живота всё сжимается. Эта была его самая добрая и нежная улыбка. Я, безусловно, как самый настоящий подлец, был невероятно рад, что он плюёт на себя ради меня, но вслух этого никогда не говорил, деря себе душу. Январь 1965.