Лисья нора

Три дня. Семьдесят два часа, которые ползли с вязкой, натужной медленностью проклятия, наложенного на самого себя. Воздух в Хогвартсе, обычно насыщенный щекочущим нос ожиданием и шепотом заклинаний, казалось, сгустился, превратившись в тяжёлую, безвкусную похлёбку из невысказанных слов и укромных взглядов. Время двигалось ужасно медленно, и каждая прожитая минута насыщалась тревожными мыслями о недавно пережитом прошлом, сконфуженном настоящем и совершенно не ясном будущем. Это сводило с ума. Для Северуса Снейпа этот период стал мучительной отсрочкой перед неминуемой битвой. Каждый удар сердца отдавался глухой болью в его обожжённой ладони — постоянное напоминание о той стычке в кладовой. Он не находил себе места, а его мысли, обычно такие острые и ясные, теперь метались по замкнутому кругу, снова и снова натыкаясь на неразрешимую загадку по имени Дарья Ланская. События последних суток проносились на изнанке сознания разорванными фрагментами, складывающимися в дешёвый фильм ужасов, но такими яркими и едкими, что могли бы выжечь след на внутренней стороне черепа. Он чувствовал их на языке — привкус гари и горечи, оставшийся после взрыва её магии. Вот он стоит в кабинете Дамблдора, пахнущем приторной лимонной отдушкой леденцов и пылью старых книг, и тот смотрит на него пронзительным взглядом поверх очков-половинок. Маг что-то говорит, но слова его неразличимы для Снейпа, они сливаются в расплывчатый, душный поток очередных "пожалуйста" и "прошу". Снейп горько усмехнулся, вспомнив эту абсолютно немую, но до боли громкую сцену. Всегда "пожалуйста" и никогда "спасибо". В этом и заключалась вся его жизнь: если служить, то из тени; если требовать, то молчанием; если быть, то всегда кем-то, кроме самого себя. Он был мастером зелий, шпионом, призраком, но никогда — просто человеком, имеющим право на усталость. Картинка в его голове сменилась. Кабинет Дамблдора потемнел и вытянулся, превращаясь в подземелья. Воздух стал густым и спёртым, пахнущим волчьей ягодой и озоном. Вот он собственной рукой открывает тяжёлую дверь в кладовую, пропуская хрупкую фигуру Ланской вперёд. Спина её, как всегда, выпрямлена, напряжена, как натянутая струна. Походка её медленная, почти хозяйская. Огненные волосы ровным срезом ложатся чуть выше сильных плеч. Он снова почувствовал, как сжимаются его собственные мышцы, готовясь к бою. Вот её маленькая ладонь задевает прозрачную тару, и с тонких пальцев срывается проклятая фиолетовая вспышка. Щёлкает невидимый курок. Вот он резко хватает её за локоть, прижимает к стене, и слышит её прерывистый, яростный вздох. Свои пальцы, впивающиеся в её руку. И затем — ослепительную, жгучую боль, что прожигает его насквозь... — Хватит! — выкрикнул Снейп, стоя посреди собственного кабинета, и встряхнулся, пытаясь прервать наваждение. Голос прозвучал хрипло и непривычно громко в пустой комнате. Он провёл рукой по лицу, ощущая на лбу холодную испарину. Ему нужно было взять себя в руки. Но как заткнуть эту дыру в памяти, из которой сочились её глаза, полные не страха, а вызывающей, победоносной ярости? Он не знал. Не знал так же, как и то, сколько он ещё сможет сохранять спокойствие в этом водовороте интриг и собственных демонов. Впрочем, Дарья, несмотря на то, что Снейп видел её победительницей, себя таковой не чувствовала. Она сидела в своей гостевой комнате, утопающей в мягком свете ламп и укутанной тёплыми пледами, но её внутреннее состояние слишком контрастировало с этим уютом, отдаваясь в висках колючим эхом беспокойства. Она проиграла. Не ему — себе. Позволила страху и ярости взять верх над разумом. Позволила ему увидеть это. — Сорвалась, — беззвучно выдохнула она, вжимаясь в спинку кресла. — Испугалась и рефлекторно попыталась укусить. Как дикий зверь в клетке, а не как маг, контролирующий свою силу. Она зажмурилась, и перед глазами снова встало его лицо, искажённое не просто гневом, а холодным, обезличенным триумфом охотника, нашедшего слабость. — А если бы это была провокация? — прошептала одними губами рыжая ведьма, вцепившись пальцами в рукава своего халата. — Если он хотел увидеть, как я взорвусь? Чтобы изучить реакцию? Несдержанная, предсказуемая идиотка... Она почти инстинктивно обняла себя за плечи, и её ладони легли точно на те места, где под тканью скрывались её метки. Она погладила кожу сквозь ткань, словно пытаясь успокоить дремлющую в них бурю, убаюкать стыд и раздражение. Её самый драгоценный дар и самое тяжёлое бремя. Сегодня оно защитило её, но ценой того, что выставило её душу напоказ. И этот взгляд — аналитический, голодный до чужих секретов — она чувствовала на своей коже до сих пор. Часы пробили одиннадцать. Звук этот раздался в обеих комнатах одновременно и был похож не на мелодичный бой, а на одинокий, оглушительный удар гонга, призывающий к оружию. В своей комнате Ланская вздрогнула, словно от толчка. Она подняла глаза на циферблат, словно проверяя, не ослышалась ли, глубоко и шумно выдохнула, сбрасывая с плеч уютный плед. Тепло мгновенно уступило место липкому холоду предчувствия. В своём кабинете Снейп замер на мгновение, прислушиваясь к эху, затихающему в каменных стенах. Его пальцы непроизвольно сжались. — Пора... — глухо, больше для себя, чем для кого-либо ещё, произнёс он, и его сжатый кулак с силой опустился на стол. Стеклянная чернильница подпрыгнула, оставляя на дереве кляксу, похожую на паука. — Пора... — громко, но как-то обречённо приказала сама себе она, взъерошивая волосы руками. Северус двинулся к запасному шкафу, где хранилось всё для полевых вылазок. Его движения были выверены и лишены суеты. Сначала он достал и надел поверх мантии просмоленный плащ из плотной, непродуваемой ткани, наглухо застёгивающийся у горла. Затем приступил к наполнению внутренних карманов. В правый, просторный карман у груди последовательно легли флаконы в прочных кожаных гнёздах: универсальный антидот его собственного приготовления, кровоостанавливающий эликсир, стимулятор для экстренных случаев и мощное снотворное — на случай, если придётся усмирять не только чудовищ, но и напарницу. В левый, попросторнее, он уложил свёрток с базовыми ингредиентами для полевого зельеварения: сушёную пуповёртку, порошок рога улирта, связку мандрагоровых волокон для перевязки и несколько угольных таблеток для экстренной фильтрации воды. К поясу он пристегнул два компактных чехла. В одном лежала его основная палочка из черного дерева, в другом — тонкий складной нож с рукоятью из кости, лезвие которого легко бы разрезало побеги или что похуже. Последним, уже у выхода, он схватил прочную сумку-кошель с расширенным дном, куда на всякий случай бросил пустые склянки, пинцеты и прочий инструментарий для сбора ингредиентов. Он был готов не к прогулке, а к операции на враждебной территории. Шаги его были бесшумными, его чёрный силуэт растворялся в более тёмных тенях спящего замка. Никто бы и не догадался о его присутствии, настолько скрытно он передвигался. Это было больше, чем просто привычка — его вторая натура, та самая, что позволяла ему десятилетиями играть роль в тени, и в ней он чувствовал себя единственно верной версией себя. Величественная арка ворот грозно нависала в ночном сумраке, оберегая своих обитателей. Северус встал у её подножия, оперевшись спиной на холодный каменный свод и сложив руки на груди в привычном жесте отстранения. Глаза его, привыкшие к полумраку подземелий, впивались в почти что непроглядную тьму Запретного леса изучающим, оценивающим взглядом. Вдруг краем глаза, почти на уровне инстинкта, он уловил движение в стороне. Тени у стены сгустились и отделились, приняв человеческую форму. Стоявшую напротив него молодую женщину он не узнал бы, если бы не одно... неуловимое, но безошибочно знакомое ощущение присутствия, исходящее от неё. Изначально он увидел лишь угрозу. Облегающий костюм из матовой кожи не скрывал, а подчёркивал смертоносную грацию её фигуры, обрисовывая каждую линию, как ножны обрисовывают клинок. Каждое движение её было экономным и точным, обещающим не объятия, а молниеносную атаку. Свободный тёмный капюшон отбрасывал глубокую тень на её лицо, но в этом мраке вспыхивали два холодных осколка льда — её глаза, лишённые всякой игривости. Хлёсткий, вызывающий стук её обычных каблуков сменился тяжёлой, почти мужской поступью грубых ботинок, и этот контраст между изощрённой женственностью линий и грубой функциональностью экипировки был настолько диссонирующим, что считывался подсознанием как высшая форма опасности. Из раздумий его вывел ехидный, немного даже высокомерный голос, доносящийся из-под капюшона: — Челюсть с плитки не забудьте поднять, профессор. А то ещё споткнётесь, прежде чем мы дойдём до настоящей опасности. Снейп медленно перевёл на неё взгляд, ни один мускул не дрогнул на его лице. — Не тревожьтесь о моей челюсти, Ланская, — его голос прозвучал низко и ровно, без тени насмешки, лишь с холодным презрением. — Лучше позаботьтесь о собственной шее. И проверьте, туго ли затянуты шнурки на ваших... эффектных ботинках. В лесу никто не оценит ваш новый костюм, кроме, возможно, акромантулов. Им нравятся блестящие вещицы, которые хрустят на зубах. Он оттолкнулся от стены, и его тень накрыла её. — А поскольку ваша безопасность сейчас, хоть и против моей воли, входит в круг моих обязанностей, я буду вынужден их отбивать. Что крайне неэффективно и отвлекает от основной задачи. Так что постарайтесь не стать обузой. Или, если настаиваете на роли приманки, предупредите заранее — я возьму сачок побольше. Дарья театрально нахмурилась и надула губы в попытке изобразить уязвлённый вид, но не выдержав даже двух секунд, тут же звонко рассмеялась, запрокидывая голову. Капюшон неаккуратно сползл с её головы, открывая лицо и волосы, что в темноте казались неестественно ярким пятном. — Приманкой? — она фыркнула. — Приманки не стреляют в ответ, Северус. А я... я всегда стреляю. И, между прочим, никогда не промахиваюсь. — Тогда уже наконец успокойтесь и постарайтесь по возможности не совать нос туда, куда не следует, — Снейп саркастически выгнул бровь. — в лесу нет табличек с подписями для неразумных. Северус сделал чёткий, почти военный шаг вперёд, отсекая возможность дальнейшей перепалки, но не поворачиваясь спиной к Дарье. Старая привычка, сросшаяся с кожей: никогда не показывать спину потенциальному противнику. Дарья, в свою очередь, громко цокнула языком и закатила глаза, но продолжать не стала, и, накинув капюшон обратно на голову, двинулась вслед за мужчиной, точно тень, которую невозможно отбросить. Они шли молча, больше не обмениваясь колкостями и даже не удостаивая друг друга взглядом. Тишину нарушал только дуэт их шагов — его бесшумное скольжение и её тяжёлое, упругое постукивание по мокрой земле, да одинокое хлюпанье почти уже растаявшего грязного снега под их подошвами. Волшебники держались друг от друга на расстоянии вытянутой руки, как два магнита, обращённые друг к другу одноимёнными полюсами. И с каждым новым шагом вглубь наступающей тьмы это расстояние наэлектризовывалось и сжималось, становясь не физической величиной, а мерой их общего, вынужденного ожидания. Дыхание у обоих было почти не слышное, сдавленное, словно даже самый маленький глоток воздуха сейчас мог запросто сломать эту густую пелену разгоравшегося накала. Они шли, как на эшафот — медленно, почти церемониально, не опуская головы, но внутри у каждого разверзлась своя собственная, огромная чёрная дыра, ноющая и бесконечно мучительная. Перед глазами вздымалась угрюмая кромка высоких сосен. Запретный лес никогда не выглядел приветливо; даже спящий при дневном свете, он всегда напоминал о неведомых опасностях, что затаились глубоко внутри. Естественная красота дикой природы была просто иллюзией, маскированной под внешнюю безобидность. Сейчас же последний флёр добродушия окончательно рухнул, обнажая истинное, угрожающее, совершенно безразличное естество этого места. В лунном свете деревья казались безжизненными, отлитыми из чёрного обсидиана. Колючие ветки сплетались в единый, неестественно тихий, зубастый узор, сквозь который невозможно было разглядеть даже контуров собственных рук. Ветер, проносившийся сквозь стволы, уже не пел и не выл, а только боязливо шептался с пустотой, словно предупреждая о вторжении незваных гостей. Снейп и Ланская остановились, как по команде, прямо на границе, где ухоженная трава газона сменялась спутанными корнями и гнилой листвой. Воздух здесь был другим — густым, влажным и отдававшим холодом вечной тени. — Теперь... серьёзно. И без фокусов, — прошипел Снейп, и его голос впервые за вечер звучал без привычной язвительности, лишь с плохо скрываемым напряжением. Он нервно сглотнул, и этот звук был слишком громким в звенящей тишине. Дарья сделала глубокий вдох, будто пробуя на вкус этот тяжёлый воздух, и медленно выдохнула, выпуская облачко пара в холодную ночь. Она многозначительно кивнула, и её взгляд, встретившийся с его взглядом на мгновение, был лишён насмешки. Только холод. Только концентрация. — Без фокусов, — тихо, почти ритуально, подтвердила она. — Только то, что необходимо. И они двинулись внутрь. Лес поглотил их, растворив в своём бесконечном, зловещем пейзаже. Приходилось то и дело смотреть под ноги, чтобы не наткнуться на коварно лежавшую сухую ветку, чей хруст прозвучал бы в тишине как выстрел, или на запрятанный толстый корень, так и норовящий схватить и опрокинуть. Каждый их шаг отдавался глухим стуком в давившей со всех сторон тишине, и казалось, будто они вдвоём были единственным надоедливым источником звука во всей этой обители страха, и оттого их присутствие становилось кричаще очевидным для всего, что притаилось в темноте. На кончиках их волшебных палочек теплились крохотные белые огни, больше похожие на испуганных светлячков в бездонном чёрном море. Они не столько освещали дорогу, сколько подчёркивали непроглядную тьму вокруг, выхватывая из неё на мгновение то скрюченный сук, то бледный гриб-навозник, то пустые глазницы сгнившего пня. Свет был слабым, неестественным, и от этого казалось, будто сама магия здесь выдыхается, с трудом пробиваясь сквозь чащу. Вдруг свет их палочек выхватил из темноты нечто хрупкое и совершенное: тоненькую полоску изящной сероватой сети, мерцавшей тысячами таких же аккуратных, смертоносных нитей. Паутина. Она тянулась по мощным ветвям, протягиваясь от одного величавого ствола к другому и свисая к земле глухой, застывшей мелодией, сотканной из чистого инстинкта. — Здесь... — прошептала Дарья, и её шёпот прозвучал как щелчок замка, открывающего дверь в самое сердце опасности. Она замерла, затаив дыхание, её взгляд скользил по причудливому узору, выискивая то, что им было нужно. В тишине, ставшей вдруг звенящей, был слышен лишь едва уловимый, шелестящий звук, исходящий от паутины. Дарья опустила взгляд и узрела, как множество крошечных лапок перебирают по шёлковым струнам. Молодой, ещё совсем маленький акромантул полз по паутине с неловкой, но уже пугающе быстрой грацией. Его чёрные, совершенно пустые глазки-бусины слепо отражали свет их палочек, а редкий пушок на тёмном брюхе придавал ему не игрушечный, а скорее, жутковато-трогательный вид несовершенного монстра. Он время от времени клацал неокрепшим жвалом, и даже этот слабый звук отчётливо щёлкал по нервам, словно камешек по стеклу. — Я держу... — выдавил Снейп, и его фраза прозвучала прерывисто, будто вырываясь сквозь спазм в горле. Он чувствовал, как к горлу подкатывает густой, кислый ком тошноты, а ладони становятся ледяными и влажными. — Вы будете... забирать ингредиент. — Конечно! — сладко и громко ответила Дарья, бросая на него быстрый, насмешливый взгляд. — Вся грязная работа на мне. Хоть где-то вы сможете сохранить иллюзию... стерильной неприкосновенности. Снейп нервно поджал губы, и во взгляде его начала закипать ледяная злость. Только он не мог понять, на кого: на Дарью — за то, как она находила новые поводы для укола, или на себя — за то, что ему на эти уколы было не всё равно. Он привык к яду — своему и чужому. Но её слова падали куда-то глубже, в те самые места, где он всё ещё был тем мальчиком из Слизерина, которого дразнили за грязные волосы и дешёвые мантии. Это осознание обожгло его больнее, чем её магия. Он резко отвёл взгляд, сосредоточившись на отвратительном существе перед ними, лишь бы не видеть её торжествующего лица. — Ланская, — его голос прозвучал тихо, но с такой концентрацией ненависти, что, казалось, воздух вокруг покрылся инеем, — если вы не замолчите в ближайшую секунду, я оставлю этого... детёныша... вам на память. В виде изящной броши. Он взмахнул палочкой, и несколько тонких, упругих нитей тут же выплеснулись во мрак, словно щупальца из самого воздуха, светясь холодными серебряными отблесками. Они плавно обвили тельце паука и, резко схлопнувшись, впились в хитиновый панцирь, сковывая его в неестественной, жёсткой позе. Акромантул тут же рассвирепел, зашипел, заскрежетал жвалами, пытаясь вырваться из цепких объятий зачарованной верёвки, но магия была сильнее животной ярости. Дарья, не теряя ни секунды, скользнула рукой к бедру, где на тонких ремнях болтался небольшой кожаный чехол. В её пальцах блеснуло короткое, отточенное лезвие с матовым отливом, будто вобравшее в себя весь скудный свет леса. Ведьма сделала короткий, решительный шаг вперёд, её тень накрыла бьющееся существо. Один точный удар — и остриё вошло в хитин со влажным, хрустящим звуком. Из разрезанной головы, точно в том месте, где должен был быть глаз, хлынула прозрачная, вязкая жидкость. Акромантул взвыл, пронзительно и не по-детски, выгибаясь в судорогах, но это уже была агония. Дарья, не моргнув и глазом, провернула лезвие, словно отпирая потайной замок. Среди истерзанной плоти обнажился небольшой кожистый мешочек, туго налитый и мерцающий изнутри тусклым перламутром. Последний, чёткий надрез — и слёзная железа, тёплая и пульсирующая, была отделена от тела и брошена в маленькую, герметично закрывающуюся коробочку из тёмного дерева. Щелчок кнопки прозвучал как финальный аккорд. Ланская тут же резко отвернулась, словно отшатываясь не от замученного существа, а от собственной холодной решимости. Теперь, когда адреналин схлынул и манипуляция была завершена, её рука — та самая, что секунду назад была твёрдой, как сталь, — предательски задрожала, заставляя лезвие ножа звякнуть о металлическую пряжку на её поясе. Вдруг Снейп, не глядя на неё и не произнося ни слова, коротко тряхнул палочкой. Несколько ослепительно-белых искр, горящих тихой, сконцентрированной яростью, выстрелили прямо в израненного паука. Раздался короткий, сухой хлопок. Тот больше не верещал. На его месте остался лишь маленький, дымящийся уголёк, пахнущий горелой хитиновой пылью и окончанием. Он избавил её от необходимости добивать. И от необходимости благодарить. Дарья молча, почти швырнув, сунула коробку в руки Северусу, будто пытаясь избавиться не только от неё, но и от самого липкого, противного воспоминания о том, что произошло минуту назад. Её пальцы на мгновение коснулись его ладони, холодные и цепкие, и она тут же отдёрнула руку, словно обожглась. — Давайте без истерик, Ланская, — сквозь зубы бросил он, ощущая на коже призрачное прикосновение и непрошеную дрожь, пробежавшую по её руке. — На вас смотреть тошно. Вы сами настояли на этой бойне. Снейп резко развернулся, отсекая её взгляд, закинул сумку на согнутое колено и слегка склонился над ней, спиной к ней, уже не боясь, но выстраивая привычный барьер. Он принялся усердно ковыряться внутри, с грохотом переставляя склянки, пытаясь освободить немного пространства для коробки с ингредиентом. Каждое его движение было отточенным и яростным, будто он мог физически упрятать туда своё раздражение и её дрожь, закупорить и забыть. Дарья зажмурилась и устало запрокинула голову, потирая затёкшие от напряжения мышцы шеи. Когда же она открыла глаза, скользнув взглядом по темноте между ветвей, из её груди вырвался резкий, почти свистящий выдох, полный такого леденящего осознания, что Снейп инстинктивно дёрнулся. — Пиздец, — сухо произнесла она на русском, и это короткое, рубленое слово на родном языке повисло в воздухе тяжелее любого заклинания. — Ланская, избавьте меня, пожалуйста, от ваших непонятных диалектов, — пробормотал, не отрываясь от своего занятия, Северус, — у меня скоро голова от вас треснет. — Это не просто диалект, Северус, — она произнесла это слишком спокойно, так, словно сидела на чайной церемонии, но всё её тело замерло в готовности к бою. — Пиздец — это когда дела идут плохо. А наши с вами дела сейчас плохи, как никогда. Снейп наконец оторвал взгляд от сумки, раздражённо поднял голову, и его пальцы сами собой разжались. Сумка с глухим стуком упала на землю. Над ними, полностью скрывая кроны деревьев, клубился живой, шевелящийся полог из тел. Десятки, сотни акромантулов. Их брюха, раздутые и блестящие, образовывали жуткий звёздный свод. Их восьмиугольные глаза, пустые и бездушные, были устремлены вниз. Они свешивались с паутины, покрывали стволы, медленно, неумолимо опускаясь вниз на тонких, прочных нитях. Тишину разрывало их коллективное, сухое шипение, похожее на шелест переворачиваемых страниц в библиотеке смерти. Они оказались в самом центре логова. — М-да, — вымученно, почти на выдохе, произнёс Северус. В его голосе не было ни страха, ни ярости; звучало тяжёлое, безрадостное принятие неизбежного. — Дела... действительно плохи. Акромантулы яростной волной рванули в их сторону. Громкий выкрик Снейпа рассёк угрожающее шипение, и он, выхватив волшебную палочку, послал вверх огненный шар, похожий на пасть дракона. Он прочертил в темноте ослепительную траекторию и взорвался в самой гуще существ, испепеляя нескольких пауков спереди. Треск лопающихся хитиновых панцирей, вонь горелой плоти и яростный рёв пламени. На секунду воцарился хаос, и в его свете мелькнуло бледное, искажённое холодной яростью лицо зельевара. Почти в ту же секунду, словно второе действующее лицо в этом смертельном балете, Дарья приняла боевую стойку. Метки на её плечах отразились жидким золотом, и по её телу пробежала судорога сдерживаемой мощи. Она оттолкнулась от земли с неестественной силой, и в прыжке её тело вытянулось в стремительную линию. Её правая рука, окружённая сияющим ореолом чистой энергии, описала в воздухе короткую, разрушительную дугу. Сокрушительная волна невидимой силы смяла и отшвырнула в темноту ещё нескольких акромантулов, с грохотом ломая ветки на своём пути. Их ярость лишь на миг проредила ряды тварей, но на смену павшим из тьмы выползали новые — более крупные, с размахом лап в несколько футов. Один из гигантов, извергая из жвал ядовитую пену, ринулся на Снейпа сбоку. Время для Снейпа замедлилось. Он сделал резкий выпад навстречу атакующему пауку, уклоняясь под смертоносную дугу клешни буквально на волосок. Вращаясь на пятке, он оказался у самого брюха чудовища. — Диффиндо! — его голос прозвучал ледяным шипением. Серебряная нить заклинания не рассекла воздух, а вонзилась в тело твари, в едва заметную впадину у основания лапы. Раздался оглушительный хруст. Лапа чудовища, отсечённая с хирургической точностью, отлетела в сторону. Акромантул, потеряв равновесие, со скрежетом рухнул на землю, заливая её жёлтой, вонючей кровью. А в это время Дарья, окружённая тремя меньшими пауками, использовала иную тактику. Она не атаковала, а заставляла их биться друг о друга. Когда первый акромантул прыгнул на неё, она отпрянула и сделала глубокий присед, пропуская его над головой. Чудовище, не успев сгруппироваться, врезалось во второго, и оба, спутавшись в клубок лап и агрессии, покатились по земле. Третий, пытаясь укусить её сзади, встретил развернувшуюся на сто восемьдесят градусов стойку и её ладонь, сложенную в причудливый жест. Из центра ладони вырвался сконцентрированный импульс, похожий на удар молота из чистого света. Он буквально расплющил головогрудь паука, оставив от неё лишь дымящиеся ошмётки. Заклятия продолжали сверкать во тьме, как отчаянные фейерверки. Со всех сторон доносились отзвуки глухих ударов, скрежета хелицер, визгов боли акромантулов и сбитого, хриплого дыхания Северуса и Дарьи. Они тонули в этом омуте одичавшего бешенства и первобытного страха. Разум отказался работать, предоставив тело во власть одного-единственного, выжженного в подкорке инстинкта самосохранения. Дарья сильным, но уже запоздалым движением отбросила ещё нескольких пауков и глотнула воздух с такой неистовой жаждой, будто кислород был готов вот-вот закончиться. Воздух обжёг лёгкие, не принося облегчения. Горло закололо, глаза намокли от рефлекторных слёз, мышцы дёргались от нахлынувшего адреналина. Силы покидали её, уплывая вместе с последними проблесками ясности в сознании. Их было слишком много. И тут Северус, на мгновение ослеплённый болью в раненом плече, замешкавшись, не успел вовремя отскочить. Огромная, как корабельное весло, лапа акромантула врезалась ему в грудь, выпустив из лёгких весь воздух с глухим стоном, и отшвырнула на несколько футов назад, как тряпичную куклу. Он покатился по склону, беспомощно цепляясь за корни, и с грохотом рухнул навзничь, ударившись затылком о притаившийся камень. Сознание помутнело, в висках застучали молоты. Движения его замедлились, став спутанными и лишёнными концентрации. Волшебная палочка выскользнула из ослабевших пальцев и затерялась в зарослях мха. Он лежал, не в силах пошевелиться, отрешённо глядя в бездушные фасеточные глаза смерти. Ланская, ударив заклятием очередного паука, ощутила ледяную пустоту за спиной там, где секунду назад была её защита. Она обернулась — и ужас, холодный и тошнотворный, сжал её горло. Огромный монстр, только что отшвырнувший Северуса, навис над его безвольным телом. Слюна, смешанная с ядом, капала с его хелицер на землю по бокам от головы Снейпа. Чудовище угрожающе зарычало, обнажая жвала, готовясь произвести свою последнюю атаку, ставшую бы для зельевара роковой. Осознание опасности пронзило разум, сожгло все мысли, оставив лишь чистый, невыносимый импульс к действию. Времени не было. И в этот распадающийся на атомы миг ею двигало нечто, не имевшее имени. Что-то глубинное, дикое, дремавшее в самой сердцевине её бесшабашной души, прорвалось наружу, сметая все границы и условности ради того, чья жизнь сейчас оказалась дороже собственной. Дарья взметнула руки к небу, и казалось, она пыталась схватить саму тьму и разорвать её. Из её горла вырвался свирепый, первобытный рёв, в котором было отчаяние всей её крови. — ЯВЬ! И мир взорвался. Это была слепота. Яркая, всепоглощающая белизна, выжегшая тени, выжегшая цвет, выжегшая само пространство. Она поглотила чащу, превращая её в чистый лист. Воздух вздыбился ударной волной, которая была чистым отрицанием, магическим вакуумом, вминающим реальность в себя. А потом наступила тишина. Абсолютная. Северус открыл глаза. Веки были тяжёлыми, словно свинцовыми, а в глазах саднило, будто в них насыпали песка. Сознание возвращалось к нему обрывками: удар, падение, беспомощность... и затем всепоглощающая белизна. Когда же зрение окончательно сфокусировалось, его поглотил немой шок. Дарья стояла поодаль, едва держась на дрожащих ногах, её фигура казалась неестественно хрупкой на фоне апокалипсиса, который она же и вызвала. Вокруг неё, будто только что произошло рождение и мгновенная смерть новой звезды, простиралась картина тотального уничтожения. Земля была голой, спёкшейся в чёрное стекло, выжженной до самого основания. От стаи акромантулов не осталось и следа. Все они обратились в плотный, едкий пепел, медленно клубившийся в застывшем воздухе, словно похоронный саван. Стволы деревьев обуглились, почернели, застыв в немых, укоряющих позах, простирая к ней свои обгоревшие ветви. Дарья в последний раз медленно перевела на него взгляд. В её глазах отразилась всепоглощающая усталость. Она попыталась улыбнуться, и улыбка эта вышла нервная, натянутая, тёплая и беззащитная, с горьким внутренним покоем. И вдруг в её голубых глазах что-то помутнело. Свет в них погас, взгляд стал пустым и остекленевшим. Её веки медленно сомкнулись, и Дарья, словно подкошенная, беззвучно и мягко осела на землю. Её тело бессильно распласталось на выжженной земле, став ещё одним тёмным пятном на фоне всеобщего пепла. И больше она не шевелилась. Северус приподнялся на локтях. Острая боль в груди и раскалённая игла в затылке кричали о том, чтобы он остался лежать, но что-то иное, более сильное, заставляло его двигаться. Он рвано выдохнул и, преодолевая головокружение, почти ползком начал приближаться к тёмному силуэту, лежавшему неподвижно среди пепла. Расстояние в несколько футов показалось ему бесконечным. Каждый его мускул, каждая кость протестовали, но он полз, оставляя на чёрной земле борозду, как раненое животное. — Ланская... — его голос прозвучал слабо, сипло, почти жалобно, сорвавшись на шепот. Этот звук был чужим, он не принадлежал тому Северусу Снейпу, каким он знал себя всю жизнь. Но она ничего не отвечала. Её молчание было гуще и тяжелее всей окружающей их тишины. — Ланская! — он позвал громче, подползая ближе, и в его голосе, сорвавшемся на хрип, зазвучал неподдельный, дикий надрыв. В этом крике был ужас перед той бездонной пустотой, которая вдруг разверзлась между ними, пока он полз по этой проклятой земле. Её лицо было совершенно бесстрастным, как у мраморной статуи, не выражая ни боли, ни малейшего напряжения. Дарья будто просто уснула, слишком глубоко и слишком тихо, отдавшись покою, граничащему с небытием. На её теле, тщательно осмотренном его цепким, привыкшим к ранам взглядом, не было ни синяков, ни ран, ни даже ссадин. И это безупречное, нетронутое физическое совершенство пугало куда сильнее любого увечья, потому что кровотечение можно остановить, яд — обезвредить, перелом — зафиксировать. Здесь же нечего было лечить. Здесь можно было только ждать. И это ожидание было невыносимым. Северус нервно сглотнул, чувствуя, как холодная, липкая волна паники поднимается из глубины его существа, грозя смыть все остатки самообладания. Его пальцы, внезапно ставшие неуклюжими и тяжёлыми, легли на её шею в том месте, где должна пролегать сонная артерия. Вялый, совсем слабенький ток крови отдавался в его подушечках крошечным, угасающим стуком, робким эхом жизни. Она была жива. Пока что. — Чёрт... — прошипел Северус, и в этом слове был не привычный цинизм, а сдавленная ярость на неё, на себя, на всю эту безысходную ситуацию. Его пальцы впились в её плечи, словно он пытался встряхнуть саму жизнь, вернуть её силой. Он быстрым, почти отрывистым движением подхватил её тело. Оно оказалось пугающе лёгким, будто состояло из одних лишь теней и усталости. Её голова бессильно откинулась на его плечо, рыжие волосы, тусклые и безжизненные, коснулись его щеки. Северус прижал её ближе, сжимая так, будто мог физически удержать её душу от ускользания. Он медленно встал и тут же рванулся прочь от этого проклятого места, оставляя за спиной лишь могильную тишину и пепел её магии...