Бремя тишины

      Тревор проснулся.              Так начинался любой его день. Он открывал глаза, принимал душ (если была возможность), одевался, обязательно пил кофе и обязательно чем-нибудь перекусывал, втыкал в телефон, просматривая короткие видео. Чистил зубы. Долго укладывал дурацкую челку перед зеркалом. Надевал линзы. Ничего особенного.              Это явно не походило на обычное утро.              Ну, во-первых, было слишком светло. Ему показалось, будто он проснулся в полдень, когда чуть приоткрыл глаза, и яркий свет заставил закрыть их обратно, обжигая роговицу точно фонариком. Во-вторых, это была явно не их палатка в Типискоу. Пахло точно не знакомой свежестью природы, пахло чем-то…              А еще у него раскалывалась голова. Будто череп изнутри долбят. Боже, в последний раз у него так голова болела, когда они с Дереком, еще в колледже, намешали все виды алкоголя и напились, как малолетние идиоты.              Дерек…              Его имя болью отзывалось во всем теле, будто в унисон толчкам крови и противному писку над ухом, что был похлеще, чем у залетевшего на ночь комара. Что ж, по крайней мере, его сердце все еще было цело и продолжало биться, пусть и разбитое на кусочки. И эта же боль стискивала голову плотным обручем, точно средневековая пытка. Он поморщился, и даже лицо ответило на движение болью. Глубоко вздохнул. Боже, даже дышать больно, словно кинжал под ребра вонзают.              Тревор должен открыть глаза и встать. Иногда пробуждения случались тяжелыми, тогда приходилось себя пересилить и превозмогать. Он всегда себя недооценивал, и по части своих возможностей – тоже. Ему определенно удастся проснуться, если постараться. Сколько можно спать?              Сколько он вообще спал? И когда уснул?              Веки были неподъемные, точно он умер и кто-то положил монеты для паромщика ему на глаза. Честно говоря, боль была такая, что впору было поверить в собственную кончину. Еще и холод бежал прямо по венам, будто смерть прямо под кожу забралась.              Кто-то заговорил, и резкость звука пронзила уши, точно стрелой насквозь. Как же больно! Можно ему таблетку? Хоть что-то, что могло бы заглушить эту боль?              Борясь с собой, он все же открыл глаза и попытался удержать их раскрытыми. Тревор привык к тому, что не может нормально видеть окружение с момента пробуждения и до тех пор, пока не наденет линзы, но обычно это не было так смазано. Он попытался сморгнуть эту муть, но сильно лучше видеть ничего не начал. Только различил какое-то движение в этом месиве света перед собой.              ― …слышишь?..              Ну, что-то он слышал. Жаль, урывками и неразборчиво. Мешал свет, мешал писк, мешала боль. Он попытался прогнать это ощущение, мотнув головой, и желчь подкатила к горлу. Двинься – тотчас стошнит. Тревор через силу сглотнул, с трудом подавив рвотный позыв. Его движения были ограничены. Кажется, что-то было на его лице и мешало двигаться. Он хотел потрогать, чтобы узнать, что это, но понял, что едва ли может шевельнуть рукой, будто та стала неподъемной ношей, отягченной чем-то инородным, впившемся под кожу. Словно тело превратилось в неповоротливый кусок горной породы, крошащийся при малейшем движении.              Тревор стал моргать чаще и сильнее. Это не нормально, что он ничего не видит! Как бы больно ему ни было, он должен проморгаться и рассмотреть! Даже если тошнота возьмет верх, ему нужно знать! Где он вообще?              Который час? Который вообще день?              Иногда ему случалось задремать днем, и пробуждение после было невыносимым настолько, что он зарекался еще хоть раз так спать. Тревор просыпался таким же дезориентированным, точно память отшибло, без понимания окружения, времени, места и ситуации. Он чувствовал себя… потерянным.              ― Погоди… ща…              Шорохи и шаги не сильно прибавляли ясности, но он хотя бы явно не в лимбе: вряд ли в потустороннем были хоть какие-то звуки.              — Вот.              Ощущение холода на лице было приятным. Оно было едва уловимым, но помогло немного заземлиться в моменте. Пластик оправы знакомо касался щек, пока чужие дрожащие пальцы поправляли дужки. Тревор попробовал открыть глаза снова…              …И понял, что проблемы его только множатся. Каким-то образом перед ним стояло, кажется, два Дерека? Они не были слишком четкими, но Тревор смог хотя бы различить, кто это.              Нет, что-то не так. Это неправильно! Дерек – всего один такой, и уже одного его – слишком много! Нужно собрать глаза в кучу!              Ох, зря он попытался это сделать.              ― Тише, тише, ― просили его, однако, ужасающе громко. Тревору самому хотелось, чтобы все, наконец, затихло. У него так болела голова…              Так не должно быть! Где он? Почему он так себя чувствует? Почему все так болит, словно по нему проехались катком? Почему он не может даже двинуться нормально? Ему хотелось дернуться и поднять себя через силу, несмотря на понимание, что это сделает только хуже. Ему просто хочется встать! Это ненормально, что он не может встать после того, как проснулся! Тревору просто нужно еще немного постараться и…              Он замирает, точно его «засалили» в догонялках, когда предплечья касаются. Тревор цепляется за это ощущение, будто только оно – настоящее и реальное. Он его чувствует. И, чтобы убедиться, пересиливает себя и скашивает глаза вниз, чтобы посмотреть. Бледные пальцы касаются его смуглой кожи. Тревор может чувствовать их. Тревор знает, чьи это пальцы.              Тревор знает, как оказался здесь.              И он предпочел бы забыть. Забыть об этом и обо всем, что было «до».