Forget about the second day.

Нам пора отпустить синиц Нам пора ловить журавлей

Дайте танк (!) "Спам"

Адреналин после разоблачения Орочимару всё ещё тонко звенел в крови, когда Дейдара отступил в тень тяжёлой оконной драпировки. Ощущение было странным. Не пьянящая эйфория, а холодная, кристальная ясность. Он сделал это. Он нанёс удар не вслепую, а прицельно, и система дала трещину. Красивую, звонкую и публичную. Взгляд сам собой скользнул в ту сторону зала, где ещё недавно маячила безупречная бордовая фигура. Сасори исчез. Растворился в толпе так же бесшумно, как и появлялся, но Дейдара кожей чувствовал, что тот где-то рядом. Наблюдает. Эта мысль больше не парализовала, она подстёгивала. Шёпот вокруг не утихал. Имя Орочимару мелькало в нём с ядовитым шипением, но всё чаще к нему примешивалось любопытство по поводу самого Дейдары. Кто этот молодой человек, посмевший бросить вызов? Он ловил на себе взгляды: оценивающие, настороженные, заискивающие. — Смелый поступок, — раздалось совсем рядом. Дейдара обернулся. Перед ним стояла Конан. Та самая девушка в тёмно-сером, которая несколькими часами ранее подходила к Сасори. Её маска скрывала верхнюю часть лица, но линия губ была спокойной и мягкой. В руках она держала небольшой поднос с двумя бокалами. — Вы выглядите так, будто Вам это нужнее, чем вода, — сказала она просто и протянула один бокал ему. — Шампанское. Обычное, без сюрпризов. Я проверила. Дейдара усмехнулся, принимая бокал. Жест был настолько неожиданным и лишённым обычной светской фальши, что он не нашёлся что ответить. Просто кивнул и сделал глоток. Пузырьки приятно защекотали горло, смывая табачную горечь. — Вы та, что подходила к Акасуна, — сказал он скорее утвердительно, чем вопросительно. Конан не удивилась. Она лишь слегка склонила голову, признавая факт. — Я помогаю хозяину дома с некоторыми вопросами организации, — ответила она уклончиво. — Сегодня вечером у меня много поручений. Одно из них — передать вам приглашение. Дейдара напрягся, пальцы сильнее сжали тонкую ножку бокала. — Приглашение? От кого? — От моего патрона, — Конан говорила ровно, без тени заискивания или угрозы. — Он наблюдал за вашей дискуссией с Орочимару. И был впечатлён. Он хотел бы поговорить с вами. Наедине. Патрон. Не хозяин бала, а именно патрон. Дейдара почувствовал, как внутри снова закипает старая, привычная злость. — Я не собираюсь быть чьей-то пешкой, — отрезал он, возвращая бокал на поднос резким движением, от которого шампанское плеснуло через край. — Если твой хозяин хочет меня в чём-то использовать, пусть ищет кого-то поглупее. Конан не сдвинулась с места. Её лицо осталось абсолютно спокойным, лишь в глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Он не собирается вас использовать, — сказала она тихо. — Он сказал передать, что вы ему интересны не как инструмент, а как явление. — Она сделала паузу, будто вспоминая точную формулировку. — Как человек, который умеет создавать диссонанс, но не ради шума, а ради правды. Это редкость. Слова упали в тишину, повисшую между ними, и Дейдара почувствовал, как его сопротивление даёт трещину. «Ради правды». Это было именно то, что он сделал несколько минут назад. Именно то, чего он хотел от своей войны. — Кто он? — спросил он, и в его голосе уже не было прежней резкости. — Если вы согласитесь, он скажет вам это сам. — Конан была непроницаема. — Я провожу вас. Это недалеко, в кабинете на втором этаже. Хозяин просил передать, что для вас маскарад заканчивается здесь. И вам не нужно бояться ловушки. Если бы он хотел вам навредить, поверьте, он бы не стал тратить время на приглашения. Он действует иначе. В этом заявлении была пугающая, но почему-то успокаивающая уверенность. Дейдара посмотрел на неё, на её спокойное, почти отрешённое лицо, и вдруг понял, что устал. Устал от постоянного напряжения, от бесконечного сканирования зала в поисках врагов, от необходимости быть настороже каждую секунду. Если это ловушка... Что ж, он уже бывал в ловушках. Если это шанс, то глупо отказываться, даже не взглянув. — Хорошо, — сказал он. — Ведите. Конан кивнула и, не оглядываясь, двинулась сквозь толпу. Дейдара последовал за ней. Он заметил, как люди расступаются перед ней, будто признавая некий негласный авторитет. Она двигалась бесшумно и плавно, как рыба в воде, и Дейдара, следуя за ней, чувствовал себя неловким, тяжёлым наземным существом. Они миновали главный зал, свернули в коридор, который Дейдара уже дважды проходил за этот вечер. Но Конан не остановилась у знакомой двери будуара. Она прошла дальше, к лестнице, ведущей на второй этаж. Здесь было ещё тише, ещё темнее. Стены были обиты тёмно-зелёным штофом, на них висели картины в тяжёлых рамах. Не кричащие шедевры, а спокойные, добротные пейзажи и натюрморты. Воздух пах иначе. Не пылью и воском, а деревом, книгами и чем-то едва уловимым, похожим на лекарственные травы. Конан остановилась перед массивной дверью из тёмного дуба, украшенной только простой латунной ручкой. Она дважды постучала — коротко, с паузой, ещё раз — и, не дожидаясь ответа, открыла дверь, жестом приглашая Дейдару войти. — Вас ждут, — сказала она и, когда он переступил порог, бесшумно закрыла дверь за его спиной. Кабинет, в котором он оказался, разительно отличался от всего, что он видел в этом особняке. Здесь не было показной роскоши, не было навязчивой старины. Это была комната, в которой, судя по всему, действительно работали и жили. Высокие стеллажи, забитые книгами и папками, занимали две стены. Третья стена была почти полностью стеклянной — огромное окно выходило в тёмный сад, и сейчас в нём отражался свет от настольной лампы и камина, весело потрескивавшего в углу. В камине горел настоящий огонь, живой и тёплый. У камина, в глубоком кожаном кресле, сидел человек. Он был без маски. И Дейдара замер на пороге, узнав его мгновенно. Эти седые, почти белые волосы, собранные в небрежный хвост, эти острые черты лица, этот насмешливый, чуть прищуренный взгляд умных тёмных глаз. Человек, чьи книги об искусстве и путешествиях стояли на полке в их доме. Человек, чьё имя было известно каждому, кто хоть немного интересовался современной литературой и живописью. Джирайя, знаменитый писатель, эссеист, коллекционер и, по слухам, один из самых влиятельных людей в мире искусства, хоть он сам всегда это отрицал. Он сидел в кресле, вытянув длинные ноги к огню, и в руке его был не бокал, а простая керамическая кружка, от которой поднимался пар. — Ну, чего встал в дверях? — голос у него был низкий, чуть хрипловатый, но удивительно тёплый. — Проходи, садись. Здесь можно без масок. Это мой дом. Чай будешь? Или, может, чего покрепче? Вечер, судя по всему, у тебя был тот ещё. Дейдара сделал шаг вперёд, потом ещё один. Он чувствовал себя так, будто его ударили по голове. Джирайя. Сам Джирайя пригласил его. И он сидит здесь, в простом тёмном кимоно, пьёт чай и смотрит на него с любопытством, в котором не было ни капли того ледяного превосходства, к которому Дейдара уже привык за этот вечер. — Вы, — начал он и осёкся, понимая, как глупо это звучит. — Я, я. — Джирайя усмехнулся и махнул рукой в сторону второго кресла, стоящего напротив. — Садись, не стой столбом. Конан права была. Ты действительно производишь впечатление. Особенно после того, как раздел Орочимару перед всем залом. Я чуть чаем не поперхнулся от удовольствия. Дейдара сел. Кожа кресла была мягкой и тёплой. Рядом на низком столике стоял чайник и две чашки. Джирайя, не спрашивая больше, налил ему чаю и подвинул поближе. — Пей. Это хороший чай. Не то пойло, которым они там внизу гостей потчуют. Настоящий, уишань. Снимает усталость и проясняет мысли. Тебе сейчас это нужно. Дейдара машинально взял чашку. Тёплая керамика приятно грела ладони. Запах чая был тонким, чуть дымным, с нотками сухофруктов. Он сделал глоток. Вкус был сложным, обволакивающим, и действительно, головная боль, которая пульсировала в висках весь вечер, начала понемногу отступать. — Вы наблюдали, — сказал он, глядя в чашку. Это был не вопрос. — Наблюдал, — легко согласился Джирайя. — Это мой дом. Я имею право знать, что в нём происходит. Тем более когда происходит такое интересное. — Он отхлебнул из своей кружки и с наслаждением прикрыл глаза. — Знаешь, я много чего видел на своих маскарадах. Интриги, скандалы, разоблачения. Но чтобы кто-то вот так, с места в карьер, без страховки, взял и публично ткнул носом в подделку самого Орочимару — это дорогого стоит. — Он просто неудачно выбрал жертву, — пожал плечами Дейдара, стараясь говорить равнодушно. — Свиток был плохой. Любой бы заметил. — Не любой. — Джирайя покачал головой. — Там было полсотни человек. Так называемых ценителей, знатоков, коллекционеров. И никто не заметил. Или заметили, но побоялись рта раскрыть. А ты заметил. И раскрыл. И это, мальчик мой, не просто начитанность. Это чутьё. Нутра. Этого не купишь и не воспитаешь. Это либо есть, либо нет. Он пристально посмотрел на Дейдару, и в этом взгляде не было той оценивающей холодности, которую Дейдара видел у Сасори. Это был взгляд мастера, разглядывающего талантливого ученика. — Я знаю, кто ты, — сказал Джирайя просто. — Точнее, знаю, чей ты сын. Слышал о твоей семье от общих знакомых ещё много лет назад. И знаю историю твоего отца. И то, что ты сейчас сделал... Это было в духе твоего отца. Он тоже ненавидел фальшь. И умел её видеть. При упоминании отца Дейдара вздрогнул. Чашка в его руках дрогнула, чай плеснул через край. Он поставил её на столик, боясь расплескать остальное. — Вы знали моего отца? — спросил он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала не ярость, а что-то другое. Что-то очень похожее на надежду. — Встречал пару раз, — кивнул Джирайя. — Давно. На одной выставке. Он тогда как раз работал над восстановлением какого-то старого полотна. Мы разговорились. Он показался мне настоящим. Талантливым. Честным. — Он помолчал, глядя на огонь. — Поэтому, когда случилась вся эта история с Акасуна, у меня были сомнения. Большие сомнения. Но я тогда был в долгой экспедиции, вернулся слишком поздно, когда всё уже свершилось. А посмертно лезть в это дело было бессмысленно. Имя уже было уничтожено. Дейдара сжал кулаки. Кожаные подлокотники кресла жалобно скрипнули. — Его уничтожили, — глухо сказал он. — Акасуна. Они его уничтожили. Своим словом. Своими деньгами. Своим проклятым авторитетом. — Возможно. — Джирайя не стал спорить. — Но я не был там, не видел документов, не слышал экспертов. Я не могу судить. И ты не можешь. Ты веришь в то, во что хочешь верить. Это понятно. Но это не факты. Это вера. — У меня есть факты! — Дейдара вскочил, не в силах больше сидеть. — Я знаю, что он был честен! Я знаю, что он не мог... — Знаешь? — Джирайя не повысил голоса, но в его тихом вопросе была сила, заставившая Дейдару замолчать. — Ты знаешь это сердцем. А сердце часто врёт. Особенно когда болит. Он тоже встал, подошёл к окну, вглядываясь в своё отражение и в отражение Дейдары за его спиной. — Я позвал тебя не для того, чтобы обсуждать прошлое, — сказал он, не оборачиваясь. — Прошлое не изменить. Я позвал тебя, чтобы поговорить о будущем. О твоём будущем. — О моём будущем? — Дейдара усмехнулся. — У меня нет будущего в этом мире. Моя фамилия — клеймо. Моё имя — синоним позора. Единственное будущее, которое у меня есть, это либо смириться и стать никем, либо... — Либо мстить, — закончил за него Джирайя. — Я знаю. Я видел твой взгляд, когда ты смотрел на Акасуна. Я не слепой. Ты хочешь войны. И, судя по тому, что ты сделал с Орочимару, у тебя есть для этого неплохие задатки. Но война — это не только вспышки и разоблачения. Война — это грязь, компромиссы, умение ждать и умение проигрывать. Ты готов проигрывать? Дейдара молчал. Он не был готов. Он вообще не думал о проигрыше. Он думал только о том, как ударить, как разрушить и как доказать. — Я не хочу тебя останавливать, — Джирайя наконец обернулся. — Это было бы глупо и бесполезно. Я просто хочу, чтобы ты кое-что понял сегодня, прежде чем принимать какие-то решения. Он вернулся в кресло, снова налил себе чаю. — Ты умеешь создавать правду. Это дар. — Джирайя говорил медленно, чеканя каждое слово. — Но дар без направления — это просто фейерверк. Красиво, ярко, и гаснет. То, что ты сделал сегодня с Орочимару, было красиво. Правда красиво. Не забывай об этом. Что бы ты ни решил дальше, помни: ты способен на такое, на что другие не способны. Не разменивай это на одну только месть. Месть жрёт талант. Она делает человека слепым и глупым. Он замолчал, глядя на Дейдару поверх кружки. — Я не буду тебе ничего предлагать сегодня, — сказал он после паузы. — Ты и так получил достаточно впечатлений за вечер. Но запомни: моя дверь открыта. Не для того, чтобы сделать тебя марионеткой, марионетки мне скучны, а для того, чтобы был разговор. Когда будешь готов говорить не с позиции "я всем докажу", а с позиции "я хочу понять". Тогда приходи. Дейдара молчал. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены, заставленные книгами. Внизу, в бальном зале, продолжала играть музыка, доносившаяся сюда лишь приглушённым, далёким эхом. — Я... — начал он и не закончил. — Думай, — кивнул Джирайя. — Время есть. До рассвета ты под моей защитой. Конан проводит тебя в комнату для гостей, если захочешь отдохнуть. Или можешь остаться здесь, посидеть у огня. — Я, наверное, останусь тут. Ненадолго. — Как хочешь. — Джирайя поднялся, потянулся, хрустнув суставами. — А мне, пожалуй, пора. Нужно ещё принять пару важных дураков, которые считают, что могут купить моё расположение за улыбку и обещание профинансировать мою следующую книгу. Светская жизнь полна разочарований. Он направился к двери, но у порога остановился и обернулся. — И ещё, Дейдара, — сказал он, впервые назвав его по имени. — То, что ты сегодня сделал, было красиво. Правда красиво. Не забывай об этом. Дверь за ним закрылась. Дейдара остался один в комнате, полной книг, тепла и тишины. Он сидел неподвижно, глядя на огонь, и чувствовал, как внутри него, медленно и неотвратимо, происходит что-то важное. Что-то, что изменит всё. Он не знал, сколько просидел у камина. Может, час. Может, два. Мысли путались, сталкивались, рассыпались и снова складывались в новые узоры. Слова Джирайи оседали в нём не как приказ и не как предложение, а как семя. "Не разменивай это на одну только месть". Когда в дверь тихо постучали, он даже не сразу сообразил, где находится. — Войдите, — сказал он, надеясь, что голос звучит достаточно твёрдо. Дверь открылась, и на пороге появилась Цунаде. Та самая женщина, которая поддержала его в разоблачении Орочимару. Теперь она тоже была без маски, и Дейдара впервые увидел её лицо полностью. Красивое, властное, с тонкими морщинками у глаз, говорившими о привычке часто и много улыбаться, и с глубоким, пронзительным взглядом. — Не помешаю? — спросила она, но, не дожидаясь ответа, вошла и опустилась в кресло, где недавно сидел Джирайя. — Старый лис сказал, ты здесь. Сидишь, думаешь? — Что-то вроде того, — Дейдара пожал плечами, не зная, как себя вести с этой женщиной. Цунаде окинула его быстрым, профессиональным взглядом. — Выглядишь лучше, чем час назад. — Она усмехнулась. — Разговор с ним пошёл тебе на пользу. — Вы его знаете? — спросил Дейдара, хотя вопрос был глупым. — Знаю, — усмехнулась Цунаде. — И не только знаю. Мы партнёры. В некотором роде. И я тоже наблюдала за тобой сегодня. Весь вечер. Дейдара внутренне напрягся. Он снова почувствовал себя объектом изучения. — И к каким выводам пришли? — спросил он с вызовом. — К интересным, — спокойно ответила Цунаде. — Я видела твой танец с Мэй. Ты двигаешься как человек, который ненавидит танцевать, но умеет. Интересное сочетание. А то, как ты разоблачил Орочимару... Ты сделал это не на эмоциях, хоть они у тебя и зашкаливали. Ты сделал это на знании. И это ценно. Она помолчала, глядя на огонь. — И я знаю, чей ты сын, — добавила она тихо. — Твоя фамилия иногда мелькала в медицинских отчётах, которые попадали ко мне в руки. Мне плевать на старые скандалы. Я верю фактам. А факт в том, что ты сегодня проявил себя как блестящий диагност. Не медицинский — художественный. Ты увидел подделку там, где полсотни "экспертов" видели шедевр. Дейдара молчал, не зная, куда она клонит. — У меня есть к тебе предложение, — сказала Цунаде, и в её голосе зазвучали деловые нотки. — Я владею клиникой. Небольшой, но очень специализированной. Мои врачи — блестящие хирурги, лучшие в городе. Но они ничего не понимают в материалах, которыми работают художники. В красках, в лаках, в холстах, в глине. А мне нужен тот, кто видит не только тело, но и то, чем это тело создано. Кто может диагностировать не только болезнь, но и её причину, связанную с профессией пациента. Она сделала паузу. — Я предлагаю тебе работу. Внештатного консультанта-диагноста в моей клинике. Анонимно, если хочешь. С доступом ко всем архивам и оборудованию. Дейдара смотрел на неё, пытаясь осмыслить услышанное. Работа? В клинике? Ему, который ненавидел свою работу в семейной клинике? Но здесь было что-то другое. Здесь ему предлагали не просто лечить, а использовать свой дар. И доступ к архивам. — И что я должен буду делать? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Смотреть, — ответила Цунаде. — Смотреть и диагностировать. К нам приходят люди с профессиональными травмами. Художники, скульпторы, реставраторы. У них болят руки, глаза, спина. Но причина часто не в том, как они двигаются, а в том, с чем они работают. Токсичные краски, тяжёлые материалы, неправильная организация рабочего места. Мои хирурги зашьют рану, но не поймут, почему она появилась. Ты поймёшь. Ты скажешь: "Это от свинцовых белил. Это от постоянного напряжения из-за работы с мелкими деталями. Это от аллергии на лак". И мы сможем лечить не только следствие, но и причину. Она говорила страстно, с огнём, и Дейдара вдруг понял, что эта женщина действительно любит своё дело. Не просто работает, а живёт им. — И ещё, — Цунаде прищурилась, и в её глазах мелькнул опасный блеск. — Если ты хочешь узнать правду об отце, тебе нужен доступ. К людям, к документам, к информации, которая скрыта за семью печатями. У меня этот доступ есть. Я много лет собираю информацию по истории медицины и искусства. У меня связи в музеях, библиотеках, частных коллекциях. Я могу дать тебе то, чего не даст никто другой. Не задаром — за работу. Но дам. Последняя фраза была произнесена тихо, но она прозвучала как удар грома. Дейдара почувствовал, как у него перехватило дыхание. — Мне... — голос его сорвался. Он откашлялся. — Мне нужно время подумать. Неделя. — Неделя? — Цунаде подняла бровь. — Хорошо. Неделя так неделя. Джирайя уже пообещал тебе защиту до рассвета, так что до утра ты в безопасности. А там решай. Моё предложение действительно. Когда надумаешь, дай знать. Конан знает, как меня найти. Она поднялась, и Дейдара тоже встал, чувствуя себя неловко. — И ещё, — сказала Цунаде уже у двери. — То, что ты сделал с Орочимару, было смело. Глупо, но смело. Он враг опасный, но теперь он знает, что ты существуешь. Это и плохо, и хорошо. Плохо — потому что у него длинные руки. Хорошо — потому что теперь ты не просто тень. Ты игрок. Пусть маленький, но игрок. А игрокам легче договариваться с другими игроками. Она вышла, оставив после себя лёгкий запах духов и ощущение несокрушимой уверенности. Дейдара снова опустился в кресло. Голова шла кругом. Джирайя ничего ему не предложил — только дал пищу для размышлений. А Цунаде предложила работу. Конкретную, понятную, с доступом к тому, ради чего мать послала его на этот маскарад. Он посмотрел на огонь. На своё отражение в тёмном окне. На брошь-птицу, приколотую к жилету. — Неделя, — прошептал он. — Неделя, чтобы решить, кем я хочу стать. За окном шевелился предрассветный ветер. Снизу доносились приглушённые звуки бала. Но здесь, в кабинете на втором этаже, было тихо. Тихо, тепло и странно спокойно. Дейдара сидел у камина и смотрел, как огонь пожирает поленья. И впервые за долгие годы в его груди, рядом с холодной яростью и жгучей ненавистью, начало разгораться что-то другое. Что-то очень похожее на надежду.