Бремя тишины

      Тревор довольно быстро привыкал к новым обстоятельствам.              Когда он был ребенком и подростком, они с семьей много переезжали. Каждый раз ему приходилось заново вливаться в новый коллектив и привыкать к новому окружению. Тревор привыкал – а потом они снова переезжали. Поэтому, конечно, он всегда учитывал, что ничто не постоянно и в один момент может поменяться.              В колледже тоже расслабляться не приходилось. Тревор быстро себя зарекомендовал, и его пихали почти во все мероприятия, иногда – на позиции главного, хотя он, вообще-то, артист и его дело – на сцене играть. Но разве он мог отказать? Этот опыт, в некотором смысле, закалил его еще больше: всегда нужно быть готовым, что что-то пойдет не по плану, кто-то заболеет, сломает ногу, забудет слова от волнения, оборудование накроется, все отменится в последний момент. Это не слишком помогало его тревожности, но он научился с этим мириться, и это выручало его не раз.              К больничной рутине он привык довольно быстро, если не считать того, как тело отказывалось его слушаться и каждое движение отзывалось тупой болью и головокружением. Ему просто больше ничего не оставалось.              Ему ничего было нельзя. Да, у него не было сил, даже чтобы просто сесть – приходилось принимать помощь. И это раздражало. Ему отчаянно хотелось отвлечься, но возможности не было. Ему нельзя было смотреть ни смотреть телевизор, ни читать, ни даже слишком усердно думать. Из развлечений только лежать, спать, есть, справлять нужду (это было унизительно, он даже не знал, что хуже: пользоваться судном или когда стоял катетер), иногда разговаривать, слушать и смотреть.              Так у Тревора появилось новое увлечение.              Он наблюдал. За тем, как сменяется пейзаж через небольшую щель между жалюзи и окном, за показателями его соседа по палате, за работой медсестер. Но главным образом – он наблюдал за Дереком.              Тот приходил сразу, как начинались часы посещения, и уходил, когда его выгоняли по истечении времени. Тем лучше: Тревор догадывался, что до того, как его перевели в общую палату, Дерек буквально поселился в больнице, практически не отходя от него. Он слышал его голос и чувствовал его присутствие. Его присутствие в первые дни дарило Тревору хрупкое ощущение безопасности, но, когда сознание начало проясняться, пришло и понимание, что так быть не должно. Должны быть какие-то границы. Дерек не может находиться здесь, подле него, круглосуточно.              Он видел, как Дерек оброс щетиной, как синяки и мешки под глазами потемнели и пролегли еще глубже, какой усталой и вымученной была его улыбка. Видел, как тот иногда умудрялся задремать, сидя на стуле, сон его был поверхностным и хрупким, дыхание – частым; он научился засыпать за минуту и просыпаться за секунду, стоило Тревору шевельнуться или издать хоть звук. Видел, как Дерек подрывался и гасил экран телефона, делая вид, что проверяет погоду, а на деле – наверняка игнорировал звонки Кристал. Видел, как он помогал медсестре пересадить его на судно – делал это так неуклюже и осторожно, будто Тревор мог развалиться прямо в руках. Видел, как Дерек старался не смотреть на его беспомощное, обнаженное тело, которое Тревору самому было противно. Видел, как его друг ест безвкусные больничные сэндвичи, вместо того чтобы взять перерыв и пойти пообедать нормально.              Они разговаривали. Но эти разговоры были не те, что прежде. Раньше они пускались в активные обсуждения, перебивая друг друга, перешучиваясь, доказывая свою точку зрения, и Тревор чувствовал, что может не подбирать слова и не думать, что говорит. Теперь же…              Говорил в основном Дерек, а Тревор был его молчаливым слушателем. На самом деле, ему тяжело давалось понимание и осознание того, что говорит его друг. Часто он легко терял нить повествования, но голос Дерека успокаивал, поэтому в ответ Тревор только медленно моргал, надеясь, что это будет сочтено за ответ, а не за проявление той пустоты и растерянности, что царили в его голове. Темы были не о чем. Дерек рассуждал о погоде, что стояла за окном, и о прогнозе на неделю. Рассказывал о том, что видел за пределами палаты. Интересовался, понравился ли Тревору обед, и тот утвердительно мычал, хотя кому могут нравиться больничные бульоны и невозможность есть твердую пищу? Тревор чувствовал натянутость и неестественность их разговоров. Будто в палате, прямо перед ними, стоял огромный слон, а они его игнорировали. И Тревор точно знал, откуда ему здесь взяться, а потому тоже делал вид, будто ничего не замечает. Будто ничего не было.              Потому что он и вправду хотел бы вернуть все назад. Сделать вид, что ничего не было. Забыть. И чтобы Дерек поступил также.              О чем Тревор вообще думал, когда целовал его тогда, в баре?              У него не было никаких оправданий, но хэй, Дерек так редко бывал с ним искренним и еще реже извинялся за что-то, тем более – словами через рот. Он был… бессилен. С тех пор, как они вышли из тюрьмы, пропасть меж ними лишь разрасталась все больше, и что бы Тревор ни делал, он никак не мог этому помешать. Поэтому, когда Дерек пришел извиниться, когда вдруг резко начал говорить все эти слова, глядя на Тревора так… Его сердце было полно боли, страхов и любви к нему – он просто не сдержался. Это был порыв – искренний, но очень глупый и неуместный. Бог знает, что Дерек теперь о нем думал. И Тревор не хотел знать.              Тревор в тот момент уже принял и интрижку Дерека с Кристал, и то, что над ним дамокловым мечом нависла возможность увольнения, и даже тот факт, что друг предпочел пробиваться и готов был оставить его позади. Он просто… смирился. В глубине души Тревор понимал: даже если план Эмили удастся и Кристал останется за бортом, это не вернет ему Дерека. Однако Тревор был в отчаянии, чувствуя, как теряет контроль над ситуацией. Он быстро привыкал к переменам, но он не хотел привыкать к тому, что Дерека не будет рядом, к тому, что его отношения с Кристал будут развиваться, возможно, становясь чем-то большим, к тому, что он будет выкинут из той мечты, которую они вместе планировали еще в колледже: Тревор, Дерек и их шоу. Поэтому легко было пойти на поводу у Эмили и понять ее чувства по отношению к Кристал.              «Смирись», ― сказала она ему, ― «он уже у Кристал на крючке. Вряд ли ты вернешь его, но ты все еще можешь отомстить». Поэтому, когда Дерек схватил его за плечи и посмотрел в глаза… когда был так близко… Его больное, влюбленное сердце тут же откликнулось надеждой, а разум не успел остановить Тревора от этой… досадной оплошности. В мозгу на секунду проскользнула неоправданно смелая, шальная мысль: «А что, если?..» – и он пересек черту, сократив дистанцию меж ними до минимума, рывком заглушив все доводы рассудка. Это была его последняя, отчаянная попытка не смириться. И она привела его… сюда. В момент, где ошибка Тревора могла разрушить то малое, что еще осталось.              Теперь он смотрел на Дерека, который, кажется, вел оживленную переписку, и понимал: та ошибка стоила ему куда больше, чем могло стоить любое смирение. Да, сейчас Дерек здесь. Возможно, он винит себя в том, как вел себя по отношению к Тревору: его вид говорит громче любых слов. Но как долго это будет продолжаться? В какой-то момент он поднимет эту тему – и что тогда? Тревор признается, что все это время испытывал к нему не только дружескую симпатию, а Дерек попытается мягко отказать ему, чтобы в итоге что? Медленно свести общение на «нет», все реже появляясь здесь? Искать оправдания собственной занятости и невозможности увидеться? Чтобы бросить Тревора, как только ему полегчает и можно будет отстраниться с чувством выполненного долга, выкинув больше десяти лет их дружбы, будто ничего не было? Он не мог этого допустить! Он не мог потерять Дерека!              ― Ты как? ― тот тут же отреагировал и оторвался от телефона, когда Тревор поморщился. Болезненные воспоминания и отчаянные мысли причиняли поврежденному мозгу боль. ― Что-то болит?              «Сердце», ― хотелось ему ответить. ― «Оно болит от мысли, что я могу тебя потерять. Ты так мне нужен. Пожалуйста, не уходи».              Но вместо этого Тревор ответил:              ― Горло, ― он показательно попытался его прочистить и голос нарочно сорвал в легкий, хриплый шепот, ― першит.              Дерек понимающе кивнул, пряча телефон в карман. Подошел ближе, помог чуть сползшему по койке Тревору сесть, придвинул стул поближе, не глядя, взял пластиковый стакан с тумбочки и поднес трубочку к лицу Тревора.              Как же он был жалок.              Тревор уже мог пить воду самостоятельно. Ему не нужна была помощь, чтобы взять стакан, он мог сам держать его в руках и просто пользовался искренним волнением Дерека и его заботой. Пока Дерек сидел и разговаривал с ним, между ними сохранялась определенная дистанция. Когда Дерек поил его, ее границы стирались.              Он был рядом. Тревор чувствовал и слышал его дыхание, мог разглядеть лопнувшие на белках капилляры и просто наслаждался этой близостью. Ему нравилось, как Дерек ухаживает за ним, нравилось, как все его внимание было сосредоточено только на нем, на Треворе. Это то, чего ему так не хватало последние недели. Тогда он боролся даже за крупицы внимания: вечерок вместе, разговор подольше, возможность поработать вместе, – а теперь ему достаточно было сделать всего один жест – и Дерек был весь его, в его власти, в его распоряжении. Будто ничего больше в мире нет и есть только Тревор.              К этому было так легко привыкнуть. Тревор ненавидел, когда ему действительно требовалась помощь с самыми простыми делами, но это… это больше походило на ритуал. На единственный язык, на котором они сейчас могли говорить. Это было его собственное желание, это было безопасно.              Ему даже не особо хотелось пить, но он упивался чужой заботой и не торопился, смакуя этот момент. В детстве за ним никогда так не ухаживали. Температуру он переносил на ногах, готовя завтраки младшим, знал, какие таблетки нужно пить, чтобы боль притупилась, слезы переживал в одиночестве, глуша подушкой, чтобы никто не слышал и не ругал – приходилось справляться со всем самому. Поэтому, когда Дерек проявлял к нему, больному, внимание, Тревор не мог ему сопротивляться. И не мог остановиться, желая большего.              Шторкой они закрылись от всего остального мира, но напоминанием о нем служил писк аппаратов и хриплое, тяжелое дыхание. На соседней койке лежал его пожилой сосед, мистер Эдвард. Лицо его было перекошено после инсульта, с симптомами которого он сюда и попал. Целыми днями он молча смотрел в потолок, лишь изредка пытаясь сказать хоть что-то, но из его рта выходила лишь каша несвязных звуков. Мистер Эдвард был подключен к системе, его тело было оплетено проводами и трубками, точно паутиной. Тревора со стороны можно было принять за совершенно здорового человека, который не понятно зачем занимает койку: на нем теперь остался только катетер в вене на руке, и, несмотря на это, его окружили вниманием и заботой. В это же время, за все те дни, что Тревор здесь пролежал, мистера Эдварда так никто и не навестил, только медсестры заходили проверить его показатели, поухаживать за ним. Он был совершенно одинок. Это было так неправильно. Тревор чувствовал себя симулянтом.              Дерек взглянул на него исподлобья, а Тревор забыл, как дышать. Едва не поперхнувшись.              ― Аккуратней, ― предупредил Дерек, отставляя стакан в сторону. ― Лучше?              ― Да, ― Тревор в последний раз кашлянул, поморщившись от боли в ребрах. Кажется, пора было просить обезболивающее, но он предпочитал думать, что заслужил. Это не большая плата за данную ему возможность. ― Спасибо.              Дерек кивнул рассеянно, будто задумавшись. Когда он снова посмотрел на Тревора, тот понял, что сейчас что-то будет.              ― Слушай, ― начал Дерек.              «Ну вот, началось», ― пронеслось в голове.              ― Что последнее ты помнишь? Ну, до того, как?.. ― спросил он с некоторым сомнением.              Тревор почувствовал, как кровь отхлынула от конечностей. Он знает, зачем этот вопрос. Он знает, какой последует дальше.              Правильный ответ: он в быстром порядке собирает вещи и покидает номер в мотеле, заказывает такси и мчит на всех парах к Эмили, оккупирует ее диван и плачется. Дня, когда произошел инцидент с его падением, Тревор не может вспомнить: воспоминания мутные, а при попытке собрать их в кучу, соединить в единое, как пазл, все рассыпается, оставляя только головную боль.              Если Тревор не помнит один день своей жизни, он ведь мог бы забыть и несколько, верно?              Ох, как бы Тревор хотел забыть.              Поэтому он находит другой правильный ответ. Тот, который устроит всех.              ― Ну, ― отвечает Тревор, прикладывая ладонь ко лбу. Голова и правда болит от попыток вспомнить, и это ему только на руку. ― Кажется… мы с тобой не разговаривали, потому что поругались из-за Эмили? Днем шел дождь, я был где-то… не помню где. Где-то на съемочной площадке. Потом… не уверен.              Воспоминания о тех днях были и правда немного смазаны, в них не было ничего особенного. Самым ярким воспоминанием был, как назло, их разговор и последующий поцелуй. И именно их Тревор должен был стереть.              ― Ты… не помнишь наш разговор в баре?              Что это за эмоция? Подозрение? Надежда? Он расстроен? Или боится, что Тревор помнит и тогда придется…              Нет, Тревор не помнит. Этого не было.              ― Н-нет, не помню, ― он надеялся, что его нервозность сочтут за неуверенность и неспособность вспомнить. ― Мы говорили? Что-то… произошло?              Дерек всегда говорил, что, несмотря на отличные актерские способности, в жизни он применять их не умел совершенно. Что ж, придется научиться. Иначе…              ― Нет, ― мотнул он головой, прикрыв глаза. Дерек больше не смотрел на него, пожал плечами, будто это сущий пустяк, делал вид, будто отвлекся на медсестру, которая пришла поверить соседа Тревора по палате. ― Ничего такого. Я извинился за то, что был резок с тобой. Мы помирились.              ― И все? ― спросил зачем-то Тревор. Зачем? Зачем он это делает? Он же сам хотел увести фокус с последующих событий!              ― И все, ― подтвердил Дерек. Даже посмотрел на него будто бы честными-честными глазами.              Понятно.              Все-таки Тревор был прав: он тоже хочет забыть об этом недоразумении. Что ж, тем лучше. Тревор должен быть этому только рад. Вот только, почему… почему тогда он чувствует какую-то досаду и обиду? Они все решили, а осадок остался. Неужели он рассчитывал на какой-то другой ответ? Глупый.              Глупый, глупый, глупый!              Дерек не любит его в том смысле, в котором бы ему хотелось. Глупо было надеяться на то, что его чувства взаимны. Дерек дал ему – им – шанс сохранить их зыбкую дружбу и оставить все как есть. Какой же Тревор неблагодарный!       Он определенно не заслуживал Дерека.