Fiamma sull'oro

Он старался держаться за остатки дистанции, которые выдерживал с усилием. Импульс схватить телефон и набрать один-единственный контакт Чон душил деловыми вопросами. Но мысли, липкие как мёд, то и дело возвращались к нему. К чёртовому Ким Тэхёну. Ноябрь в Сорренто, куда Чонгук по итогу вернулся, выдавался обманчиво мягким. Море всё ещё дышало ровно, самая малость туристов лениво исследовала набережную. Чонгука же словно льдом сквозило внутри — таким, что ни плотный пиджак не поможет, ни рабочая нагрузка, в которую нырял с головой. Иногда, на миг предоставив чувствам волю, он испытывал жгучую злобу в груди. На самого себя. На свою же путаницу. И впервые эта злость казалась почти неконтролируемой: под пальцами невольно сжималась бумага, голос на сотрудников повышался выше, чем должен был. До встречи с ним у меня всё шло ровно. Резко выдохнув, Чон опускает голову, уложив руки на затылке. Так или иначе, кожа под пальцами горит сильней, будто тело пашет во все обороты и гневается, что его не слышат. Плечи напряжены, а челюсть сведена так, что отдаёт болью в виски. Перспективная работа. Оторвав руки от затылка, Чон схватился за папку с бумагами, будто желая убедиться, что должность не растворилась на глазах. Край документов непроизвольно мнётся под пальцами, а строки документов на столе плывут, хоть Чонгук уже и выучил их наизусть. Правильная женщина рядом. Сжимая папку крепче, его глаза устремились к мобильному на краю стола. Мысленно он не единожды указывал себе звонить девушке чаще. И всё же экран гас, хороня под собой иной контакт, который манил собой не долгом. Желанием, захватившим все рычаги управления. Чон знает — ещё пару минут бездействия, и совладать с собой станет всё сложней. Швыряя папку на экран мобильного, он резко поднялся с места, диктуя себе лишь одно наставление трижды. Non si può. Non si può. Non si può. Будущее, выстроенное аккуратно и без лишних углов, вдруг распустило шипы, за которые страшно ухватиться. Меряя кабинет шагами, Чонгук то садился, то снова подымался, пока его кресло противно скрипело. Мысли не давали шанса усидеть на месте, это раздражало. Так какого чёрта я рушу то будущее, что мне уготовлено? Остановившись у стола, Чон понимает — нужно заземлиться, иначе слетит с катушек. Наклоняясь немного вперёд, мужчина упирается пальцами в дерево рабочего места, стараясь вернуть себе дыхание. Длинный вдох, такой же выдох, прикрытые глаза. Уйти в себя хотелось слишком сильно, от того и видеть никого не хотелось. Однако... Тук. Тук. Тук. La vita a volte non ci chiede il permesso. – Entrate – коротко бросил Чонгук, усаживаясь на место. Раскрыв папку, он снова ныряет в дела. Или же хотел сделать вид, что не сходит с ума прямо сейчас. Вальяжная походка сразу даёт понять, кто оказался в дверном проёме. Но вот почему он здесь — ещё предстоит понять. Светлый кудрявый блонд лежал так небрежно, словно Фабьен не придавал значения причёске, но даже так она казалась удачной частью образа. Высокий и худощавый — французская элегантность, кажется, у него в крови. Бизнес-партнёру Чонгука, как и ему самому, было тридцать. Тот возраст, когда каждый чётко о тебе думает: он точно знает чего хочет от жизни. – Mon ami – французский говор лился так дружелюбно, словно между ними было что-то большее, чем контракты и общая выгода, – что с тобой? Сам на себя не похож. Его круглые очки в золотом обрамлении сидели низко на переносице, от чего взгляд — светлый, внимательный — казался лениво прищуренным, почти с иронией. Чон же не подымает глаз, будто внимание Фабьену лишь украдёт время. Бумаги ощущаются единственным, что ещё хоть как-то возможно контролировать. – Ты по какому-то делу? – бросает сухо. – Мне некогда. Тонкие губы француза часто складывались в усмешку, мотивы которой не прочесть вот так сразу. Впрочем, сейчас он улыбается, словно не обижен и даже готовился к подобному гостеприимству. Его походка напоминала кошачью. Коротая шаги, мужчина подошёл ближе, опираясь на край стола бедром. Между пальцами зажат стакан с виски. – Да нет, я здесь отдыхаю, вроде как, – отвечает спокойным тоном, делая глоток со стакана. – Просто сотрудники тут гадают, какого дьявола срываешься. Вот и решил прояснить для себя. Чон тяжело вздыхает, будто не совсем доволен, что кто-то пытается залезть в его чувства. Бумаги он откладывает в сторону, понимая: не состроив границ — от него не отстанут. – Je pense que je vais me débrouiller tout seul. Merci. Поднявшись, Чонгук достаёт пачку сигарет с приоткрытой дверцы стола. Подойдя к окну, слегка открывает, остро нуждаясь в никотине. Отворачиваясь спиной, мужчина поджигает сигарету, и первая затяжка, как всегда, приносит с собой желанное спокойствие. Фабьен, несмотря на отсутствие гостеприимства, уходить не спешил. Он остаётся на своём месте, будто прибыл сюда с неозвученным, но чётким намерением. Медленно делая глоток со стакана, алкоголь блеснул янтарём в приглушённом свете кабинета. – Я развожусь с Валери. Слова рухнули в пространство своей резкостью. Чонгука же оглушает, будто сказанное звучит для него как что-то нереальное. Плавно обернувшись, дым вырывается из лёгких в замершее пространство между ними. Французский бизнес-партнёр являлся для него стойким примером во всём: от бренда ремня на брюках до целого образа жизни. Брак с молодой англичанкой казался одной из стабильностей, на которую тоже хотелось равняться. На губах Чона появляется ухмылка — неловкая и запоздалая. Будто что-то уж слишком очевидное дошло лишь сейчас. – Так вот что привело тебя в Сорренто, ни с того, ни с сего. Фабьен игриво хмыкает, словно его раскусили быстрее, чем того хотелось. Коротая шаги, он слегка задрожал от прохлады, доносящейся из окна. Тем не менее, располагаясь холоду навстречу, ловко подкурил сигарету следом. Его острое плечо слегка коснулось Чонгука. Вскинув мимолётный взгляд, последний старался найти диалогу продолжение, хоть и было это совсем не просто. Профиль Фабьена казался Чонгуку почти хрупким — кудри бросают тень на выраженные скулы, очкам не сидится на переносице смирно. – Честно сказать... — продолжил Чон, наблюдая, как собеседник будто оседает в плечах, — ты меня удивил. Ваш брак с Валери... вы казались обществу теми, с кого стоит брать пример. Француз расхохотался, в порывах смеха выпуская дым на волю. Не вызывающе громко — скорее, с усталой насмешкой. Как у человека, которому всё осточертело. – Наше общество порочно, mon ami, — он подымает взгляд выше, разглядывая ночной вид из окна. — Обложка — всё, что интересует их пустой ум. — Усмехаясь ещё раз, Фабьен опускает голову, выдыхая дым. Чонгук же хмурится, не в состоянии переварить сказанное. Мысль не даёт покоя: как Чон мог пропустить такое событие мимо? Ведь ничего — ни жесты на публике, ни разговоры или даже возможные слухи — не выдавали трещины. – Но что не так, Фабьен? — искренне не понимает, — Валери хорошая девушка, из семьи с хорошими перспективами. Так что же... – Дело вовсе не в женщине, Чон, — перебивает тот спокойно, — и не в человеке, который мне искренне нужен. Француз делает глоток со стакана, будто для последующего разговора нужно чуть больше смелости, чем есть. Заметив на себе вопросительный взгляд Чонгука, блондин проглотил содержимое быстрее, чем собирался. Бизнес-партнёр вращал стакан в руке, подбирая слова: – Дело в том, что только недавно я услышал себя. Из улыбки тонких губ был сделан вывод: кажется, удалось донести желаемое. В то время самого брюнета накрыло вспышками. Женивьева — самая правильная спутница, с которой не ошибёшься. Девушка, умеющая быть очарованием и вне публики, с чистым сердцем. Чон это знал. Почему же так тянет к совершенно противоположному, от которого сердце ведёт себя предательски? Чонгук тяжело сглатывает, понимая, что оказывается, его пример для подражания тоже несёт свои погрешности. – Но это слишком беспечно, Фабьен. Разве тебя не интересует, что люди... – Les gens, les gens! — резко жестикулирует француз, разнося никотиновый дым вглубь кабинета. Обращая внимательный взор, блондин слегка поумерил пыл, возвращая прежнее спокойствие. — Эти люди хоть когда-то спрашивали, чего хочешь ты? Брюнет замер, явно не ожидая подобного ответа. Он был убеждён, что Фабьен и ему подобные никогда не задают таких вопросов. Ни себе, ни другим. Сигарета застыла между пальцев, так и не коснувшись губ ещё раз. В голове проносилось всё, что вполне сошло бы за признание. Приличный вид на встречах, когда хотелось простого хот-дога в Камольи. Правильная улыбка, когда внутри ненавидел каждое из лиц. Верный выбор, женщина, с которой никто не осудит. Вместе с тем... desiderio. Желание коснуться к человеку, которого считал запретным. Страсть услышать своё имя из его уст, даже если это возмущения. И в конец, brama. Коснуться его сердца, как... человека. Нет, Фабьен. Они никогда меня не спрашивали. La vita a volte non ci chiede il permesso. Чонгук стиснул руку в кулаке крепко, будто внутри него развязывалась своя война. Костяшки побелели, а глаза упёрлись в мрачный горизонт за окном. Собственный голос прозвучал, как чужой, отдалённый. – Мы живём в таком обществе, которому надо соответствовать... — начал говорить твёрдо, пытаясь вернуть голосу стальную устойчивость. Француз залил кабинет звонким смехом, не дослушав даже. Чон словно произнёс анекдот, который прозвучал для него настолько нелепо, что аж забавно. Он потушил сигарету, возвращаясь к столу. Озадаченный Чонгук последовал за ним к своему рабочему месту. Собеседник раскинул руки, будто вот он — весь мир, как на ладони, а ты по глупости боишься его обнять. – И что ты получишь от этого, mon ami? — глаза сияли добрым любопытством, а губы улыбались хитро. — «О, ты молодец, Чон» или «Tu fais ça tellement bien, bravo »? Отрицательно помотав головой, Фабьен опустошил свой стакан до дна. Его глаза стремились заглянуть в чужие. – Разовые возгласы стоят того, чтобы лишить себя долгосрочной свободы? — продолжил, ухмыляясь перевёрнуто, — если так, то продолжай. Однако... Чонгуку в грудь врезался чужой указательный палец, заставляя поднять глаза. Бизнес-партнёр глядел на него прямо, не стесняясь. – Жаловаться потом не смей, что жизнь обходит тебя мимо. Чонгук, не то устало, не то раздражённо, выдохнул, когда француз прекратил в него тыкать. Откинувшись на спинку кресла, мужчина ощущал напряжённую дрожь в плечах. Каждая мысль об устройстве жизни, о том, как надо, — валили на него тяжёлый груз. – Я получу стабильность в обществе, — ответил ровно, пытаясь себя отстоять, — не утрачу возможности, которые у меня есть. Блондин, вновь опираясь бедром на стол, сложил руки на груди. Минутное молчание с его стороны могло бы значить, что диалог наконец-то завершён. И уж лучше бы так, чем вопрос после тяжёлого вздоха. – Тебе это правда нравится? – Нравится что? — Чонгук нахмурился, искренне недоумевая. И всё же сердце подскаскивало, будто прекрасно знало, о чём идёт речь. – Se mentir à soi-même. Брюнет резко поднял глаза к чужому лицу, словно Фабьен уличил его с поличным. От игривой хитрости, плавности чужих движений хотелось свихнуться в гневе. Подумать только. Ведёт себя так, будто знает лучше всех. Кожа пощёлкала лёгкой дрожью, сердце ударило в рёбра, перехватив дыхание на лету. – С чего вдруг ты делаешь такие громкие выводы? Было бы удивительно, возникни на лице француза какая-то другая эмоция помимо усмешки. Но сейчас она казалась скорее полностью принимающей положение. Словно всё до боли очевидно и осталось лишь помочь смириться. Отстраняясь от опоры, мужчина медленно обошёл стол, мягко касаясь спины Чона при обходе. Тот, в свою очередь, покрылся ледяными мурашками, замирая в последних попытках оставаться на плаву. – Если бы тебя устраивала эта чертовщина, mon ami, — сказал тихо, сквозь растущую улыбку, — ты бы не срывался как чёрт на всё живое. Сказанное притуплённой болью впилось в грудь, будто фразу нагло вдавили без права выдохнуть. Взгляд Чонгука скользнул к графину с виски, на тумбе в дальнем углу кабинета. Место казалось далёким, как сокрытым в тумане. И всё же Чон смог найти в себе силы к нему добрести. В застывшем молчании он плеснул алкоголь в слегка запыленный стакан. Так резко, что янтарная жидкость слегка украсила пол. Фабьен же, усевшись напротив рабочего места бизнес-партнёра, казался удивительно собранным и расслабленным. Быть может, так действовал алкоголь. Возможно, убеждённость в своей правоте. Спина расслаблено касалась спинки кресла. Взгляд не прослеживал ни Чонгука, ни его реакций на сказанное. Он направлялся в окно, где Сорренто дышало безучастно. И именно тогда, когда Чон вернулся на место, француза вдруг озарила яркая улыбка — тёплая, без тени иронии или желания дальнейших споров. Взгляд его смягчился, опускаясь в стол. За прежней непоколебимостью проступил какой-то личный, уж слишком живой трепет. Словно за переменой настроения стояла история, которую теперь больше не страшно принимать. – Визит в Грецию подарил мне Хосока. Чонгук вгляделся в блондина, ощущая, как первый глоток виски жжёт горло. И, наверное, впервые он увидел эмоции, которые, казалось, высшему сословию не свойственны. Сейчас Фабьен не выглядел очередной шестерёнкой в системе. Он — человек, который всё перенёс и осознал. – Это было сложно, до безумия. Но... — тихо, почти шёпотом, — без его улыбки и яркости мне уже не хочется. Чон слегка отшатнулся. Возможно, в голову дала первая волна виски. Быть может, его накрыло нежданное раздражение и... зависть одновременно. Стакан коснулся поверхности стола резче, чем ожидалось. – Разве такая инфантильность не пугает последствиями? Фабьен тихо рассмеялся, будто знал: этот вопрос неизбежен. Сложив руки домиком, опираясь на локти, он заглянул на бизнес-партнёра добрыми глазами, пусть и тот казался не таким доброжелательным в ответ. – Родители Валери логично отказались финансировать свою долю в нашем семейном бизнесе. Много контрактов пошли коту под хвост, и я, считай, на мели. — Пожал плечами, плавно подымаясь с места, — последствия есть у всего, Чон, — философствовал слегка пониженным тоном голоса, — важно лишь то, чего они стоят. Брюнет тяжело принял глоток алкоголя; от своих ограничений ему хотелось стать комом в горле. Вопросов, не столько к чужой свободе, сколько к своей, роилось целое множество. Да так, что ответов на чужую философию не соискать. – Думаешь, — француз, делая шаги к выходу, обернулся, — те же люди, о которых так печёшься, не замечают твоего отношения к Женивьеве? Чонгук стыдливо опустил слегка помутневший взгляд. Укор, неожиданно проникший внутрь, поселил в пальцы мелкую дрожь. Бесячие жучки совести ворошат лапками под кожей. – В тебе тоже есть своя тайна, это видно, — продолжил блондин, вальяжно шагая к двери, — но, поверь, mon ami, моей целью не было учить тебя жизни. — Понимающая улыбка цвела на лице, пусть Чон и не видит. — Я знаю, почему ты такой, потому что и я сам начинал с подобного. Не находя слов в ответ, мужчина медленно вдохнул, будто проверяя, хватит ли ему воздуха. И самое главное: сможет ли он дать контроль мерзкой дрожи? В напряжённой челюсти дрогнул мускул. Он отвёл взгляд в сторону — чужая открытость слепила уж слишком. Размышления Фабьена осели тяжёлым грузом где-то под рёбрами. Хоть Чонгук и не обязан был с этим соглашаться, но в глубине себя понимал: в его словах живёт слишком много правды. – Так задумайся же, mon ami, — француз обернулся, замирая ладонью на ручке двери, — чего хочешь ты?