минимал

      Говорить, что предки тупые, это, конечно, полный зашквар, но Аньсинь не может придумать ничего другого, и когда он раз за разом бросает взгляд на экран своего шестого айфона, то рассчитывает увидеть лайк от одного из пацанов или девчонок  на этой тусовке, а видит только надоедливые сообщения от мамки, что все пытается доказать, что  она никуда сына не отпускала. Аньсиню, если честно, уже все равно. Когда он заканчивал девятый класс, на ОГЭ ему в теме сочинения попалось что-то про проблему отцов и детей, и тогда он феерично выдал, что одноименное произведение написал Пушкин, за что был преследован своей училкой по русскому языку и литературе, что носилась за ним по всему кабинету с указкой, пытаясь вдолбить что-то в тупую голову. В десятом классе Чжоу знает, что этот роман написал Тургенев, а еще что гуманитарные науки – это не для него.        И вообще науки не для него. Из-под прикрытых век он замечает в самом углу квартиры тянку с черным чокером, фиолетовыми волосами со стрижкой под каре и круглых очках. Как ее по имени парень не знает, но предполагает, что вот она-то что-то знает и про Тургенева, и про Пушкина, и про какую-нибудь муть типа Кафки. Кто такой Кафка, Аньсинь вообще представления не имеет, но про него в сохрах пишут частенько.        В большей степени где-то на задворках сознания он признается себе, что эта вписка может и не стоит скандала с родителями, отрубленного на ближайшие пару дней интернета и выслушивания материнских нравоучений, но все это где-то далеко-далеко, а в моменте  подросток прислоняется щекой к еще одной бутылке лимонного «Гаража» и чувствует, как ему с каждой секундой становится все жарче и все тяжелее дышать. В этой квартире он впервые: в «Подслушано» какой-то пацан пригласил на вписку и сказал кидать «+» в комменты, кто присоединится, а Аньсинь долго не думал и тут же отозвался – в общем, сценарий ничем не примечательный. Да и квартира ничем не примечательная, хотя, может быть, без толпы подростков и стойкого дыма от вейпа она выглядит как-то иначе, но ничего дальше собственного носа здесь просто не увидеть. Самого хозяина Аньсинь видел раза два: у него черные волосы разделенные по пробору, татуировка «юность» под бровью, толстовка от Гоши Рубчинского, и зовут его, вроде как, Лео. А может и нет. Глобально – хрен его знает.       Постепенно все равно становится вообще на все: чей это вейп, что в стакане, какой раз по кругу играют песни ЛСП, кто топчется по его черным Vans, да и кто в принципе все эти люди. Скорости вокруг сбавляются, и когда на диван рядом с ним опускается некто, то Аньсинь оборачивается на человека секунд через пять от того, как его окликнули, ведь в звании «Ты бля!» не каждый услышит себя, и если бы не «юность» под глазом с перечеркнутой буквой «о», Чжоу бы и не понял, кто это такой.        — Чего-то ты уже плохой совсем.       Охренеть, это с ним, что-ли?       — Ты хоть слышишь меня?        С ним, видимо.       — А? Что? — Аньсинь переспрашивает и с очень глупым видом продолжает лупить глазами на хозяина квартиры.        — Лет тебе хоть сколько? — Лео рассматривает его скорее поверхностно, и образ его шатается и двоится, отчего парень с черной татуировкой, черными глазами, черными волосами и в черной одежде по сути превращается в черное пятно.        — Мне?       — Нет, блять, мамке твоей! — Хозяин зачем-то пихает его в плечо и забирает из руки недопитую бутылку «Гаража», вероятно потому, что жлоб. — Пока не разбил. Еще раз: сколько тебе лет?       — Шестнадцать мне, отдай. — Чжоу тянется за бутылкой и в процессе этой попытки чуть не ныряет с дивана, но какие-то высшие силы останавливают от встречи с полом.       — Крипота-а-а, — тянет Лео, все не отдает «Гараж» и тем самым портит о себе все впечатление. — Только не говори никому, что ты тут был, а то мне такой фейм вообще не нужен, я с копами дел иметь никаких не хочу.       — Отдай, говорю тебе! — Перебирая руками и зажимая в кулаках воздух, Аньсинь продолжает свою одинокую борьбу, не собираясь сдаваться, но образ бутылки все сильнее плывет перед глазами.       — Еще чего тебе! Иди на балкон, пробздись, а потом отдам.       Где-то на этом моменте свое берет гордость. Подросток еще пару секунд  смотрит на хозяина квартиры как на виновника всех своих жизненных неурядиц, старается состроить обиженную мину, чтобы он понял, как задел его, но получается только по-идиотски надуть губы и развести руки в стороны, пошатываясь, как лист на осеннем ветру. И, пытаясь миновать всю эту толпу из людей, распихивая их то руками, то плечами, он в конце концов с трудом выруливает в коридор. Правда к этой секунде перед глазами плывут уже не только фигуры: сам пол начинает качаться, будто корабельный трюм, – деревянный пол ведет то вправо, то влево, парень старается удержаться во всей этой тряске, но, судя по всему, именно этим днем ему на роду было написано сломать нос. Так-то свет и выключается; колени встречаются с полом первыми – немного больно, а потом уже становится все равно. «Гараж» – удивительное зло: пьется как сок,  а вырубает как мастер спорта по боксу, черт бы его побрал.        Стоит отметить, что Аньсинь никогда не был из тех, кому часто снились сны. Точнее, говорят, что снятся-то они всем, но не все их запоминают, вот и сейчас подростку казалось, что ему снится что-то про зиму: холод там, снег, морозит нос и не только нос. А до уха доносится диалог двоих парней, где один голос чуть знакомый и немного шепелявый, а второй тихий и торопливый, но не узнается совсем.        — Да хуй чего с ним случится, дышит же, — равнодушно говорит тот, который знакомый.        — Только трупака ребенка нам не хватало в квартире! — возмущается незнакомый, и в голосе слышится встревоженность, граничащая с паникой.       — Он, может, вообще рофлит, а ты мозги себе делаешь.       — Ну, конечно, сейчас бы по рофлу в обморок упасть посреди коридора, как бы еще вечер-то провести!       — Короче, мне похуй, развлекайся. Мамочкина натура твоя приключений затребовала.       Иллюзия про зимнюю метель отпускает Аньсиня через пару мгновений от того, как пол под ним начинает ходуном ходить, и узнается хлопок закрывшейся двери. Шумно, шея затекает, ледяная вода затекает в нос. И в уши. И вообще ледяная вода вокруг, Бог ты мой! Стоит  только осознанию этого факта наконец-то дойти до парня, как он тут же старается каким-то образом мигрировать из-под крана; он чувствует постороннее давление на своей голове и еще через секунду понимает, что его удерживают  за волосы.        — Приходи в себя резвее давай, я не нанимался малолетку откачивать, — через стиснутые зубы цедит незнакомый голос.       — Да я уже приш..! — Хочет было возмутиться Чжоу, чувствуя, как все его тело покрывается  мурашками от  ледяной воды, а кожу головы начинает жечь, но в рот заливается вода, и он тут же машинально начинает закашливаться.       — Ну давай, задохнись еще, конечно, — с этими словами незнакомец наконец-то выключает воду, заканчивая эту средневековую  пытку.        Вот вроде поливали только башку, а дрожит Аньсинь всем телом – холодно так, что зуб на зуб не попадает, а перед глазами пелена, и подросток с какими-то великими стараниями хотел бы упереться руками в  ванную, чтобы хотя бы немного прийти в себя, но некто снова начинает суетиться и опять за волосы варварски вытаскивает его из ванной, прислоняя к недалеко стоящему санузлу, приговаривая:        — Не блюй в ванную, в туалет блюй!       — Ай-ай-ай! — воет Чжоу, откровенно охреневая  от силы, с которой его влачат за волосы. — Да я и не собирался, блять, за что так?!       — Может быть мне еще угадать, что ты там собираешься, а что нет?        Прислонившись головой к бачку унитаза, Аньсинь только сейчас начинает постепенно осознавать себя человеком: он на пару секунд прикрывает глаза, стараясь унять надоедливую дрожь и стучащие зубы, притягивает к себе колени, понимая, как нагло ему вымочили все штаны, и только потом замечает незнакомца перед собой. С такой же внимательностью его в ответ угольно-темными глазами рассматривает молодой парень, может быть чуть старше его самого, в полосатой кофте с длинными рукавами, дырявыми узкими черными джинсами и отросшими волосами с пробором посередине.       — Thrasher – ориг или паль? — спрашивает тот, а Аньсинь не сразу вспоминает, что на нем футболка с огненной надписью.        — Ориг, конечно.       Врет, кстати.       — Я паль вообще не уважаю.       Опять врет.        — М, ну конечно, — фыркает парень без имени. — И Vans тоже чистый ориг, а резиновая часть не отклеивается нисколько, базар, да?       — Это потому что они заношенные уже. — Чжоу принимает защитную позицию, но все равно подгибает ноги под себя, пытаясь скрыть и правда отслаивающуюся прорезиненную часть на тыльной стороне обуви.        Парень напротив поудобнее усаживается на краю ванной, чуть наклоняет голову и продолжает смотреть на Аньсиня как на музейный экспонат, а подростку не нужно уметь колдовать, чтобы понять, что его того и гляди снова спросят за шмот, и он уже даже старается своим толком не протрезвевшим мозгом придумывать новые аргументы. Но тот молчит, просто бегает темными большими глазами по нему, а затем почему-то и вовсе начинает нервно грызть ногти, и на запястьях его становятся видны глубокие шрамы, что должны быть скрыты и длинными рукавами, и резиновыми браслетами.        — Что с руками? — спрашивает Аньсинь.       — А у тебя что с паленым шмотом?       — Да никакой он не паленый! — Возмутившись, подросток ощущает, как сильно ему дает в голову отдачей, и, едва не застонав, он снова прислоняется к прохладному бачку унитаза. Незнакомец к тому моменту уже перестал кусать ногти, устроил ладони на своих коленях, а Чжоу все старается перегнуться так, чтобы снова посмотреть на порезы.        — Что с руками-то?        — Ладно, ты вроде бы уже не при смерти, — выдыхает тот, а сам сильнее натягивает рукава почти до пальцев, пока вовсе не уводит руки за спину. — Собирайся и домой, родителям не забудь сказать, что чуть не умер на чужой хате.        Когда парень приподнимается на ноги, Аньсинь понимает, что его спаситель того и гляди уйдет, а ответ на свой вопрос он  не узнает,  вероятно, никогда, потому он и сам находит опору в плиточном холодном полу ванной комнаты и принимается аккуратно  привставать, не теряя ни секунды:       — Нет, подожди, ты не ответил, кринж же за гонор не отвечать.       К моменту, как подросток все-таки находит достаточно опоры в стене, незнакомец уже окончательно покидает пределы ванной, и трезвый он двигается явно быстрее, чем Аньсинь, который еще несколько минут назад видел сон про зимний холодок, потому Чжоу остается только лишь стараться выцепить в общей толпе спину в черно-белую полоску и следовать за ним, отталкивая от себя пьяные туши людей, которыми заполнен весь коридор. В квартире все еще громко  грохочут песни Пошлой Молли, горит розовая подцветка, а из-за дыма найти нужного человека все сложнее и сложнее, и Аньсинь как-то с трудом интуитивно понимает, что двигается тот к выходу, быстро открывает дверь и в мгновение пропадает за пределами квартиры.        Застывшим образом перед глазами встает картина измученных запястий, скрытых за широкими рукавами свободной кофты, дополнительно спрятанных за нисколько  не спасающими браслетами. Особенно глупо получается, когда  парень  бросает взгляд на тыльную сторону своих рук, как будто пытается убедиться, что это ненормальное состояние человеческой кожи, и у него вообще-то не так.        На лестничной клетке за пределами квартиры громкая музыка слышится лишь неразборчивыми басами где-то далеко на фоне, а воздух кажется неожиданно чистым. Аньсинь слышит шаги на лестнице на несколько маршей выше и в ту же секунду направляется туда: в конце концов, в самой квартире делать ему нечего, он уже успел позорно вырубиться в коридоре, а значит возвращение может приравняться к подписанию собственного смертного приговора чмошника, да и домой идти совсем не хочется, а оставлять вопросы зависшими в воздухе он не планирует (по крайней мере не сегодня). Чужие шаги звучат все выше и выше, и Чжоу минует этаж за этажом, перепрыгивая через пару ступеней, но так и не осилив догнать незнакомца. Оказавшись на верхнем этаже, он на секунду теряется и опять по-идиотски разводит руки в стороны, пока не замечает едва колыхающуюся деревянную дверь, ведущую на общий балкон, но и на общем балконе он никого не находит. Только еще одну дверь. Проклятая Нарния. Изрядно запыхавшись, он лишь на поверхности сознания допускает мысль о том, чтобы развернуться и пойти назад, но рука сама тянется к еще одной двери, а затем ноги неуверенно и пошатываясь ступают на вертикальную лестницу, ведущую на крышу. В нормальном состоянии такую пожарную лестницу Аньсинь бы преодолел секунд за десять, но сейчас нога то и дело промахивается мимо тонкой железной, прости Господи, ступени, а руки не с первого раза справляются с тяжеленным железным люком, но в конце концов он каким-то образом все же оказывается на крыше пятиэтажной хрущевки.        В конце мая светает особенно рано – еще даже четырех часов утра нет, а небо уже озаряется светло-розовым рассветом, обнимающим жилые дома. И тишина; ни шума машин, ни голосов людей, ни пения птиц, ничего – только лишь шелест листьев под легким ветерком и шарканье подошвы собственных кросс по кровле. Воздух чистый, чуть влажный, самую малость прохладный, и после прокуренной квартиры хочется сделать глубокий вдох.        Здесь так хорошо, что поначалу Аньсинь напрочь забывает, зачем вообще он бежал сюда с таким энтузиазмом, а потому чуть было не подскакивает, когда видит в паре шагов от себя высокую и тонкую фигуру в полосатой кофте и черных джинсах, что стоит и снова чуть склоняет голову, черными глазами рассматривая непрошенного гостя:       — Серьезно? — только и спрашивает тот. — То есть прямо серьезно ты перся сюда за мной?       — Ты не ответил на мой вопрос. — Довод кажется подростку логичным, но стоящий напротив вдруг фыркает и принимается снова удаляться куда-то; благо на крыше особенно некуда идти, а единственный  спуск под этим люком.       Его снова приходится догонять, но Аньсинь в целом и не жалуется; только лишь прибавляет в шаге и дышит полной грудью, то и дело отвлекаясь от удаляющейся фигуры на розовый рассвет над городом. Тот парень резко останавливается и садится прямо там, где остановился, подгибая под себя ноги. Он снова лупит на непрошенного гостя огромными темными глазами, будто старается предугадать, что тот решит сделать, а для Чжоу все кажется простым – раз уж он сюда пришел, то сядет рядом, тоже подогнет под себя ноги и примется моргать в ответ, намеренно сильно выпучив глаза.        — Ну что? — Он первым и начинает говорить, переставая дурачиться, сгибая ноги в коленях и укладывая на них голову. — Тебе некуда бежать. Отвечай.       Тот парень снова фыркает, причем делает он это всем лицом – морщит нос, сводит брови и только тогда издает такой быстрый и раздраженный выдох, будто от Чжоу неприятно пахнет и он старается избавиться от навязчивого запаха. Он отводит голову в сторону, словно пытается придумать ответ, но вместо ответа выдает контрнаступление:       — А может быть хотя бы познакомимся для начала? В противном случае звучит так, как будто ты пришел ко мне в дом и говоришь «Ну что, где у тебя тут золото лежит?»       — А где у тебя золото лежит?       — А может быть все-таки хотя бы имя сначала? — Он округляет глаза особенно мощно, и даже так черная роговица заполняет собой почти весь глаз. Странные у него глаза, если так посмотреть.       — Ну, Аньсинь. А теперь где у тебя лежит золото и что с руками? — Чжоу улыбается, а сам все старается снова высмотреть порезы, но незаметно, видимо, не получается, потому как собеседник крепко-накрепко обхватывает длинные рукава пальцами.       — Ну, Санвон, золота у меня нет и нормально все с руками, — он отвечает, а сам аж отворачивается, будто уже заранее пожалел. — Я привязал тебя к себе как тульпу тем, что не дал умереть в луже собственной блевоты, да?       — Наверное да, — наспех отвечает Аньсинь. — Покажи запястья.       — Да отвяжись наконец. — Санвон снова фыркает, ну прямо еж, не иначе, но теперь как-то беззлобно, да и голос у него тихий, торопливый, совсем не внушающий страха. — Зачем ты пришел, если никого не знаешь?       — Вот с тобой же познакомился. Теперь знаю. — Чжоу пожимает плечами, чуть улыбается, хоть и понимает, что бесит парня напротив несусветно, потому как тот аж глаза закатывает. — Добавь меня в друзья в ВК, я тебе сохраненки и музыку открою. Ты же мне, считай, жизнь спас.       — Сдались мне твои сохры и музыка... — бубнит себе под нос он, а сам телефон достает с кармана и открывает приложение с голубым экраном заставки. — Как набрать?       Аньсинь тянется к чужому телефону, чтобы набрать имя самостоятельно, и тут же заглядывает за широкие рукава, подтверждая, что ему не показалось – вся кожа на запястьях и до самого сгиба локтя нового знакомого усыпана длинными и короткими рубцами, а на некоторых все еще видны запекшиеся коросты крови, и едва техника оказывается у Чжоу, как Санвон снова сгребает ткань и натягивает до самых пальцев. Подросток отправляет себе заявку в друзья с чужого аккаунта и выуживает собственный телефон, чтобы ее принять, мельком пробегаясь по разгневанным сообщениям от матери.       — За тебя там, кажется, волнуются, — говорит Санвон, сразу же делая вид, будто не смотрел на чужой экран. — Ответь на сообщения.       — Да подождет, ничего такого, — отмахивается Аньсинь, рассматривая чужую страницу в социальной сети. Он листает одну аву парня за другой и оставляет лайк на каждой из них, отмечая мрачную цветовую гамму. Среди прочих фотографий он замечает аватарку с горящей розой, несколько фотографий закатов или рассветов, разбитые зеркала и много-много страниц книг со сложными заумными словам. Там же он замечает год рождения, несложной математикой насчитывая, что разница между 2к17 и 1998 годом составляет девятнадцать полных лет.       — Нет, иди домой, — настаивает старший, утыкаясь в него взглядом. — Если тебе есть куда идти, то надо идти.       — Да ну нет же, — протестует Аньсинь, сильно сводя брови к переносице. — Я хочу еще поговорить, ты так и не ответил на вопрос и вообще...       — А я и не отвечу, — перебивает Санвон. — То есть не отвечу сейчас, потому что не хочу запускать эту цепочку, когда за меня переживает тот, за кого переживаю я, пока за него волнуется еще кто-то третий. Слишком много звеньев получается, сечешь?       Вглядываясь в его безмятежное лицо с большими темными глазами, Аньсинь почему-то не хочет спорить. Он и сам вдруг отчего-то начал думать, что, должно быть, совсем некрасиво поступил, заставляя родителей нервничать из-за своего рвения оказаться на неизвестной квартире и напиться с незнакомыми людьми. Если бы он и правда умер в том коридоре, должно быть, его призрак не смог бы смотреть на собственную мать. Вероятно, ему и правда пора домой.       Он медленно поднимается с крыши, отряхивает джинсы и застывает на секунду так:       — Получается, я реально пойду?       — Получается, реально пойди, — отвечает Санвон, сжимая ткань кофты до побеления костяшек.       — Тогда пока?       — Скорее «до встречи».       Подросток поджимает губы и кивает сам себе из стороны в сторону. Солнце постепенно поднимается из-за высотных зданий, окрашивая розовое небо в оттенки красного и рыжего, да и не так уж и тихо теперь – парочка птиц уже начали утреннюю трель, а значит вот-вот проснутся и люди, сядут в свои машины и отправятся на работу или по своим важным делам.       — Аньсинь? — вдруг слышится тихий голос за спиной, призывающий развернуться. — Не заставляй родителей слишком много переживать за тебя, окей? Они не вечные, если что, и однажды твой опрометчивый поступок даже может стоить им жизни.       Сейчас эти слова звучат особенно чужими. Кажется, что юность все исправит, а молодость все простит. Может быть однажды, когда он снова зайдет на страницу нового знакомого, он подумает об этом еще раз, но сейчас только лишь думается, что дома нужно оказаться как можно скорее, а потому, прежде чем спуститься в люк, парень коротко отвечает:       — Окей.       В подъезде все еще тихо, а музыки не слышно даже на этаже с той самой квартирой. Аньсиню чудится, будто прямо сейчас в мире он – последний выживший человек, и кроме него нет никого. Спешно минуя лестницу за лестницей, он снова оказывается на улице, но на этот раз во дворе многоэтажных домов. Он удаляется в нужную сторону, но телефон снова вибрирует, а на экране всплывает сообщение:       «Напиши, как будешь дома. И до встречи»       Аньсинь поднимает голову высоко вверх и с трудом рассматривает крохотную фигуру в полосатой кофте, что провожает его взглядом черных глаз. И он, конечно, напишет, а потом обязательно попробует договориться насчет следующей встречи, которой определенно суждено состояться.