Fiamma sull'oro

Иногда сон казался хорошим способом укрыться от реальности. Порой Чон мерил комнату шагами до самого рассвета, загибаясь в собственных мыслях. Но сегодня, кажется, он застрял где-то между двух огней. Придумать, что болен, — значило бы избежать ответственности. Но сегодня Чон не мог позволить себе роскоши лжи. Хитрость, как привычная форма выживания лишь угробит хрупкое подобие искренности. – Ты такой сонный, dolcezza , – она воркует, словно птичка, даже в семь утра. Тело покрывает пастельно-голубая рубашка, шире неё в несколько размеров. Чон иногда тянул уголки губ, когда видел ту в своей одежде. Но сейчас, стиская руки в нервном жесте, его улыбка пробивалась с трудом. Женивьева открывает холодильник. Знает, что молоко там точно есть. Уверена, что легко сможет купить себе десять пачек хлопьев и даже сто, если захочет. Но искренне радуется, заливая Pan di Stelle холодным молоком. Наблюдая, ему на ум пришла история, которой женщина делилась ещё в начале отношений. Это их с Тэхёном любимые хлопья, он знал. Когда младшему было семь, он явился ночью в комнате старшей, с сонными и заплаканными глазами. Уже в десятилетнем возрасте Женивьева хотела считать себя взрослой. Она была уверена чётко, что в состоянии позаботиться. Но при этом детскую неловкость не отменял никто - молоко разлилось, не специально. Мать сердится, ну конечно же. Женивьева расстроилась, как сделал бы любой ребёнок. Тихо плачет, содрогаясь. Но вдруг она ощутила мимолётное, почти фантомное касание к плечу. Тэхён одной рукой утешал объятием, а во второй держал пачку шоколадных хлопьев. И в тот момент она ощутила их истинную сладость. Тэхён казался самым любимым. И дело крылось даже не в хлопьях. Он успокоил её слёзы. Она навеяла ему спокойный сон. Брат был полон любви, так она утверждала тогда. Воспоминания об этом напрашивались непроизвольно, вызывая на лице Чонгука тихую улыбку, даже когда тот не до конца соображал всю ценность семейной любви. – Бессонница мучила. Но всё нормально, – Чон устало трёт лоб. Минуту погодя девушка старается сообразить. Тянет руку навстречу его ладоням, их разделяет лишь прямоугольный стол, за которым сидят друг напротив друга. Немного помедлив, Чон всё же охватил её ладонь в ответ. Лёгкая улыбка брюнетки казалась чем-то неземным и оттого спокойным. – Часто говоришь "Всё нормально". – Карие глаза осыпали добротой, – ты ведь знаком с моими родителями. Это будет всего лишь разговор, чтобы сблизить всех нас лучше, – тон дамы умел успокаивать собой. – Я не подведу тебя, – ответил Чон, не до конца уверенный в правдивости. Женивьева доедает хлопья в спокойствии. А он выдыхает в тихой радости: сумел её утешить. Поднимаясь с места, Чон желает разделить рассвет с сигаретой. Вот только тело тормозит на полпути, как прокаженное: – Мой братишка, надеюсь, придёт. Я так хочу, чтоб вы познакомились наконец.

***

Рубашка выглажена идеально, пиджак сидит хорошо. А в голове — бардак. В который раз рассматривает отражение. Не находит себя уродливым, но не доведён до стадии совершенства. Идеальность для него лишь мнимый мираж, хоть и снят костюм словно с иголки. Чувствует уверенное касание в области плеча. В отражении широкого зеркала напротив зародился второй силуэт. Пространство большой прихожей со светлыми стенами пропиталось молочным шоколадом. Дёргается, оборачивается резко. Женивьеве не привыкать к его пугливости. Она склонила голову на правый бок, задерживая телефон меж плечом и ухом. Кажется, в телефоне с ней вёл беседу лишь тошнотворный гудок. Но женщина не питала грусть, тихо дожидаясь. – Прости, – Чонгуку крайне неловко за свою реакцию на безобидное касание. Привычная форма реакции, казалось, с ней смирились оба. И всё же, Чонгук порой давился приторным ядом стыда. Выражение нейтральности на её лице сменила лучезарная улыбка. Ему и этого было достаточно, чтобы подумать будто всё в порядке. Женивьева тянет руки в плавном манёвре. В трубке — очередной гудок. – Vieni da me, – не дожидается открытого согласия, как и ответа на том конце провода. Если с трубкой Женивьева состроила дистанцию, к мужчине расстояние лишь коротала. Чонгук не понимал, разит шоколадом от её кожи или же от вьющихся локонов, спадающих ему на плечи. Поцелуи с ней ощущались, как спелая вишня в хрустящей карамели. Руки ложатся к ней на плечи. Чувствовать значит хотеть касаться. Это не тайна для него, для них обоих. Помада цвета какао вышла за контур тёмно-коричневой линии карандаша, нелепо размазавшись. Талия напоминала нечто, к чему в моменте тронешься и уже сломаешь. И под ладонью чувствовал, как женское сердце отдаёт эхом по стенам тела. Звонок. Неуместная к ситуации задорность рингтона. Поцелуй стихает не сразу, но идёт к этому. Шоколадную пыль уносит ветер - ещё можешь уловить ноты, если захочешь конечно. Девушка зависла во времени, жалит её то ли удивлением, то ли непониманием. А, быть может, всем сразу? Отстранившись, Чонгук пытался изучить ответ в глазах. Они, порой, говорят куда больше. Её зрачки бегали по лицу Чона в безмолвной мольбе, будто тот знал ответ и просто не хотел озвучить, издеваясь. Женивьева пришла в себя с удивлённым вздохом. От увиденного на экране мобильного её зрачки заискрились, а в пальцах заблудились жучки дрожи. Чонгук наблюдал растеряно, сминая пальцы. Непонимание оказалось и для него заразным, перебивая дыхание в моменте. Хватая трубку, кажется, воздух замер в пространстве. Женщина ладонью замыкает рот, опускаясь на пол. – Примешь же меня без выглаженного костюма, а, сестра? Ответом для Ким Тэ послужила надломленная тишина. Её слёзы катились безмолвно, дрожь в теле тоже была немой. Бессловесный театр бил Чонгуку по нервам хлеще криков. Единственный незнайка в обществе знающих.

Тушь обещала быть водостойкой, но в данный миг функция признавала поражение. Макияж расплывался по красивому лицу, стоило девушке повесить трубку. Она наносит очередной слой, полагая, что без него перестанет быть красивой. Чон, дожидаясь, пока дама соберётся, мысленно жевал одно и то же. Тихий, но характерный звук каблука его обуви отдавал по кафелю эхом. Нервно меряет шагами пространство, закипая гневом. Чужая нахальность начинает только раздражать. Жвачка казалась ему с крошкой битого стекла. – Знаешь, – показалось резким. Женщина дрогнула, увидев сведённые в ярости брови, – не думаю, что смогу поладить с ним. Даже ради тебя. Женивьева тяжело вздохнула, делая финальную проверку внешнего вида перед зеркалом: леопардовое платье обнажало плечи, но закрывало шею. Её фигура словно спелая груша. Острые колени подчёркивают чёрные колготки, а туфли Saint Laurent подымают на уровень подбородка будущего супруга. Хлопая пышными ресницами, она обернулась к мужчине, каштановые пряди посыпались ему на плечи. – Тебе так только кажется, – подымая глаза, врезается взглядом с очередным непониманием. Вновь тяжёлый вздох, а затем спокойный тон: – поверь, в нём столько любви, что… – Проигнорировал важное для тебя событие, а теперь звонит с такими нелепыми вопросами. И это по-твоему любовь? Женивьева обжигается об его злость. Отпрянула, взгляд не отвела. – Ведёт себя, как последний идиот. Напевательски относится к тебе, а ты бегаешь за его вниманием, будто он того стоит. Женщина смотрит исподлобья, замечая, как нерв под глазом Чонгука подрагивает. Ненавидит или злится. Комбинировать? В его стиле, определённо. В тишине застыло абсолютно всё — обида, поднятая рука Чона в жестикуляции и его понимание, что возможно сорвался. Стены общего дома едва отображают уют, делая арену мнений тесной. Вишнёвый маникюр впивается в ладони, она сжимает руки в кулаки, словно маленькая девочка, которую отчитал взрослый. – Если бы ты любил меня, знал, что плачу не от отчаяния.

***

Дорога была полна липкой тишины, женщина отстранённо смотрела в окно. Чон вёл машину, не до конца понимая, в чём был не прав. Разве не естественно злиться, когда банально не понимаешь, какого чёрта? А особенно когда никто не хочет вносит ясность? Взгляд мельком — пальцы женщины дрожат. Женивьева не плачет, но её тело вопит злостью. "Если бы ты любил меня..." – как это понимать? – Мы можем просто... – Мы можем просто доехать молча, – отрубила она. Не повела и глазом. Чон лишь нервно затарбанил пальцами левой руки по рулю, принуждая себя утихнуть. Тянуло спросить, в чём заключается разочарование. Разве не проявлял заботу, когда мог? Минутой погодя, вопрос резонный самому себе: А когда ты целовал её из собственной инициативы? Желал донести глупому брату, что с сестрой так не обращаются - вот только обидчик обидчику не указ. Кусая губы, Чонгук замечал, как раздосадованность в её выражении сменяется усмешкой. Портофино всегда казалось Чону красочным местом. Дома напоминали не только цвета радуги, но и изображения на открытках в честь весёлого ивента. Атмосфера разила спокойствием и она иронично здоровалась с ними. Не издеваясь, лишь намекая на их беспокойство. Красочную открытку разорил одинокий дом у побережья. С виду пространство напоминало слово "стерильность" - больше порог поликлиники, чем жилой дом. Затормозив, Чон окинул Женивьеву взглядом. Мужчина спешил покинуть машину, а затем открыть дверь и для неё. Вот только незадача: дверь уже отворилась без чужого "можно". Пространство внутри ничем не отличалось от ассоциаций извне — не хватало лишь аромата хлорки для полного пакета. Лиловые стены, белоснежный кафель и панорамные окна с лёгкими занавесками казались здесь единственными жителями. Если бы не фигура женщины с короткой стрижкой и довольно строгим лицом, Чон бы и дальше считал, что они оказались в пространстве, где стынет время без вмешательства человека. – Добро пожаловать домой, – улыбнулась она неестественно. – Приветствую, mamma, – краткое объятие Женивьевы казалось не менее притворным. Отпрянув, брюнетка кинула короткий взгляд на Чонгука. – Здравствуйте, signora, – кратко обнял он. Второй этаж уже больше походил на жилищное место. Журнальный столик чуть ближе к стене. Высокий шкаф, должно быть, выручен ценой в состояние. Стены давили на глаза белизной, зато голубоватый кафель разрешал мыслям заземлиться. За широким столом Чонгук заметил отца Женивьевы, а минуту погодя - их крепкие объятия. Эту радость уже не отыграешь, не состроишь – обнимала так, будто тот последняя светлая надежда. – Papà! – брюнетка залила пространство звонким смехом, качаясь легко из стороны в сторону в хватке отцовских объятий. – Я безумно рад видеть тебя, bambina mia , – немного погодя отец разомкнул объятия. А затем он взглянул на Чонгука. – Здравствуйте, signor, – вежливо произнося, Чон протянул руку. – Не обижаешь мою принцессу? – невзрачная шутка отца девушки, от которой у Чонгука сердце ушло в пятки. Он сжал руку в кулак садясь за стол. – Нет, что Вы. Я... – У нас всё замечательно, – ярко ворвалась Женивьева, активно жестикулируя, – он души во мне не чает, – поцелуй в щеку. Чонгук чувствует, как слой помады застыл на коже. Не стремится стереть, хоть и очень хотелось. Последующая реплика бросает тело в жар. Головокружение в вальсе со смятением, никак иначе. – Он даже сделал мне предложение. Чёрный потолок напоминал крышку гроба. Сердцебиение – молоток, забивающий гвозди. Плавно поворачивая голову, Чон смотрит на женщину, общаясь только им понятным шифром. В его слегка прищуренных глазах читается вопрос, вот только в улыбке Женивьевы виднелась инфантильная жажда подставить Чонгука в неловкое положение. Соберись, приобретай форму. Короткий вдох, а затем усмехается и сам. – Я и вправду думал над этим. Родители отложили столовые приборы. Утка в медовом соусе уже утратила вид. Ведь из аппетитного здесь теперь – только эго друг друга. – Это довольно неожиданное заявление, – холодно возразила мать, поднимая подбородок. Отец нейтрально качал головой, жестом произнося, мол, давно пора. – Ну а что здесь удивительного? Мы ведь любим друг друга, – очередной возглас Женивьевы. Рука тянется обнять её за талию напоказ. Хоть брюнетка сначала и держится отстранённо, ёрзая на дистанции, но по итогу полагается на силу руки, проигрывая в немом бою. – В таком случае, – лёд расползается, когда мать говорит, – для свадебных вопросов выгоднее выкроить другой день. Не так ли, Чонгук? – Не смею возражать, signora, – одобряющий кивок. И в затяжной тишине каждый перевёл дыхание по-своему. Дальнейшие разговоры напоминали выражение "ни о чём": перемены погоды в Портофино, падение акций в компании и сплетни о знакомых. – А у тебя, Чон, своя база отдыха в Сорренто? – вытирая тонкие губы салфеткой, обратилась мать. – Sì. Этот бизнес достался мне от отца, – кратко, однако достаточно, чтобы удовлетворить чужое любопытство. И вновь, одобрительный кивок, после которого следует уже политика, сроки контрактов, договорённости семейного дела. Чонгук чувствует, как воздух разит приторной вишней. До тех граней, что давит голову. Реплики застыли, а взгляды впились в открытую дверь. – У меня тут конфуз, – звук лопнувшего пузырька жвачки заставил подскочить на месте, – из приличного нашлись только белые кеды.