Forget about the second day.

Ночь медленно опускалась на город, мягко окутывая парки прохладным покоем. На некоторых улицах уже мерцали фонари, а тёплый вечерний ветерок небрежно играл с одинокими листочками, легко гоняя их по тротуарам. На небольшом холме, в стороне от шумных районов, стоял старый особняк. Его многочисленные окна горели ярким, очень тёплым светом, и в сгущающихся сумерках здание казалось огромным фонарём, притягивающим взгляды. Сегодня здесь проводили ежегодный бал-маскарад. Событие, которое большинство ждали с нетерпением весь год. Не столько из-за веселья, сколько из-за его значения. Приглашали сюда не всех. Только тех, чьи имена что-то значили, кто держал в руках власть, деньги или огромное влияние. Правила бала были хоть и древними, но непоколебимыми. Маска не должна сниматься до самого рассвета. Раскрывать своё имя считалось грубейшим нарушением. Гости маскарада должны были стать кем-то другими – изящной тенью, игривым духом или загадочным незнакомцем. Это была сложная игра. Под масками и слоями шёлка решались судьбы контрактов, вершились карьеры, завязывались и рвались союзы. Для большинства эта ночь была лишь красивой сказкой, которая таяла с первыми лучами солнца. Но некоторые входили в свою роль настолько, что не могли найти дорогу назад к себе настоящим. Дейдара стоял у высокого окна в предбанкетном зале, всматриваясь в подъездную аллею. Он пришёл сюда не по своей воле. Его семья, семья Тсукури, была когда-то уважаема в мире искусства. Отец, тихий и влюблённый в своё дело реставратор, славился даром возвращать к жизни самые безнадёжные полотна. А потом его наняли для тончайшей работы – восстановления нескольких картин из собрания семьи Акасуна, богатейших коллекционеров в городе. Работа шла месяцами. Отец жил в мастерской, а когда возвращался, глаза его светились. Он говорил о шедеврах, о чести прикасаться к такой красоте. А потом грянул скандал. На предпродажной экспертизе в коллекции Акасуна обнаружили несколько блестящих подделок. Оригиналы, как решили следователи, были похищены и проданы. Все косвенные улики – доступ в хранилище, состав красок – указали на отца Дейдары. Глава семьи Акасуна, холодный и неумолимый ценитель, публично назвал его «гениальным жуликом», осквернившим саму суть искусства. Его слово, слово Акасуна, было приговором. Отца затоптали. А друзья семьи от них отвернулись. Через две недели после обвинения его нашли в своей  мастерской. Официально – самоубийство. Семья осталась с клеймом воров и разбитой жизнью. Мать Дейдары не сломалась. Она была простой медсестрой, но в ней проснулась стальная воля. Она поклялась очистить имя мужа. Денег не было, связи оборваны. Тогда она, используя своё медицинское образование, открыла маленькую клинику. Но не простую. Она лечила художников, скульпторов, реставраторов – всех тех, чьи руки и зрение были их главным орудием, а денег на дорогих врачей часто не было. Клиника «Вторая Жизнь» стала её тихим, упрямым ответом миру. Каждый вылеченный пациент был для неё живым укором тем, кто назвал их семью нечистой. Она работала до изнеможения, а дома говорила только о деле, о врагах, о том, что нельзя давать слабину. Её навязчивая идея стала воздухом, которым они дышали. Дейдара и его сестра Куроцучи выросли в тени этой войны. Куроцучи, внешне спокойная и с лёгким характером, внутри была сделана из той же стали, что и мать. Она не просто помогала – она с головой ушла в хирургию, став виртуозом в микрохирургии. Её преданность клинике и памяти отца была абсолютной, почти фанатичной. Она научилась скрывать свою детскую, почти восторженную жажду что-то доказать этому миру под маской суровой профессиональной уверенности. С братом она общалась с дерзкой, саркастической нежностью, часто поддразнивая его несдержанность, но в глубине души понимала его лучше всех. Дейдара же был другим. В нём жил огонь отца – страсть к прекрасному, к форме, к мгновению, застывшему в краске. Но эта страсть в нём исказилась, стала нервной и взрывной. Он обожал всё яркое, мимолётное, сиюминутное. Настоящим искусством он считал лишь то, что ошеломляет, поражает, как вспышка, и исчезает, оставляя после себя шок и неизгладимое воспоминание. Тайно он заполнял альбомы динамичными, почти агрессивными эскизами, где линии рвались наружу, а композиция строилась на хаосе, готовом вот-вот взорваться стройностью. Но мир галерей и салонов был для Тсукури закрыт навсегда. Его фамилия была клеймом. По настоянию матери и из чувства  долга, которое он, к удивлению многих, исполнял с педантичной ответственностью, он выучился на врача-диагноста. Парень работал в их клинике, став первым, кто встречал пациентов. Он научился с полувзгляда определять профессиональные травмы, его память была хранилищем тысяч симптомов и синдромов. Но каждая благодарность пациента была для него горькой пилюлей. Его собственное, яростное, живое искусство должно было оставаться в тени, запертым в нём самом. Это рождало в нём глухое, постоянное раздражение, которое могло в любой момент перейти во вспышку гнева или в язвительную, болтливую шутку. Его настроение менялось быстро и непредсказуемо : сейчас он мог с трогательной заботой уговаривать старого гравёра пройти курс лечения, а через минуту – с поразительной наглостью и сарказмом оборвать важного чиновника, который позволял себе пренебрежительные интонации в сторону его семьи. Ненависть к Акасуна в нём клокотала. Не абстрактная, а очень конкретная, мстительная и упорная. Он ненавидел главу семьи, этого бездушного судью. И особенно – его сына, Сасори. Наследника, который рос в мраморных залах среди подлинных шедевров, получил блестящее образование и теперь сам был влиятельным коллекционером. Дейдара видел его в журналах: безупречный, холодный, с лицом, вырезанным из мрамора. Тот, кто, по слухам, считал искусство вечностью, забальзамированной в рамах, красотой, которая должна длиться века. Тот, чьё благополучие было построено, как верил Дейдара, на лжи и гибели его отца. Для Дейдары он был олицетворением всего мёртвого и застывшего – всего, что он презирал. Мысль о встрече с ним, даже замаскированным, вызывала не жгучее любопытство, а острое, почти физическое отвращение. Он надеялся, всем нутром надеялся, что Сасори Акасуна сочтёт этот бал слишком суетливым и не придёт. Искать его в толпе масок Дейдаре не хотелось категорически, да и такое запрещено правилами маскарада. Он видел того лишь пару раз мельком в жизни, крупные планы в прессе не в счёт – узнать его теперь, когда каждый был тенью, не было никакой возможности. И это было к лучшему. Мать настояла, чтобы он пошёл на бал. «Мы не должны прятаться, – сказала она, поправляя воротник его пальто. – Мы должны смотреть им в глаза. Слушай, Дейдара. В масках люди говорят лишнее. Может, услышишь что-то… что-то, что поможет нам». В её глазах горела знакомая, утомительная надежда. Он считал эту затею бессмысленной и крайне неприятной, но отказать ей не смог – её воля была для него тем редким авторитетом, который он признавал. Сестры с ним не было – Куроцучи осталась дежурить в клинике, её спокойная уверенность казалась ей нужнее там, среди пациентов, чем здесь, среди призраков. «Разнеси их всех, братец, – бросила она ему на прощание с своей фирменной саркастичной усмешкой. – Только не сломай там ничего, восстанавливать дорого». Он лишь цыкнул в ответ, но её слова почему-то слегка смягчили тягостное ожидание. Ночь окончательно вступила в свои права. Двери особняка, массивные и резные, были распахнуты настежь, из них лился свет и доносились первые, приглушённые аккорды музыки. Внутри царила оживлённая суета: слуги скользили бесшумно, гости сбрасывали тёмные плащи, и воздух был густ от запаха воска, цветов и дорогих духов. Дейдара отошёл от окна. На нём был костюм, который мать берегла для особых случаев, – элегантный, слегка старомодный. Кремовое двубортное пальто с крупными, чуть винтажными пуговицами, мягкая бежевая блуза с высоким воротником, скрывавшим линию челюсти. Лёгкий шейный шарф. Единственным украшением была маленькая, изящная брошь в форме птицы – последний подарок отца. Полумаска из светлого бархата лишь подчёркивала насмешливый разрез его губ и яркость глаз. Она скрывала не так уж много, но правила были правилами. Он чувствовал, как знакомое раздражение начинает пульсировать у висков. Он не хотел ни с кем видеться. Не хотел светских любезностей, притворных улыбок, пустых разговоров. Сама мысль о том, чтобы прикоснуться к кому-то в танце или вести бессмысленный диалог, вызывала у него тихое отторжение. Он хотел бы быть невидимкой, мухой на стене, чтобы только слушать и наблюдать, как приказала мать, и поскорее уйти. Всё это – эта позолота, эти шёпоты, эта наигранная таинственность – казалось ему пустой, мёртвой декорацией. Искусство должно быть живым, как вспышка, как взрыв! А здесь всё было законсервировано, как в музее. Как у того Сасори, если бы он здесь был. Он бросал на зал быстрые, оценивающие взгляды, не пытаясь угадать лица, а просто фиксируя абстрактные пятна масок и тканей. Кто-то в тёмно-бордовом, с неподвижным лицом куклы, стоял у колонны. Кто-то в серебре и синем смеялся слишком громко. Все они были чужими, и Дейдара предпочитал, чтобы так и оставалось. Музыка в соседнем зале заиграла громче, ритмичнее, приглашая к началу танцев. Гости начали перетекать туда, превращаясь в пестрое, журчащее рекой течение. Дейдара глубоко вздохнул, запах воска ударил в голову. Он сделал шаг в сторону, предпочитая остаться в тени у шторы, в относительном уединении. Он пришёл сюда как тень, как шпион, исполняя долг. Но в его груди, под строгим покроем пиджака, бушевало что-то горячее и нетерпеливое. Это была та самая энергия, что рвалась на свободу в его эскизах – жажда не тихой мести, а громкого, ослепительного жеста, который перечеркнул бы всю эту фальшивую, вечную красоту вокруг. Он не хотел искать врага. Но если бы этот враг, сам того не зная, оказался рядом и затронул его больное – искусство, память об отце – то вся эта сдержанность могла бы испариться в одно мгновение. Игра началась.