Лисья нора

Холодный пот заливал лицо, а в ушах стоял оглушительный, прерывистый хрип, будто последняя песня раненого зверя перед лицом смерти. Северус бежал. Бежал так, как не бежал никогда, даже в самые страшные дни своей жизни. Непонятно откуда взявшиеся слёзы ручьём омывали его замученное, искажённое гримасой ужаса лицо, но он не останавливался ни на миг, несмотря на то, что был готов вот-вот выплюнуть собственные лёгкие от этой невыносимой боли бегства. В груди кололо огромной, раскалённой иглой, выворачивало душу вместе с кровавой плотью наизнанку. Ноги подкосились. Снейп споткнулся и с глухим, влажным хлопком шлёпнулся на колени, царапая ладони в кровь об острые камни пола. И тогда изо рта у него повалила густая, как сосновая смола, едкая чёрная гниль, такая же ядовитая, как и всё его озлобленное нутро. Она выходила из него, не заканчиваясь, будто рождалась где-то глубоко, в самом тёмном уголке его сути, где копились все его провалы, предательства и ненависть к себе и к этому проклятому миру. Горькая и отвратительная, токсичная и невероятно зловонная, она медленно и мучительно поднималась по пищеводу, заставляя согнуться пополам в немом рыдании. Гниль застревала в горле, распирая его, и наконец вырывалась наружу, оставляя на языке и губах жгучий привкус дёгтя и тлена. Северус захлёбывался в ней, ему казалось, что она была повсюду, заполняла собой всё вокруг, и от этой всепоглощающей черноты не было и не могло быть спасения. Он вдыхал её спёртый, заплесневелый запах, чувствовал кожей её липкое, живое тепло. Глаза его слезились и заплывали, в ушах стоял сплошной белый шум, заглушающий всё, кроме булькающего звука этой внутренней мерзости, выплёскивающейся наружу. Он тонул и исчезал в ней. И когда он изошёлся в последнем, горловом рёве, уже прощаясь с этим миром и предвидя свой скорый конец, тьма вдруг отступила. Резко и обманчиво, как затишье в центре бури. Он сделал глубокий, шумный вдох, и впервые за всю эту пытку воздух оказался полным и свободным, обжигая лёгкие своей чистотой. Северус огляделся по сторонам, с трудом узнавая в дрожащем, измождённом существе самого себя, и понял: он всё ещё жив. Но это знание не принесло никакого облегчения. Ледяная уверенность поселилась в его костях, он знал, что страдания его только начинаются. Это был не финал, а лишь прелюдия, смена декораций. Снейп тяжело осел в липкой луже из тьмы, что ещё минуту назад сплошным потоком извергалась из него, как густая, чёрная кровь из поражённых артерий. И вдруг это вязкое болото зловеще зашевелилось вокруг, закипело, вздулось пузырями и в лихорадочном порыве растеклось по сторонам, вытягиваясь и твердея в уродливые очертания бесконечных коридоров с сотнями одинаковых, безымянных дверей. Коридоры чем-то отдалённо и кощунственно напоминали Хогвартс, но то был Хогвартс, увиденный в бреду. Он стал абсолютно больной, искажённый уже в самой своей сути. Стены дребезжали, готовые в любой миг разорваться на куски, плыли перед глазами, как марево над раскалённым песком. Беспокойные, удушливые, бескрайние, они ничтожно волокли своё пустое существование, восстав на хлипком фундаменте, сплетённом из его собственного страдания и хаоса. Северус почти что безвольно поднялся и замер. Тут же леденящий страх болезненной анестезией прошёлся по всему телу, обдирая каждый нерв до уязвимой наготы, делая его похожим на тоненькую, податливую нить, что крепко держится на кресте кукловода. И тогда, ведомый первобытным импульсом, Снейп снова побежал. Он открыл самую крайнюю дверь, и она стала первым порталом в настоящий кошмар, соскобленный с самых мёртвых, далеко запрятанных глубин его подсознания. За дубовой полированной дверью, в самом центре комнаты, стоял он сам. Тот Северус был не затюканным затворником, а могущественным магом, стоявшим по правую руку Волан-де-Морта. Лицо его было искривлено больной, нечеловеческой улыбкой, больше похожей на оскал поражённого бешенством животного. Его длинные пальцы сжимали рукоять волшебной палочки, с которой медленно стекала алая кровь. Она капала к его ногам, где лежало бездыханное тело молодой рыжей женщины, изуродованное и уже не узнаваемое. — Нет! — почти на грани истерики завопил Северус, отшатываясь. — Это не я! Он захлопнул перед собой дверь с такой лютой силой, что рассохшийся косяк затрещал, а из-за неё в ответ послышался ужасающий, торжествующий вой — это был его собственный голос, но искажённый до неузнаваемости. Тогда он вбежал в другую дверь, и попал в ещё один коридор. Дверь закрылась за ним и тут же исчезла, отсекая пространство. Внутри была лишь непроглядная тьма. Снейп осмелился сделать крохотный шаг, и тут же откуда-то сверху, будто с небесного помоста, послышался загробный, металлический голос: — Всё ради большего блага, Северус, — голос принадлежал Дамблдору, но он был уже не мудрый волшебник, а суровый и хладнокровный судья, — и ваша душа здесь — всего-навсего разменная монета... Эти слова, жестокие и холодные, обращали всё его искупление, всю его волю в ничтожный прах, часть чужого сухого расчёта. Он был не раскаявшимся грешником, а всего лишь инструментом на полке. Снейп обернулся. Со всех сторон, из самой тьмы, на него смотрели десятки человеческих глаз — Джеймса Поттера, Сириуса Блэка, Лили... и его собственные, детские, полные ужаса. Взгляд их был напряжённый и осуждающий. — Твоя вина... Твоя вина... — посыпалось со всех сторон, нарастая, как прилив, сливаясь в оглушительный хор. Он побежал прочь, зажимая уши ладонями, и влетел в следующую дверь, не глядя. Здесь пахло зельями, пылью и чем-то знакомым, хвойным. В тусклом свете он увидел Ланскую. Но не дерзкую и язвительную, а прижатую к стене, с растрёпанными рыжими волосами и разорванной одеждой. И себя рядом с ней... Его собственные руки, бледные и костлявые, впивались в её плечи. Это не было желанием, а грубым, лишённым всякой нежности обладанием, продиктованным не страстью, а жаждой власти, унижения и самоутверждения. И что самое ужасное — в её глазах, полных слёз и боли, он видел не ненависть, а своё собственное, узнаваемое отражение. Он увидел тёмную, ответную страсть, рождённую из насилия. Это зрелище было так низменно, так мерзко, и Снейпу показалось, что его вот-вот вырвет. С громким стуком он захлопнул и эту дверь, прислонившись к ней спиной и тяжело дыша, чувствуя, как стыд сжигает его изнутри. Это было безумие, отточенное до автоматизма. Он с силой продолжал открывать одну дверь, захлопывая её за собой с таким треском, будто хотел навсегда запереть в прошлом то, что видел, и спустя пару мгновений уже выскакивал через новую, в другом конце этого же ненавистного коридора. Он спускался по движущимся лестницам, которые вели в никуда, пробегал коридоры насквозь, чтобы упереться в тупик, прыгал в чёрную пустоту и приземлялся у той же стены, с которой начинал. И всё это, чтобы начать свою мучительную гонку с самого начала, с того же леденящего ужаса. Снейп бежал от самого себя к себе же, по кругу собственного отчаяния, и бегству этому не было ни конца, ни края, ни цели, кроме самого бега. И тут, в такт его безумному сердцебиению, одна из сотен одинаковых дверей беззвучно отъехала в сторону, и из чёрного проёма родился ослепительно-белый, почти болезненный свет. Он резал глаза, но был единственным якорем в этом море тьмы. Тёмные, привыкшие к полумраку глаза Снейпа тут же, с животной жадностью, впились в эту единственную яркую вспышку. В дверном проёме, залитая сиянием, как святая в нимбе, показалась стройная женская фигура. Она была лишь силуэтом, но каждый её изгиб был ему знаком до боли. Девушка взмахнула правой рукой, откинула мешающие яркие, рыжие волосы и, не оглядываясь, зашагала вглубь сияющего тоннеля. — Лили! — вырвалось само собой у Северуса, сорвавшись диким, надрывным криком, в котором была вся его невыплаканная тоска. — Лили, стой! Прошу! Он рванулся вперёд, к этому свету, к этому призраку, растеряв всю свою осторожность. Его ноги, лишь секунду назад бывшие ватными, обрели нечеловеческую скорость. Он бежал, как бегут к спасению, к последнему глотку воды в пустыне, к единственному прощению, на которое он когда-либо надеялся. Она шла спокойными, размеренными шагами, словно прогуливалась по саду, а он нёсся за ней, как на пожар, сердце выскакивало из груди, но почему-то так и не мог её догнать. Проклятая геометрия кошмара работала против него: она исчезала в одной двери и тут же появлялась в другой, в двадцати шагах впереди; растворялась в воздухе, словно дым, уплывала в пустоту, возникала внезапно на расстоянии трёх шагов и мгновенно становилась невидимой, оставляя его в объятиях ледяного сквозняка. Вдруг со всех сторон, из самой толщи стен, послышался звонкий, переливчатый, злорадный смех. Он витал в воздухе, отражаясь от стен, и сводил с ума, впиваясь в сознание стальными когтями. Призрак Лили будто играл с ним, как кошка с дохлой мышью, наслаждаясь каждой секундой его агонии. — "Пусть! — пронеслось в его измождённом сознании, и в этом не было смирения, а лишь горькая, до дна испитая истина. — Пусть будет так..." Пусть мучает, пусть терзает. Он этого всё равно заслуживает. Вся его жизнь — это одно сплошное заслуженное наказание. Лишь бы этот призрак, эта иллюзия, эта пытка... лишь бы она осталась ещё на миг. И когда он попытался позвать её в очередной раз, выдохнув уже не имя, а немую мольбу, всё вокруг резко замерло. Гулкий смех оборвался на полуслоге, дребезжащие стены окаменели, и все двери в бесконечных коридорах разом захлопнулись с оглушительным, финальным стуком, отрезая любую возможность войти куда-либо снова. Внезапно наступившая тишина была оглушительнее любого кошмара. Лишь одна дверь, та самая, из которой она появилась, продолжала зиять открытым проёмом, заливая пол ослепительным белым светом. В ней, как изваяние, всё так же стояла девушка, но теперь она не двигалась и не убегала. Она ждала. Снейп, затаив дыхание, сделал осторожный, почти невесомый шаг в её сторону. И с щемящим облегчением, смешанным с ужасом, увидел, что расстояние между ними наконец-то сократилось. Он сделал ещё один шаг, боясь спугнуть мираж звуком собственного сердцебиения. Лили стояла всё там же, неподвижная и безмолвная. Он медленно подбирался к ней, как сапёр на минном поле, где каждая клеточка воздуха могла взорвать это хрупкое перемирие. Каждое его движение было выверено и приглушено, каждый вдох казался предательски громким. Он шёл к ней, как шёл бы к своему собственному расстрелу. Когда же он оказался к ней вплотную, замерши в шаге от исполнения всех своих несбыточных надежд, он не смог произнести ни слова. Все мольбы, все признания и исповеди, что копились десятилетиями, разом застряли в перехваченном горле, не в силах найти выход. Он мог только смотреть, зачарованный, готовый принять любое её слово, любой приговор. И тогда, медленно, как бреду, волшебница повернулась к нему. Снейп ужаснулся. Ледяная пустота разлилась внутри, вымораживая остатки чувств. Вместо любимых зелёных глаз, тёплых и бездонных, на него смотрели холодные, как горное озеро, голубые. Знакомые, насмешливые, чужие. Нежные черты Лили расплылись и заострились, уступив место выразительным скулам и хитрому излому бровей. Губы молодой женщины, полные и насмешливые, растянулись в улыбке, лишённой всякого тепла, и она тихо, почти ласково произнесла тем самым голосом, что преследовал его в бальном зале: — Догоняй, Северус Снейп. Северус распахнул глаза. Тишина. Она была оглушительной, абсолютной и невероятно реальной после того беспорядочного ада. Никто больше ни за кем не бежал и никто ни от кого не убегал. Не было больше ни стонов, ни плача, ни его собственного хриплого крика. Его собственное, не пришедшее в норму сердце, всё ещё бешено и испуганно колотилось где-то в горле. Он лежал, не двигаясь, впитывая знакомые очертания своей спартанской спальни в подземелье. Тёмные простыни были насквозь мокры от пота. Волосы слиплись на висках, мышцы спины и плеч ныли от долгого напряжения, будто он и вправду провёл несколько часов, метаясь по коридорам. Северус сел на край кровати, свесив босые ноги. Ступни коснулись шершавого, холодного камня пола, и эта прохлада стала единственным отрезвляющим фактом, якорем, вернувшим его в реальность. Он зажмурил уставшие, воспалённые глаза. И тогда по его бледной, осунувшейся щеке, прокатившись по резкой скуле, сорвалась одна-единственная, крупная и совершенно беззвучная слеза. Она была тяжёлой, как ртуть, и жгучей, как раскаяние. Он смахнул её тыльной стороной ладони с таким резким, почти яростным движением, будто это была не слеза, а кровь, сочащаяся из старой, вскрытой раны. Стыд за эту минутную слабость ударил в лицо жаром. Но было уже поздно. В тишине комнаты это скупое проявление боли прозвучало громче любого крика. Северус проморгался и лениво взглянул на часы, висящие на стене. Длинная стрелка указывала на цифру пять, а короткая медленно подползала в шести. — Уже утро... — беззвучно, одними губами прошептал он сам себе. Голос был хриплым и чужим, горло саднило, словно он и вправду всю ночь кричал. Зельевар вновь закрыл глаза, нахмурил тёмные брови, устало провёл рукой по длинным волосам и тяжело вздохнул. Спать уже не просто не хотелось, а только сама мысль об этом уже неизбежно грозилась вернуть Снейпа в новые, ещё более изощрённые кошмары. Он с отвращением представил, как снова почувствует под ногами липкую черноту или услышит эхо собственных шагов в искажённом Хогвартсе. И будто осознавая это, он резко дёрнулся и открыл глаза, заставляя зрачки сфокусироваться на знакомых очертаниях комнаты, отгоняя призраков. Он нехотя, с тихим стоном, поднялся с кровати и принялся собираться, механически совершая привычные утренние ритуалы, подготавливая себя к новому дню, который сулил лишь необходимость снова надеть маску и встретиться с живым воплощением своего ночного кошмара. Большой зал гудел, представляясь живым олицетворением бурной жизни, каким он всегда и был. Ученики делились подробностями событий, произошедших с ними на Святочном балу, кто-то уже высказывал предположения касаемо второго испытания турнира Трёх волшебников, некоторые просто лениво ковырялись в своей тарелке, думая о чём-то своём. Словом, жизнь в Хогвартсе шла своим чередом, быстрая, переменчивая, местами рутинная, но всё же довольно интересная. Профессор Ланская сидела на своём месте за преподавательским столом, отгороженная от общего гама невидимым барьером собственного спокойствия. Её пальцы аккуратно перелистывали страницы научно-популярного журнала по современным открытиям в области зельеварения. Текст был на русском, а яркие, почти кричащие иллюстрации то и дело привлекали любопытные взгляды соседей по столу. На каких-то страницах Дарья задерживала анализирующий взгляд, губы её плотно сжимались в тонкую ниточку; на каких-то даже появлялась лёгкая, понимающая улыбка, когда она читала едкие комментарии автора статьи. Некоторые же разделы она предпочитала пропускать, лениво проводя по ним ободком своей кружки с кофе, со скучающим выражением лица. Дарья, вдоволь начитавшись, отложила журнал чуть поодаль от себя, ровно так, чтобы заголовок "Нетрадиционные катализаторы: подход разных народов России" был виден окружающим (хоть и совершенно не понятен). Она взяла из вазочки шоколадную конфету, положила себе в рот, и, медленно пережёвывая, принялась заниматься тем, чем занималась за завтраком практически всегда — считывать и анализировать других обитателей школы. Её глаза, привыкшие подмечать детали, скользнули по взволнованному лицу Гермионы Грейнджер, задержались на уставшем и невыспавшемся профиле Гарри, отметили слишком громкий смех кого-то из когтевранцев... а затем, будто против её воли, сместились к тому концу стола, где обычно сидел её "любимый" профессор Хогвартса. Снейпа не было на месте, и это было странно даже для него, ведь обычно к этому времени он уже был здесь. — "А я-то думаю, чего это так тихо стало?" — злорадно подумала Дарья про себя. И тут же напряглась от собственной мысли. Если Снейпа нет, то где он? И будто в ответ на этот неозвученный вслух вопрос, Северус появился на другом конце зала. Походка его была ровная, медленная, спина, как обычно, выпрямлена, но взгляд у профессора был сегодня какой-то иной... Пустой, устремлённый в некую точку перед собой, но не видящий её. В нём не было прежней колючести и презрения, но и жизни в нём тоже как-то поубавилось. Лицо его осунулось, кожа приобрела сероватый, восковой оттенок, а синяки под глазами стали ещё более выраженными, будто его не просто посетила бессонница, а кто-то выжег её из него калёным железом. Было видно, что ночью он либо не спал вообще, либо спал крайне неважно. Он двигался с той неестественной, вымученной собранностью человека, который держится на одной лишь силе воли и автоматизме привычных действий. Завидев эту картину, Ланская невольно прикусила язык, как бы наказывая саму себя за неуместное ехидство, пусть и мысленное. Сладкий привкус шоколада внезапно показался ей горьким. В груди, вопреки всем её обидам и принципам, кольнула знакомая, острая боль. Дарья молча допила свой кофе, остывший до температуры горького разочарования. Фарфоровый стук чашки о блюдце прозвучал оглушительно-хрупко в её восприятии, словно она нарушила некую незримую тишину. Механически она разгладила несуществующие складки на ткани, пытаясь сгладить и внутренние заломы. Внезапно её собственное тело стало ей враждебным, неловким, скованным, будто надетым чужим платьем. Ощущение, что она тут, как лишняя нота в слаженном оркестре зала, сдавило горло горькой волной. И тогда она поднялась, устремляясь прочь ровно и бесстрастно. Обходя стол, она бросила взгляд в сторону, и он, против воли, снова зацепился за Снейпа. И тут же, повинуясь какому-то интуитивному порыву, Дарья улыбнулась ему уголками губ, как улыбаются хорошему знакомому. В этой улыбке не было ни привычной дерзости, ни кокетства, ни очередного вызова. В ней расцветало только странное, почти ласковое приветствие. Снейп, уловив движение, поднял глаза. Эта безумная женщина впивалась в него своими хитрющими глазами и нагло улыбалась! — "Догоняй, Северус Снейп", — эхом из кошмара разорвалось в его черепе. Ни один мускул не дрогнул на его застывшей маске, но глаза выдали мгновенную вспышку раздражения, смешанного с унизительной раной самолюбия. Она насмехалась! Будто знала всё... И это пронзало глубже, чем любое самое тёмное заклинание. Дарья, уловив эту ледяную дрожь в его взгляде, заставила улыбку растаять, словно последний луч солнца за тяжёлой шторой грозы. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Ещё одно поражение, безмолвное и безответное. Очередное... Она резко отвела взгляд и направилась к выходу, чувствуя, как по щекам разливается жар досады. — "Ну конечно, дура, чего ты ждала? Приветственной речи?" — укоряла она себя, стараясь идти ровно и гордо. Ланская свернула за угол и исчезла в тенях. А Снейп молча приземлился на своё место за столом и автоматизированным движением налил себе чёрного чая. Пальцы едва ощутимо дрожали. Он не видел ни чашки, ни зала. Перед ним стояло лишь одно: её лицо, её улыбка и оглушительный приговор, звучавший её голосом в его сознании.

***

Февраль выдался на редкость противным и промозглым. Казалось, сама зима, отступая, выплеснула на землю всю накопившуюся горечь и сырость. Воздух из морозного и хрустального превратился в влажную марлю, обволакивающую лицо ледяной плёнкой. Ветер не свистел, а тоскливо завывал в щелях замка, пробирая до самых костей, и даже у каминов в гостиных студенты то и дело зябко поёживались, кутаясь в мантии. В тот вечер небо разверзлось окончательно. Дождь лил не струями, а сплошной стеной, мириады капель яростно барабанили по стёклам, словно пытаясь пробить эту хрупкую преграду. Вода собиралась в бурлящие потоки в водосточных желобах, чтобы затем обрушиться вниз грязными каскадами, размывая и без того раскисшую землю. В коридоре на третьем этаже царил полумрак. Всего несколько факелов тлели в железных держателях, отбрасывая на сырые стены нервные, пляшущие тени, которые лишь подчёркивали гнетущую темноту. Их трепещущий свет совсем не согревал, просто визуализировал холод, делая его чуть более осязаемым. Каменные стены плакали сыростью, а воздух был тяжёлым и спёртым, пахнущим старой пылью. — Нарисуй ему ещё клыки, как у вампира! — азартно прошептал рыжеволосый мальчуган лет двенадцати, с веснушками по всему лицу, совав своему другу новый кусочек мела. — Чтобы прям с каплями крови! Двое второкурсников-гриффиндорцев, улучив момент, взгромоздились на невысокий каменный парапет в укромном боковом коридоре. Их мантии были испачканы меловой пылью, а на лицах читалось сосредоточенное озорство. Один, тот самый рыжий, стоял на стреме, нервно поглядывая за поворот. Второй, коренастый брюнет с хулиганским блеском в глазах, с усердием истинного художника-вандала выводил на древней стене уродливую рожицу, до боли напоминающую вечно не в духе завхоза Хогвартса. Уже были готовы выпученные глаза и острые торчащие уши. — А ты ему банку с зелёными пиявками в руках! — захихикал в ответ брюнет, старательно изображая в руках карикатурного Филча стеклянный сосуд, где копошились отвратительные червячки. — Пусть знает, кто в замке настоящий кровопийца! И тогда рыжий с наслаждением раскрасил одну из пиявок в ярко-салатовый цвет, и оба мальчика, напрочь забыв об осторожности, громко рассмеялись, их смех звонким эхом разносился под каменными сводами. Вдруг на другом конце коридора оживилась небольшая, кривая тень, вытянувшаяся причудливым уродцем под тусклым светом факела. Ещё до того, как они его разглядели, до них донеслись мерные, шаркающие шаги, знакомые каждому ученику хуже любого призрака, и лязгающий звук металлического ведёрка, бившегося о его тощую ногу. — Филч! — в паническом унисоне ахнули мальчишки. — Бежим! Бросив мелки, которые с сухим щелчком покатились по каменному полу, дети наспех спрыгнули с парапета, перепачканные в мелу и в собственной трусости, и бросились наутек. Их испуганные сердца колотились в такт бешено уносящимся ногам. Топот, гулкий и беспорядочный, на мгновение заполнил коридор и так же внезапно стих, растворившись в лабиринте переходов. Спустя несколько тяжёлых, наполненных зловещим скрипом секунд, из-за поворота с фонарём в руке выплыл сам Аргус Филч. Свет фонаря выхватывал из полумрака его землистое, искажённое вечной брюзгой лицо. — Опять эти сорванцы! — прошипел он, и его голос звучал как скрежет ржавых петель. — Вот я вас всех за гирлянды развешаю, когда поймаю! В подвалах! Медленно, словно сама судьба, подбирающаяся к своей жертве, он прошёл ещё несколько метров и замер напротив свежей карикатуры. Его жёлтые глаза вылезли из орбит, разглядывая собственное уродливое подобие. Он прорычал что-то невнятное, полное самой чёрной ярости. И стоило только ему с силой занести свою старую швабру, словно копьё, чтобы сокрушить рисунок... БАХ! За его спиной, в самой гуще теней, повисло грязно-фиолетовое пятно. Сначала оно было крохотным, с булавочную головку, и Филч, поглощённый яростью, ничего не заметил. Но пятно не пульсировало, а скорее, дышало — неровно, прерывисто, как астматик в душной комнате. И тогда оно начало расти. Оно не просто расширялось — оно пожирало пространство, вытягиваясь в высоту и ширину, превращаясь в зловещее сияющее облако. Воздух затрещал, будто рвался толстый шёлк. Каменные стены позади него на мгновение поплыли, как в сильной жаре, и стали прозрачными, открывая вид на искрящуюся, чёрную пустоту. И оно взорвалось. Но не как огненный шар, а с оглушительным, сухим треском, похожим на разрыв гигантской электрической дуги. Ослепительная вспышка не дала света, а, наоборот, поглотила его, на миг окрасив весь коридор в негативные цвета. А затем из эпицентра хлынули потоки дикого электричества. Это были не молнии, а скорее, стальные хлысты из чистого хаоса, которые с шипящим свистом рассекали воздух, оставляя на стенах и потолке длинные, обугленные полосы. Они не просто били — они яростно кидались во всё вокруг, словно невидимый противник швырял пригоршни раскалённых гвоздей. Один такой "нож" с визгом вонзился в швабру Филча, вырвав её из его окоченевших пальцев и превратив в дымящиеся щепки. — Аргх! — тут же взревел Филч, отскакивая назад, будто его хлестнули по лицу. Он был не в силах оказать хоть какое-то сопротивление этой извращённой, безжалостной магии. Ощущение было таким, будто сама душа его замерзала в ледяных тисках. Бросив своё драгоценное ведро, которое с оглушительным грохотом покатилось по полу, он ринулся прочь, выкрикивая самые отчаянные ругательства, какие только знал. Спустя примерно десять минут на пороге возникли Дамблдор, МакГонагалл и Флитвик. Очки-половинки у Альбуса съехали с переносицы куда-то набок, а его знаменитая парчовая мантия была наброшена на плечи поверх ночной рубашки, но взгляд его голубых глаз оставался собранным и по-настоящему напряжённым. Минерва, не успев даже как следует заколоть волосы, сжала губы в тонкую, белую полоску, и всё её лицо выражало крайнюю степень тревоги. Филиус тяжело дышал после длительного бега по лестницам, но палочка в его руке была твёрдо выставлена вперёд, готовая к оборонительному манёвру. Аномалия за это время не исчезла. Она пульсировала, как гнойная рана, и от неё во все стороны тянулись бледные, похожие на щупальца, разряды. — Фините Инкататем! — звонко и чётко, без тени сомнения, произнёс Флитвик, и тонкая голубая пыль сорвалась с кончика его волшебной палочки, устремляясь в самую гущу энергетического облака. Но облако лишь противно завибрировало, словно гигантское насекомое, и спустя секунду с отвратительным булькающим звуком выплюнуло короткий, ядовито-фиолетовый электрический импульс, заставивший профессора заклинаний отпрыгнуть с испуганным писком. Дамблдор сделал шаг вперёд, медленно, как если бы приближался к дикому, раненому зверю. Он осторожно протянул руку к пульсирующему сгустку, и пространство вокруг его пальцев исказилось, будто он сунул руку в густой, невидимый сироп. Аномалия отреагировала мгновенно. Облако сжалось, приняв форму раскрытой пасти, и тут же резко выстрелило тонкой, ядовитой стрелой энергии. Она не ударила, а обвилась вокруг его запястья ледяной, парализующей хваткой, с жадным шипением пытаясь поглотить, перемолоть магию самого волшебника. Дамблдор не дрогнул, но отвёл руку, и тонкая нить энергии с сухим щелчком порвалась, оставив на его коже мерцающий налёт, похожий на иней. — Это не просто аномалия, Филиус... — глухо произнёс старый волшебник, разглядывая свою слегка онемевшую руку. — Это нечто... голодное. Простые контрзаклинания здесь подобны щепке, брошенной в топку. Но я пока не знаю, с чем мы имеем дело... — Альбус, мы должны немедленно ликвидировать это! — с тревожной строгостью начала Минерва, инстинктивно затягивая полы халата, будто пытаясь защититься от пронизывающего холода, исходящего от сгустка. — Пока оно не расползлось по школе, как чума! — Ликвидировать то, природу чего мы не понимаем, — мягко, но неоспоримо парировал Дамблдор, — значит рискнуть взорвать полгоры. Нет, Минерва. Этой ране нужен не нож хирурга, а точный диагноз. — Его взгляд, полный внезапного озарения, скользнул по стенам, покрытым тем самым странным инеем. — Похоже, нам нужен взгляд со стороны. Тот, кто мыслит иными магическими категориями. Он обернулся к Филиусу, и в его глазах вспыхнула твёрдая решимость. — Филиус, будьте так добры, сходите за мадам Ланской. Скажите ей... что у нас здесь образовалась одна очень упрямая "русская загадка". Думаю, её это заинтересует. Спустя ещё некоторое время, за которое аномалия успела вытолкнуть ещё несколько ослепительно ярких вспышек, по коридору раздался ровный, уверенный марш на высоких каблуках. Профессор Ланская появилась на пороге, и казалось, она принесла с собой частичку бушующей за стенами ночи. Она не была в пижаме, в отличие от остальных; на ней было тёмное платье, а на плечи наброшена была накидка, пахнущая дождём, хвоей и чем-то неуловимо чужим. Видимо, и впрямь гуляла по окрестностям замка. Брови её были сдвинуты к узкой переносице, отчего взгляд казался ещё более острым, колющим. А на её губах, ярких даже в этом тусклом свете, играла хитрая, почти восторженная ухмылка. Она обвела взглядом сцену: перепуганного Филча, собранного Дамблдора, встревоженную МакГонагалл и озадаченного Флитвика. Её улыбка стала лишь шире. — Мне тут сказали, что есть возможность засунуть голову прямо в пасть неизвестной и крайне агрессивной магии, — произнесла она почти заговорщически, подходя ближе и не сводя глаз с пульсирующего сгустка, — и я, конечно же, не могла себе отказать в подобном удовольствии... Ланская выглядела так, словно происходящее доставляло ей неподдельное, почти физическое наслаждение. Этот акт самозабвенного любопытства, эта готовность шагнуть навстречу опасности, отдалённо, до мурашек, напоминал болезненный интерес сумасшедшего учёного, для которого истина дороже собственной жизни. Профессора молча расступились, пропуская её вперёд, как пропускают сапёра к неразорвавшейся бомбе. Дарья шагнула навстречу скрипучей возне магии и замерла, вслушиваясь не ушами, а каждой клеткой своего существа, будто настраиваясь на какую-то особую, видимую лишь ей одной волну. Воздух вокруг неё загустел, заставляя каждый вдох даваться с усилием. Кожа мгновенно покрылась мурашками, а каждая мышца напряглась до предела. Она закрыла глаза, отдавшись внутренним ощущениям. И тогда татуировки на её плечах, до этого момента застывшие, вспыхнули, учуяв враждебный след, наполняя тело жаром. Но жар этот был обманчив. Внутри Дарью пронзил сильнейший озноб, её тут же затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Где-то внизу начала нарастать неясная, леденящая душу тревога, шептавшая на древнем, забытом языке об абсолютной пустоте, и это чувство перемешивалось с пьянящей, почти отравляющей эйфорией. Слишком. Слишком много. Слишком чуждо. Она резко, почти спотыкаясь, сделала шаг назад, будто получив невидимый удар в солнечное сплетение, и с силой выдохнула, лёгкие горели. Она понимала — продержись она так ещё хотя бы минуту, её бы не просто стошнило. Её сознание могло бы не выдержать этого столкновения с абсолютно иной, вывернутой наизнанку магией. — Плохая эта магия, друзья, — произнесла Дарья, и её голос прозвучал холодно и бесстрастно, как у хирурга, констатирующего неизлечимую болезнь. — Извращённая, больная. Контаминация. Атипичный поток. — Она провела рукой по воздуху в метре от аномалии, и её пальцы на мгновение скрючились от судорожного спазма. — Этот след... он как плод от двух разных видов, которые скрещиваться не должны. Помесь, которая не может и не должна жить. — Она поморщилась от собственных слов, словно видела перед собой не просто энергию, а что-то поистине мерзкое, нарушающее все законы мироустройства. — Хорошая новость, — продолжала она, переводя на присутствующих свой острый, аналитический взгляд, — такого рода проклятия, достигнув определённых размеров, больше не растут. Они как раковая опухоль, исчерпавшая ресурсы для экспансии. И от них можно избавиться. — Она сделала паузу, давая им вдохнуть с облегчением, которое тут же отняла. — Плохая новость: разбить это можно лишь особым стабилизатором, катализатором распада, который не так-то уж и просто изготовить. — Сколько времени вам понадобится? — с глубоким пониманием ситуации спросил Дамблдор. — Неделя, может, больше, — Ланская запнулась, её взгляд на мгновение стал отречённым, будто она мысленно перебирала полки невидимой лаборатории. — Это не просто рецепт, это... танец с бубном на лезвии ножа. Один неверный компонент, полсекунды опоздания с помешиванием — и мы получим не антидот, а катализатор, который превратит этот сгусток в проблему общегородского масштаба. Она обвела взглядом профессоров, и в её глазах читалась не неуверенность, а трезвый расчёт всех рисков. — Мне понадобятся ингредиенты, которых нет в школьных запасах. Некоторые можно найти только в Запретном лесу, при определённой фазе луны. — Её голос приобрёл металлические нотки. — И абсолютно стерильные условия. Малейшее стороннее магическое влияние — и всё пойдёт прахом. — Кажется, — мягко произнёс директор, — у нас есть идеальный кандидат вам в помощники для обеспечения обеих потребностей...

***

— Нет! Нет, нет и ещё раз нет, Альбус! — шипел зельевар, его бледное лицо исказила ярость, а пальцы судорожно сжались, будто уже ощущая горло этой русской выскочки. Он был готов вот-вот сорваться на крик, и только годами вымуштрованное самообладание удерживало его голос на опасной, свистящей ноте. — Северус... — тихо, но с неумолимой силой ледника начал говорить Дамблдор. В его голосе не было упрёка, лишь тяжёлое, бездонное понимание, которое раздражало куда сильнее открытого приказа. Но Снейп уже не слышал. Словно загнанный волк, почуявший капкан, он видел лишь один выход — яростный отпор. — Я сказал "нет"! — его голос сорвался на хриплый, почти надрывный шёпот, полный такой неприкрытой агонии, что Дамблдор даже немного отшатнулся. — Я не буду с ней работать. Не заставляйте меня снова проходить через этот ад. — Северус, это действительно очень важно. Я прошу вас помочь профессору Ланской не из личной прихоти, а из понимания серьёзности возникшей ситуации. Губы Снейпа искривились в подобие улыбки, более похожей на оскал. — Разумеется, не из прихоти, — прошипел он с ледяной вежливостью. — Ведь все мы знаем, как вы знамениты своими безобидными капризами. Вроде найма оборотней, хранения философского камня в школе и устройства турниров со смертельным исходом для детей. Совершенно бытовые мелочи. Дамблдор снял свои очки и устало потёр переносицу, зажмуривая глаза. — Северус, у нас нет другого выхода. — на слове "нет", прозвучавшим в этой комнате уже по меньшей мере раз десять, Альбус сделал такой акцент, который отрезал все дальнейшие пути к отступлению. И Снейп почувствовал этот нажим — уже не как просьбу, а как приговор. Воздух вокруг сгустился, словно пропитавшийся ядом его собственного бессилия. Он был загнан. Пойман. Прижат к стене долгом, который оказался сильнее его воли, сильнее его страха, сильнее этой жгучей, животной ненависти к женщине, что трепала ему нервы и, казалось, дышала его поражением. Он медленно, с трудом разжал челюсти. — Я... — его голос сорвался на хрип, и он с силой кашлянул, чтобы вытолкнуть хоть что-то внятное. — Я потребую полный отчёт. Каждый ингредиент. Каждое движение. Каждое её... дыхание. — Он бросил на Дамблдора взгляд, полный такой ледяной, бездонной ярости, что, казалось, сам воздух вокруг него покрылся инеем. — Малейшее отклонение... и я прекращу это безумие. Немедленно. Назвать это согласием было сложно. Скорее, капитуляция, обёрнутая в колючую проволоку условий. Но Дамблдор лишь медленно кивнул, и в его глазах читалось не торжество, а усталая тяжесть. — Естественно, Северус. Я бы не ожидал иного.

***

Крепкая дубовая дверь захлопнулась за спинами Снейпа и Ланской, отсекая их не только от внешнего мира, но и от возможности отступления. Воздух в кладовой был густым и спёртым, насыщенным запахами столетних трав, окисленного металла и чего-то остро-химического, щекочущего ноздри. Дарья медленно входила в комнату, с холодным любопытством разглядывая бесчисленные склянки, расставленные на полках с маниакальной педантичностью, присущей либо гению, либо душевнобольному. Она пока ещё не решила, к какой категории отнести её нового "напарника". Снейп остался стоять, прижавшись спиной к двери, словно пытаясь вобрать в себя её твёрдость. Он тяжело, сдавленно дышал, и каждый его выдох был слышен в гробовой тишине. Тело его было напряжено до предела, длинные пальцы впились в древесину, оставляя на лаке тонкие белые царапины. Северус следил чёрными, бездонными глазами за ведьмой, забыв, как моргать. В его неподвижной позе, в молчаливом оскале, угадывавшемся в напряжённых скулах, не было ничего человеческого. Сейчас он напоминал затаившегося хищника, размышляющего, стоит ли загрызть незваного гостя в своей норе сразу или сначала измучить. — Ничего не трогайте без моего разрешения, Ланская, — голос его был внешне спокоен, но таким натужным, что резал острее любого ножа. — Особенно то, что выглядит ярко и привлекательно. Вашу тягу к безвкусным украшениям я уже оценил. Не сомневаюсь, что и в выборе ядов вы руководствуетесь тем же принципом. Ланская медленно оторвала взгляд от ингредиентов. Её губы растянулись в сладкой, ядовитой улыбке. — О, не тревожьтесь, профессор, — её голос прозвучал мёдом, налитым в отточенный клинок. — Я как раз собиралась попросить вас составить опись. Отдельно — яды, отдельно — ваши личные вещи. А то, знаете ли, боюсь перепутать склянку с зельем и тот изысканный парфюм, что вы используете. Пахнет... то ли полынью, то ли застарелой обидой. Такое легко спутать с ядом. Снейп оскалился. — Какие ингредиенты вам нужны? — спросил он, — Хочу заранее оценить, насколько дорогие их них мне придётся спустить в помойное ведро ради ваших экспериментов, — последнее слово он выплюнул. — Из вашего склепа нам понадобится корень мандрагоры, пыльца пятнистого златоцветника и пара-тройка яиц огневицы. — Её пальцы скользнули по деревянной поверхности, не касаясь флаконов, но будто считывая их энергию. — А из леса... — она обернулась к нему, и в её глазах вспыхнул тот самый хищный блеск, что так бесил Снейпа, — нам потребуется слёзная железа молодого акромантула. Не убитого. Именно живого. И... роса с паутины того же существа, собранная в полнолуние. Вы же не боитесь пауков, профессор? Она произнесла это с такой сладкой ядовитостью, что Снейп почувствовал, как по его спине пробежал холодок. В этот момент её рука случайно задела горлышко старой хрустальной колбы, стоявшей на краю полки. Стекло было чистым и пустым, но едва кожа Дарьи коснулась его поверхности, по сосуду пробежала едва заметная, странная фиолетовая искра — точь-в-точь как та, что они видели в аномалии. Снейп замер, его дыхание прервалось. Глаза сузились до щелочек. — Что ж, — прошипел он, но теперь в его голосе не было и тени прежнего раздражения. — Похоже, ваше шаманство требует не просто экзотики, а откровенного садизма. Он медленно потянулся к верхней полке, но его пальцы вдруг судорожно сжались, оставляя на пыльном дереве белые полосы. — "Внезапная аномалия... Редкие ингредиенты... И эта искра — точно такая же... Она единственная, кто смотрел на эту энергию не как на угрозу, а как на нечто... знакомое..." Он медленно повернулся к Дарье, и в его глазах погасла даже ярость — осталась лишь ледяная, кристальная ясность параноика, видящего заговор в каждом движении. Дарья замерла, её насмешливая улыбка медленно сползла с лица. Она видела, как меняется его взгляд — ярость сменилась чем-то холодным и вычисляющим. Это молчаливое безумие было страшнее крика. — Северус? — тревожно, уже без насмешки, позвала она. — Что с вами? — Как... удобно, — его голос стал тихим и смертельно-опасным, словно шипение змеи перед ударом. — Эта аномалия. Появившаяся именно тогда, когда все пути в лес для вас были закрыты. Требующая именно тех компонентов, что недоступны в кладовых. — Он сделал шаг к ней. — И находитесь здесь вы — единственный человек во всём Хогвартсе, на чьём прикосновении я только что видел её отголосок. Дарья инстинктивно отступила, наткнувшись спиной на какую-то небольшую бочку. — Снейп, вы белены объелись? Что происходит?! — Это ваших рук дело, Ланская? — он продолжал наступать, и пространство кладовой сжималось от его ненависти. — Весь этот спектакль с "магическим шлаком"... это просто изощрённый предлог? Чтобы затащить меня в проклятый лес? Заставить добывать ингредиенты для каких-то тёмных ритуалов? — Вы с ума сошли! — голос Дарьи дрогнул, но она попыталась сохранить остатки самообладания. — Я пытаюсь помочь! — Помочь? — он издал короткий, сухой звук, похожий на лай. — Вы уже достаточно запятнали свою репутацию, Ланская. Но ваши возможности не безграничны... — Кто бы говорил о запятнанной репутации, профессор, — она попыталась парировать, но её голос звучал уже не так уверенно. — Я, в отличие от некоторых, ещё могу отмыться... Её взгляд на мгновение скользнул по его левому предплечью. Это стало последней каплей. Его рука молниеносно схватила её за плечо, притягивая ближе к себе. Хватка была железной, пальцы впились в кожу, точно тиски. — Говорите, — прошипел он, прижимая её к полкам. Звякнули стеклянные сосуды. — Или клянусь, даже Дамблдор не найдёт от вас и пыли. Вдруг Дарья рвано вздохнула и издала звук, отдалённо напоминающий рычание. В тот же миг метка на её плече, в том самом месте, где костлявые пальцы Снейпа крепко держали её, побагровела и разгорелась, словно раскалённая докрасна печать. Вопль, полный не столько ярости, сколько шока и непереносимой боли, вырвался из груди Снейпа. Он отдернул руку, будто прикоснулся к открытому пламени. Короткая, но яростная вспышка магии горячей и плотной волной отшвырнула его прочь. Он ударился о соседний стеллаж с такой силой, что с верхних полок градом посыпались склянки и банки, разбиваясь о каменный пол. В наступившей тишине, нарушаемой лишь его тяжелым дыханием и тихим позвякиванием осколков, Снейп, всё ещё согнувшись, поднял голову. Глаза его застилали слёзы чистой физической боли. Он посмотрел на свою ладонь — кожа на внутренней стороне была обожжена. Чёткий, воспалённый, ярко-красный узор, в точности повторяющий фрагмент метки Ланской уродливо пылал на его собственной плоти. Его здоровая рука быстрым, отточенным движением поползла в скрытый карман мантии, где лежала волшебная палочка, но он тут же осёкся и замер, будто упёршись в невидимую стену. Дарья стояла чуть в отдалении, застыв в безупречной боевой стойке: ноги согнуты в коленях, вес тела упруго перенесён на переднюю, корпус развёрнут, чтобы уменьшить профиль. Руки были выставлены перед собой в строгом, отточенном жесте, а на кончиках её пальцев, будто тлеющие угли, пульсировали красноватые искорки готовой к выбросу магии. Метка, теперь уже ярко светившаяся, просачивалась золотистыми всполохами сквозь ткань платья, отбрасывая дрожащие тени на её лицо. Волосы её, будто живые, вздыбились статическим ореолом и стали казаться ещё ярче, напоминая настоящий, неукротимый пожар. Снейп не был обезоружен, но он прекрасно понимал — сейчас он под прицелом чего-то древнего, дикого и смертельно опасного. Одно неверное движение, и то, что живёт внутри этой безумной женщины, вырвется на него неконтролируемым, сокрушительным потоком, против которого его палочка может оказаться бесполезной щепкой. — Дёрнешься, — её голос прозвучал низко и ровно, без тени страха, лишь холодная сталь обещания, — и в этом замке станет на одного хранителя грязных тайн меньше. Северус медленно, очень медленно убрал руку из кармана, не спуская глаз с Ланской, но и не вступая с ней в открытый конфликт. Его лицо осталось непроницаемой маской, и только тёмные глаза, вобравшие в себя отблески её пылающих меток, на миг озарились крохотной, тлеющей искрой не тревоги, а ошеломлённого признания силы, равной его собственной тьме. — Ваша... дикость... не знает границ, — сквозь стиснутые зубы проговорил он, разжимая кулак и смотря на краснеющий узор на своей ладони. — Я не собираюсь хоронить себя под обломками собственной кладовой. — Он сделал паузу, и в гробовой тишине было слышно, как шипят рассыпавшиеся порошки. — Ответьте мне лишь на один вопрос... Он поднял на неё взгляд, и в его глубине бушевала буря из ярости, любопытства и того древнего, маггловского страха перед необъяснимым. — Что вы такое? Дарья не опустила руки, но позволила магии на кончиках пальцев угаснуть, оставив лишь лёгкое зарево. Её поза сохранила готовность к бою, но в ней появилась царственная уверенность. Она выпрямилась во весь рост, и хищная улыбка, полная ликования и тихой гордости, озарила её лицо. — Я, — произнесла она громко и отчетливо, и её голос прозвучал не просто торжественно, а как давно забытое заклинание, — Дарья Ланская. Дочь Ольги и Александра Ланских. Последняя наследница и хранительница магии моего рода. Она сделала небольшой шаг вперёд, и метки на её плечах вспыхнули ярче, отливая золотом. — Я — часть той силы, что вечно жаждет свершить волю рода и вечно готова свершить свою. — Она сощурилась, и в её взгляде вспыхнул холодный огонь. — Силы, что способна убить своей мощью и исцелить своей лаской. И защитить носителя от чужих грязных лап. — Дарья поморщилась. — А вот кто вы? Её вопрос повис в воздухе, острый и безжалостный. Снейп замер, и на его обычно ничего не выражающем лице промелькнуло нечто большее, чем ярость — нечто похожее на отзвук той самой боли, что жила в его собственном прошлом. — Я... — его голос прозвучал тихо, но в нём не было неуверенности, лишь горькая, выстраданная правда. — Я — человек, который слишком хорошо знает цену таким силам, как ваша. И слишком хорошо помнит, чем заканчиваются подобные игры. Он медленно поднял свою обожжённую руку, показывая ей ещё дымящийся узор. — И теперь, — его взгляд снова стал пронзительным и аналитическим, — у нас есть нечто общее. Скажите, мадам Ланская, разве не ирония — носить отметину другого, когда всю жизнь пытаешься скрыть свои собственные? Дарья замерла. Её гордая улыбка медленно угасла, уступив место холодной, пронзительной ясности. Она смотрела на его обожжённую ладонь, затем на своё плечо, где метка всё ещё пульсировала золотистым светом. — Ирония? — её голос прозвучал тише, но твёрже. — Нет, Северус. Это не ирония. Это предупреждение. Вы думаете, это клеймо? — Она покачала головой, и в её глазах читалось почти что сожаление. — Это напоминание. Мне — о том, что я должна защищать. Вам... — она посмотрела прямо на него, — о том, что не всё можно взять силой. Даже правду. Она наклонила голову, изучая его лицо. — Хотя да, ирония всё-таки есть. Возможно, даже поэзия. — Её губы тронула лёгкая улыбка. — Две метки. Две тайны. Два изгоя в одном проклятом замке. Как вы думаете, профессор, это случайность... или чей-то своеобразный намёк? — Я не верю в судьбу и не понимаю намёков, Ланская, — отрезал Снейп, его голос вновь обрёл привычную ядовитость, но в ней теперь звучала усталость. — Я верю в причину и следствие. В случайности и закономерности. И в то, что некоторые двери лучше навсегда оставить закрытыми. Он разжал ладонь, смотря на всё ещё видимый узор. Снейп наконец оторвался от двери, прошел к рабочему столу и начал собирать разбитые склянки жестом, полным скрытой ярости. — Теперь, если ваше поэтическое откровение завершено, у нас есть работа. Мандрагора и златоцветник — на нижней полке в синих флаконах. Яйца огневицы... — он бросил на неё колкий взгляд, — я принесу сам. Чтобы вы не решили "исцелить их своей лаской". А за слёзными железами нам придётся, как и ожидается, идти в лес. — Что ж, — сладко произнесла Дарья, причмокивая губами. — тогда жду вас через три дня у главных ворот. В полночь. Не опаздывайте. Дарья изящной, почти кошачьей походкой шагнула по битому стеклу, плавно перемещаясь к двери. Но перед тем, как окончательно уйти из кладовой она бросила через плечо: — А закрытые двери, как правило, хранят много интереснейших загадок. Просто иногда нужна капелька безрассудства и отваги. Дверь закрылась за ней, оставив Снейпа в одиночестве среди разбитых склянок и витающего в воздухе запаха озона и расплавленной гордости. Он медленно осел на пол, игнорируя беспорядок. — Безрассудство и отвага, — пробормотал он в тишину, и его губы искривились в подобие улыбки, лишённой всякой радости. — Нет, Ланская. Иногда нужна просто очень хорошая отмычка. Он аккуратно провёл пальцами по ожогу, и боль, острая и чёткая, на мгновение пронзила его. Но на этот раз это была знакомая боль. Та, которую он знал, как нести, та, что делала его сильнее. — Три дня, — тихо произнёс он, глядя на закрытую дверь. — Хорошо. Посмотрим, чьи ключи окажутся лучше.