Fiamma sull'oro

Его имя известно многим в высшем обществе, Чонгук знал свою цену в нём. Он редко ощущал себя отшельником, ведь в свои тридцать прекрасно знал, как построить нужное впечатление. Безрассудство на безрассудстве — вот какой была структура прилежного общества в его глазах. Основное - держать лицо, думал Чонгук, – нутро обнажать не обязательно. Однако скрывать своих дьяволов не равно не наблюдать их вовсе. Скорее, даже наоборот. Ведь лучше всех знаешь, что именно запрятать в коробку и какой лентой украсить, дабы та максимально походила на подарочную, без намёка на пустышку внутри. Чон не курил, когда перспективный бизнесмен протягивал пачку. Но если не курил в обществе, не значит, что не страдал этим вовсе. Манеры, маска примерного человека, за исключением лишь того, что Чон не примыкал к какой-либо религии — вот из чего состоит его фундамент. Зажигалка мимолётно клацает в вечернем полумраке. На часах примерно семь. За просторным балконом — конец августа, густой, словно яблочный джем. Воздух кажется насыщенным, лето рассыхается в агонии. В лёгких — некая задышка, лето хочет оставить следы своей кончины всюду. Сигаретный дым ловко перебирает инициативу на себя, и Чон, давясь, был бы рад выдохнуть скорее. Да только ты, дорогой друг, не всегда себя спасёшь, и раз суждено удавиться, порой так произойдёт. И даже после удушения ты, порой, тянешься к рукам, которые ломят кости твоей хрупкой шеи. Иронично, правда? Опуская голову, он всё размышлял. Он привык к тому, как ядовитый адреналин тревоги расползается под кожей. Мне больно — я чувствую. Чувствую — значит живой. И другого способа жить будто и не было. Радость всегда казалась мнимой и быстро проходила, влюблённость без конвертации в боль тоже значила мало. До сих пор он иногда подносит к коже кончик тлеющей сигареты, мысленно спрашивая себя: "А я хоть что-нибудь чувствую?" Но без особого ущерба, ведь его тело и без того расцеловано знаками отцовской любви. И каждый день эти знаки прячет то белая, то светло-голубая рубашка, а порой и красная бархатная. Вот только на сердце Gucci ещё не придумали дорогой прикид. А впрочем, Чон делал всё, чтобы о его сердце никто и не задумывался. Чувствует, как тело резко пробирает током. Чон редко испытывал страх, но когда и ощущал, тот сквозил собой до нитки. Для начала резко подымает голову, намереваясь было защищаться. — Ты чего? — женский голос прозвенел взволнованно. Чонгук, её узнав, понял, что волноваться не стоит. Женщина заметно ощутила чужое напряжение — это было написано у неё на лице. Её руки ослабили ранее крепкую хватку в области чужих плеч, а в глазах забегала растерянность. Не сказать, что он доверял Женивьеве всего себя, но опасности с ней рядом не ощущал уж явно. Она не была глупой или наивной. Она умна, проницательна и безобидна. — Я и не заметил, как ты вернулась, — мужчина повернулся к ней, бросая окурок на землю. Вежливо приобнял за плечи, а затем нашёл опору в оградке балкона, — устала? Некая растерянность кареглазой брюнетки постепенно сменилась искренностью и расслабленностью во взгляде. Словно уличный котёнок, который был до смерти напуган, увидел безопасность и вернул природную игривость. — Тебе прятаться не обязательно, — Женивьева обняла его за шею, — я ведь знаю, что ты куришь. Её голос напоминал бархат, тёмный шоколад, вечер позднего ноября. Чонгук любил вслушиваться в её тон, когда был чрезвычайно напряжён. Ощущал, словно горячий шоколад растекается по тромбам плавно, придушивая страх. Мрачный январский вечер, но вьюга тебе не страшна. Ибо в уши льётся ноябрь, напоминающий, что природа способна стыть спокойно. Чон одарил её полуулыбкой, положив руку на талию. Женивьева напоминала слово "безопасность", этим разило всюду. За год отношений он более-менее учился верить. Не ощутил ни разу, что его смелость была напрасной. Она была рядом всегда, а он старался быть с ней. Не умел доверять, но с ней учился. Гладила по голове испуганного зверя, а он и не хотел отгрызть ей кисть. Уже хорошо? — Я ведь зарабатываю достаточно, чтобы ты ни в чём не нуждалась, — реплика Чонгука, кажется, привела даму в смятение, ведь она слегка свела брови, — мне трудно смотреть, как ты с утра до ночи пропадаешь в компании, — поспешил объяснить, увидев её эмоцию. — Мари в Испании с отпуском, Жанетт в Турции, — Чон перечислил нескольких её подруг, загибая пальцы, — и ты ведь тоже можешь, в любое время. Только дай знать. Женивьева слегка надула губы, будто что-то в услышанном вызвало недовольство. — Говоришь так, словно меня не знаешь, — она одарила мужчину лёгкой улыбкой, говоря без тени упрёка, — да и к тому же, нам не до этого, — женщина, ощутив усталость, потащила Чонгука за собой в гостиную. Тот, понимая, что делать на балконе особо нечего, последовал за ней. Приземляясь на белый диван, напоминающий скорее бесформенную пушистую массу, Женивьева прикрыла глаза, сбрасывая хотя бы часть своей усталости. — Почему? — озадаченно спрашивая, Чон размешивал ей мохито со льдом. — Ты так и не познакомился с моей семьёй, как полагается, — отвечала девушка уже протягивая руку, дабы холодный напиток скользнул к ней в руку. Чонгука как будто ужалило. Нельзя считать, что он не хотел знакомства. Оно, по крайней мере, было бы очевидным доказательством его намерений. Но многое не давало покоя... — Я знаю, что ваши связи с отцом давно разорваны. Тебе не обязательно знакомить меня с тем, кого ты не хочешь видеть, — женщина словно прочла его мысли, получая мохито в руки как презент за проницательность. Она хорошо наблюдала и видела - чуть вопрос коснётся семьи, как Чонгука пробирает напряжение. Мужчина не посвящал её во все детали. Факта, что отец отрывался на нём всё детство, было вполне достаточно. — Не то, что я бы не хотел познакомиться с твоей семьёй ближе, — Чон неловко чешет затылок, — мне наоборот стыдно, что обстоятельства всё время складывались именно так. Мы бегло посидели лишь однажды в ресторане. Женивьева, торопливо глотая напиток, тут же принялась рассуждать. — Это ведь не твоя вина, — девушка вновь одарила своим спокойным тоном. Знает же, насколько тот самокритичен и строг к себе бывает, — ты был в разъездах с бизнес-партнёрами, я занималась дизайном. Отец помогал очередному начинающему бизнесмену, а мать путешествовала в Париже. Говорит, что хотела бы ещё раз побывать в опере Гранье. Может, поехать с ней? — Наконец, разрисовав ситуацию, Женивьева с жаждой сделала глоток, а потом подняла руку, как будто забыла что-то добавить, — и, в конце концов, Тэхён осваивал юриспруденцию. Ему уж явно не до нашего романа было. На этой ноте в комнате повисла вязкая тишина. Этот Ким Тэ казался лишь мифическим существом, о котором ходят разговоры, да только на свои глаза не можешь увидеть. Он что, слишком богоподобен, чтобы явиться среди грешных? Никаких ответов Чонгук не знал. Кажется, не смог бы доведаться и при большом желании. Ему было известно лишь, что младший братишка Женивьевы — начинающий юрист в свои двадцать два. И, как думал Чон, это единственное, что он будет знать о нём до самого конца своих дней. Тэхён даже не соизволил явиться на ту неловкую встречу в ресторане. Он не сказал, что ему это не нужно, он на приглашение не ответил вообще. Чонгук не знал, как интерпретировать эту тишину. Тишина могла сказать собой, что Тэ на всё плевать и дела сестры его не волнуют. Только вот кое-что с этой теорией не срасталось — Женивьева им воодушевлена. Даже в тот вечер, когда брат проигнорировал её счастье нагло, она продолжала сиять, смахивая рукой произносила: "Ну, вы же знаете, какой он, да?" И все понимающе кивали. Один Чон был незнайкой в обществе знающих. Ему доводилось лишь гадать, в чём заключается феномен брата, и до сих пор, как бы ни хотел соискать ответов, вместо них натыкался лишь на бо́льшие вопросы. Брязг. Из разгорающихся мыслей в скупую реальность его вернул упавший бокал с мохито. Резко перевёл взгляд на источник звука. Гипноз тишины сразил Чонгука в бездну мыслей, а девушку — в покой. Его женщина, склонив голову, уснула крепким сном. Бокал напоминал скорее месиво осколков. Лямка её платья неприлично сползла, делая акцент на полуоткрытой груди. Чонгук поднял ткань выше, ведь лямка слишком тесна, передавит руку. И всё, что он мог сделать — убрать осколки и накрыть её любимым пледом с мишками, который женщина хранит с детства. "Он напоминает о моём Тэхёне. Я всегда была им любима, уж поверь мне", — произносила она даже в лапах полусна. Чон не знал, уснёт ли, однако точно был уверен, что есть о чём подумать. Он вернулся на балкон, где теперь тлел не только кончик очередной сигареты, но и боль его догадок о том самом брате.