Через сны и миры

День выдался ясный, море было спокойным, и команда жила своей обычной жизнью: кто-то латал паруса, кто-то шутил и подтрунивал друг над другом, в воздухе витал запах свежего хлеба из камбуза. Всё было привычно, всё было спокойно… кроме Марко. Он будто плыл в стороне от реальности. Шёл по палубе, отвечал на вопросы с запозданием, пару раз даже переспросил, что ему сказали — чего за ним раньше не водилось. Обычно собранный и внимательный, он сейчас напоминал человека, погружённого в туман, где каждый звук и каждое слово доходили приглушённо. — Ты точно в порядке? — Татч попытался заглянуть ему в глаза, но Марко лишь отмахнулся, пробурчав что-то про усталость. — Может, тебе надо отдохнуть, брат? — Джозу нахмурился, когда Марко случайно уронил перо в чернильницу, расплескав капли на карту. — Всё нормально, ёй, — отрезал тот и быстро убрал за собой. Но нормально не было. Его семья волновалась. Каждый из братьев и сестёр чувствовал перемену в его поведении — ведь Марко был не просто их командиром, он был их братом, тем, кто всегда держал себя в руках, всегда собранный и спокойный. А теперь именно это спокойствие дало трещину. И всё же никто не стал давить. Белоус наблюдал молча. Со своего кресла на палубе он видел, как сын ходит, задумчиво сжимая плечи, как его взгляд становится рассеянным и потухшим, как руки иногда машинально тянутся к шее. Он не спрашивал и не подзывал. Только ждал. Потому что Марко уже не был ребёнком — двадцать шесть лет, зрелый, осознанный мужчина, всегда державший удар. Если он тревожен и скрытен — значит, причина есть и серьёзна. Белоус ждал, зная: рано или поздно Марко сам придёт. К вечеру напряжение в груди Марко стало невыносимым. Он всё пытался отмахнуться, заглушить мысли делами, но они лишь возвращались сильнее. Каждый взгляд семьи — тревожный, внимательный, полный вопросов — только давил на него. А царапина и синяк, оставшиеся на теле, напоминали: он не сходит с ума от пустых страхов, это реально. Когда солнце клонится к закату и море окрашивается в золото, он наконец решается. Сначала идёт быстрым шагом, потом замедляется у двери отцовской каюты. Сердце гулко стучит, пальцы сжимают дверную ручку слишком крепко. Он открывает дверь. Белоус сидит в своём кресле, с чаркой саке в руке, и сразу поднимает взгляд. Улыбка, тёплая и чуть насмешливая, скользит по его лицу. — Ну, сын, — говорит он низким, басистым голосом, — наконец-то пришёл. Эти слова сбивают Марко с толку. Но в то же время придают ему смелости. Он подходит ближе, останавливается напротив отца и, впервые за весь день, не прячет тревогу и страх ползущий внутри. — Оя-джи… Я должен рассказать. Белоус молчит, лишь кивает, давая понять: продолжай, я слушаю. И Марко рассказывает. Сначала о кошмаре — о густом лесу, луне и вороне. Потом о холоде лезвия на шее, о том, как проснулся с царапиной на месте «удара». О втором сне — о тени, о бое, об ударе в плечо и о новом следе на коже. Слова вырываются сбивчиво, но в них нет ни капли выдумки, каждое пропитано тревогой и непониманием. — Они слишком… настоящие, — заканчивает он, тяжело дыша и громко сглатывая. — Будто я живу ещё одну жизнь, только во сне. И там кто-то… реальный. Я это чувствую. Белоус слушает спокойно, не перебивая. Лишь качает чарку в руке и смотрит на сына так, как умеет только он — взглядом, в котором есть и забота, и нежность, и сила. — Марко, — произносит он наконец. — Ты взрослый мужчина. Ответственный. Ты никогда не стал бы тревожить меня из-за простого сна. Он ставит чарку на стол и медленно поднимается, ростом и присутствием заполняя всю каюту. — Значит, это не простые сны. Марко опускает взгляд и сжимает кулаки. Его отец сказал то, что он боялся признать сам. Белоус кладёт тяжёлую ладонь ему на плечо. — Покажем это врачу. Пусть посмотрит. На всякий случай. И в этот миг в коридоре слышатся шаги. Мимо как раз проходит один из юнг, и Белоус громко зовёт его, велев позвать судового врача. Марко резко оборачивается, сердце сжимается: что, если команда узнает? что подумают? Но он слишком погружён в собственные мысли, чтобы заметить, как весть о том, что врач срочно вызван в каюту капитана, уже начинает поднимать волну тревоги среди пиратов. Слух по кораблю разлетелся быстрее морского ветра. Стоило юнге торопливо проскочить по коридору и крикнуть, что отцу нужен врач, как команда встрепенулась. На «Моби Дик» подобные вызовы были редкостью — Белоус звал врача лишь тогда, когда происходило что-то действительно серьёзное. — Что случилось? — С кем беда? — Это из-за Оя-джи?.. Голоса перемешались с тревогой и шёпотом. Кто-то пытался заглянуть в коридор, но Татч и Джозу быстро всех отгоняли, приказывая не мешать. Врач появился почти бегом. Его лицо было напряжено, пальцы сжимали сумку так крепко, что побелели костяшки. Он толкнул дверь в капитанскую каюту, закрывая её за собой, и первым делом спросил: — Что произошло? Кто ранен? Белоус, стоящий у окна, лишь указал на Марко. Тот сидел на краю кресла, сгорбленный, словно пытаясь скрыться в собственных мыслях. — Это с ним. Врач сразу подошёл ближе, обеспокоено глядя на первого командира. — Марко, что случилось? Тот помедлил. Горло пересохло, слова застревали. Но под спокойным взглядом Белоуса он всё же выдохнул: — Это сны… они слишком реальные. Слишком. И они оставляют следы. Он медленно расстегнул рубашку, обнажая плечо и шею. Врач наклонился, внимательно рассматривая царапину и синяк, осторожно провёл пальцами по коже. Следы были настоящими — не призраки, не галлюцинация. — Это появилось после сна? — уточнил он тихо. Марко кивнул. Врач нахмурился. Его глаза бегали между ранами и лицом пациента, в котором явственно читались усталость и тревога. Он что-то обдумывал, но не спешил говорить. — Ну? — Белоус поднял бровь. — Что скажешь? Врач выпрямился, вздохнул и впервые заговорил серьёзно, почти торжественно: — Скажи… у тебя есть признаки родственной души? Марко моргнул в недоумении. — Нет. — его голос прозвучал резко. — Никогда. — И раньше не было? — врач всё же уточнил. — Никогда, — повторил Марко твёрдо, но внутри почувствовал, как холод пробежал по спине. Врач снова посмотрел на следы, потом глубоко вдохнул, будто решаясь. — Тогда боюсь, у меня есть только одно объяснение. Эти сны… это и есть ваша связь. Связь с вашей родственной душой. В каюте повисла тяжёлая тишина. Лишь слабый скрип древесины корабля на волнах да тихий хруст пальцев Белоуса, сжимающего подлокотник кресла, нарушали её. Марко замер. Несколько долгих мгновений он просто смотрел на врача, словно не верил, что услышал правильно. Затем резко выдохнул, сухо, почти со смехом: — Ты хочешь сказать… — он ткнул пальцем в царапину на шее, — …что это подарок моей родственной души? Врач выдержал его взгляд и кивнул. — Именно. — Чушь. — Голос Марко дрогнул, но слова прозвучали твёрдо. — Родственная душа не должна пытаться убить тебя во сне. Белобородый всё это время молчал, лишь наблюдая за сыном. Он видел, как у Марко дрожат пальцы, как в глазах бушует гнев, смешанный с ужасом. — А если это не «попытка убить»? — врач осмелился возразить. — Вы сами знаете, бывают люди, которые долгие годы живут в сражениях и страхе. Их инстинкты сильнее их воли. Возможно, он… или она… сделал это неосознанно. Марко резко поднялся, зашагал по каюте. — Неосознанно?! — он почти рявкнул, схватившись за воротник. — Чуть не перерезать мне горло — «неосознанно»?! Белоус поднял ладонь, и Марко замер, тяжело дыша. — Хватит, сын. — Голос отца был низким и спокойным, но в нём чувствовалась сила и уверенность. — Врач сказал то, что считает правдой. Необязательно верить, но стоит задуматься. Марко сжал кулаки. Его взгляд был мрачен, но в глубине таилась тень сомнения. — Даже если это правда, — наконец выдавил он, — какого чёрта моя душа связана с кем-то, кто встречает меня клинком? Врач не нашёлся, что ответить. Он лишь тихо пожал плечами: — Возможно, судьба не всегда говорит на языке, который мы хотим слышать. Белоус задумчиво глядя в окно на закат, тихо добавил: — А может, судьба хочет проверить, сколько ты готов выдержать, прежде чем найдёшь своё настоящее «связующее». В этих словах было что-то тяжёлое и неотвратимое. Марко отвернулся, глядя в пол. В груди всё ещё жгло от гнева, но вместе с ним поселилось то, чего он боялся больше всего: любопытство.