Kiss with a fist

Louder than sirens, louder than bells

Sweeter than heaven and hotter than hell

Drumming Song, Florence + The Machine

      — Чистокровки, — говорит Джеймс, и рот его кривится, будто он откусил от кислого яблока слишком большой кусок. Другие таким тоном упоминают грязнокровок (не на Гриффиндоре, конечно, а впрочем, в их годы всякое случается, и кому-то внешнее согласие с Пожирателями смерти дарует ложное внутреннее спокойствие). Сириус поднимает брови. Ремус едва заметно сбивается с шага. И только Питер выпаливает очевидное вслух:       — Джеймс, но ты же тоже... — Ремус пихает его локтем в бок прежде, чем он успевает закончить фразу: так лучше, а то Джеймс уже начал хмуриться. Эту охоту на ведьм он затеял неспроста: только что им помахал рукой проходящий мимо слизеринец, а Сириус имел неосторожность бросить ему в ответ:       — Здорово, Рег!       Джеймс страсть как ревнует к тому факту, что у Сириуса помимо него, лучшего друга, есть кровные братья, тем более, из Слизерина. Можно подумать, им мало вечно мешающегося под ногами Нюниуса. Ремус это понимает, а вот Сириус — нет. Питер не понимает вообще ничего — так, тоже не даёт прохода, ну и за это ему спасибо. Они со дня на день начнут процесс становления анимагами ради него (да, все трое), и Ремуса переполняет кипучая, похожая на удавшийся Феликс Фелицис по консистенции и даруемым ощущениям благодарность, слишком сильная, чтобы что-либо могло привести его в плохое расположение духа.       — Что такого в этих чистокровках? — продолжает Джеймс, будто он ничего не слышал. — Нос задирают до небес, а сами колдуют ничуть не лучше прочих. У многих так вообще таланта ни на сикль, и многофутовое родословное древо придаёт им ещё более глупый вид, когда они тыкают палочкой в жабу, а у неё даже расписной каёмки, как у блюдечка, не появляется…       — Джеймс.       Сириус ускоряет шаг, решая вмешаться. Неудивительно: с блюдечком сегодня не получилось именно у него. Разве что к концу занятия, да и то, на нём — прямо посередине — остался жабий огромный рот, то и дело разражавшийся громоподобным кваканьем. В любое другое время Ремус решил бы, что это не повредит: пора немного сбить с друга спесь и напомнить ему, что домашнее задание задают не просто так, а один талант из тебя по-настоящему хорошего волшебника не сделает. Сейчас, впрочем, он слишком благодушно настроен, чтобы ворчать.       — Что? — фыркает Джеймс, но всё-таки замедляет ход. И правильно, ведь они почти уже у входа в Большой зал — раньше большинства, поэтому и обычных заторов из сбившихся в кучу студентов не наблюдается.       — Ты тоже чистокровка, — с уморительной серьёзностью ставит его в известность Сириус и раздражённо поправляет прядку волос, выбившуюся из пучка. В этом году он решил назло предкам отрастить длиннющую гриву, но сам пока толком не понимает, что с ней делать.       — Моя семья — предатели крови, — чуть ли не с гордостью отзывается Джеймс. — Нас даже в списке самых родовитых фамилий нет! А вот Блэки... — Сириус на глазах мрачнеет: он предпочёл бы не слышать из уст друзей о своей принадлежности к древнейшим и чистейшим. Обычно Джеймс относится к этому с пониманием, но вот сегодня его явно несёт. — Дай-ка подумать: ненавидят магглов, имеют фамильного эльфа-домовика…       — Целый род домовиков, — угодливо вставляет Питер, и Сириус смотрит на него волком, явно жалея, что проговорился об этом пару недель назад (он предпочитает вовсе ничего не рассказывать о доме). Ремус знает всё о том, как смотрят волком, поэтому он напрягается. Так и до ссоры недалеко, а так как Поттер и Блэк в жизни не ругались, достанется кому-нибудь другому — хоть тому же Питеру, который роет себе могилу, сам того не подозревая.       — Молодчина! — с излишним воодушевлением подхватывает Джеймс. — Что там ещё? Родословное древо в сотню футов длиной мы уже упомянули? — в глазах у него пляшут нехорошие искорки. — А ещё я слышал... — понижает голос до шёпота, заставляя остальных наклониться ближе и напрячь слух, — что у чистокровных в семьях рождаются одни педики, — тут он всё-таки спохватывается, понимает, что перегнул палку, и поспешно добавляет: — За редкими исключениями, — взмахивает руками, словно фокусник в отвлекающем манёвре. — Без обид.       Но ущерб уже нанесён: Сириус отшатывается к стене, и в свете факела становится особенно заметно, что он побледнел как смерть. Ремус, напротив, отходит в тень, отчаянно пытаясь приказать своему телу остыть, сердцу — перестать биться, а позорному румянцу — схлынуть с щёк. Но тело никогда его не слушается, а особенно когда близко полнолуние. Что они знают? Кто им сказал?       — Ч-что? — переспрашивает Сириус совсем не своим голосом и впервые на памяти друзей чуть ли не заикается.       — Я тоже слышал, — приходит на помощь Джеймсу, кто бы вы думали, Питер, да ещё и с таким восторженным выражением на лице. — Говорят, не так давно двух слизеринцев со старших курсов застукали вдвоём в ванне старост... — он тоже краснеет и заканчивает фразу совсем уже шёпотом: — Вы понимаете, да?       — Ещё как, — заверяет его Джеймс. Беспричинная обида на Регулуса Блэка если не забыта, то на время отброшена в сторону, Джеймс легко переключается с одной темы на другую и теперь просто погибает от желания разузнать подробности столь пикантного происшествия. — Кто тебе сказал? А застукали их как?       — Неважно, — ледяным тоном отбривает уже пришедший в себя Сириус. — Откуда ты взял, что они вообще чистокровные? — под взглядами друзей он слегка тушуется, но заканчивает лишь немногим менее уверенно. — На Слизерине и полукровки есть.       — С ними никто обжиматься не станет, — с видом специалиста отклоняет ремарку Джеймс. — Ну-ка, расскажи про своего братца. Возьмём его за опытный образец — Блэк чистокровный, одна штука, соответствует всем семейным стандартам. Ну что, он подглядывает за мальчишками в душе?       Эта атака ни в коем случае не направлена на Сириуса — исключительно на Регулуса, но догадаться об этом можно, лишь хорошо зная Джеймса и сохраняя холодный рассудок. Сириусу одного компонента в этой формуле явно недостаёт: он то краснеет, то бледнеет, а потом совсем уже не своим голосом, тоном, который мог бы сделать честь и профессору МакГонагалл в дни самых удачных их проделок, рявкает:       — Ерунда! — и глаза его сверкают такой яростью, что невольно стихает даже ещё не насмеявшийся вдоволь Джеймс. Ремус думает так: за этим огненным гневом прячется самый что ни на есть страх. Они и не подозревают, что бьют Сириуса по самому больному. Загнанный в угол, он, как всякий дикий зверь, ещё опаснее чем обычно. Выпаливает обличающе: — И вообще, это не я целовался с парнем на верхушке Астрономической башни после прошлого урока астрономии.       Да, своей цели этой уловкой он достигает: Джеймс с Питером забывают про клятых чистокровок, занозу в заднице по имени Рег и даже про двух слизеринцев вкупе с тем, чем они там занимались в ванне. Теперь они озираются вокруг с таким видом, словно вот-вот ожидают увидеть рядом с собой того, на кого намекает Сириус. Джеймс, никого не найдя в тени (он просто недостаточно долго вглядывался), переспрашивает:       — А кто?       — Да, — подаёт вдруг голос Ремус; ему едва удаётся сдержать подступившие к горлу в подобии тошноты ярость и страх — двойники тех, которыми только что был одержим Сириус. Инстинктивная реакция — далеко ли ему от члена их дружеской компании до предмета их ожесточённых насмешек? — Кто же?       Сириус словно впервые замечает его присутствие и лихорадочно сглатывает, чтобы потом бросить самым невиннейшим тоном:       — Ремус, конечно.       В коридоре становится тихо, совсем тихо, и только эхо доносит отзвуки голосов потихоньку приближающихся учеников. Четверо перегораживают проход: им бы сейчас забиться в какую-нибудь щёлочку и переждать бурный поток отъявленных сплетников (в тринадцать лет все они любят поживиться чужими промахами, чтобы побыстрее забылись собственные). Но Ремус не обманывается: это его собственное желание. Джеймс продолжает стоять на месте как громом поражённый, а Питер пучит глаза так, будто они вот-вот вырвутся из орбит и покатятся по каменным плитам пола.       — Ничего не понимаю. И с кем же он, по-твоему, целовался?       С кем же? — мысленно повторяет вопрос Ремус. Рот сейчас открыть у него не хватит духу — кажется, его вот-вот стошнит то ли извинениями, то ли оправданиями. Не он первый это начал. Он просто замешкался, скатывая свитки пергамента, сам не заметил, как их на верхушке башни осталось двое, и вот тогда-то Сириус…       — С Реми Хиггинсом, — как нечто само собой разумеющееся. — Из Пуффендуя.       — Ремус, — Питер первым находит в себе силы заговорить и поворачивает к другу умоляющее лицо, — это же какая-то ошибка, верно? К тому же, ты, ну, ты же не…       — Не чистокровка, — подхватывает Джеймс. Теперь они оба смотрят на Ремуса с немой мольбой на лицах. — Чистый бред, правда, Рем? Да Сириусу просто примерещилось, была ночь и…       — Нет, — перебивает его Ремус с резкостью, удивившей на миг его самого. — Прямо так и засосал беднягу Реми, верно я говорю, Сириус?       Их взгляды сталкиваются на полпути, и Сириус крепче сжимает челюсти. Конечно же, он знает, что всё было не так. Он сам толкнул Ремуса к стене и, не дав ему ни мгновения возмутиться, поцеловал его, неуклюже, но явно со старанием, глубоко, как в чёрно-белых фильмах, которые им ещё слишком рано смотреть по мнению взрослых, но никого это не останавливает. Они стояли и целовались, казалось, целую вечность; ледяная кладка стен обжигала холодом даже через мантию, а вновь выбившаяся прядка непослушных чёрных волос облизывала Ремусу щёку, нежно, словно щенок. Потом Сириус вновь толкнул его и убежал, и вот, все последующие три дня старательно делал вид, что Ремуса не существует. Они никогда особо не были близки, поэтому Джеймс ничего не заметил (иногда он вообще ничего не замечает, кроме рыжины волос Лили Эванс и мимолётной улыбки Регулуса Блэка), и…       Молчание затягивается. Сириус словно не может ни подтвердить сказанное, ни опровергнуть. Ремус смотрит на него — выжидающе, чувствуя, как ярость, застрявшая в горле комком, побеждает страх и всё сильнее рвётся наружу. Вслед за ним смотрят Джеймс и Питер. Джеймс не выдерживает первым — он всегда не выносил тишины.       — Ну?       Наконец-то оттаяв, Сириус едва заметно мотает головой — мол, что хотите, то и думайте, больше я ничего не могу сказать. И тогда Ремус больше уже не сдерживается — он лихорадочным движением, выдающим скопившуюся злость, поправляет сумку на плече, чуть не порвав ремешок, и заявляет:       — Отлично. Ну, раз уж у нас с Реми Хиггинсом такая любовь, думаю, мне стоит проводить с ним больше времени. Бывайте, ребята, — и, не дожидаясь их ответа, он рывком влетает в Большой зал. К счастью, Хиггинс уже на месте — за своим столом, ковыряется вилкой в пюре.       Неуклюжий, с рябоватым лицом, он словно бы уменьшается в размере, когда видит, с каким грозным выражением лица к нему приближается Ремус. Они (все вчетвером, разумеется, а точнее, трое с азартом и один — стыдливо) уже пару раз подшучивали над беднягой, так что неудивительно, что Сириус назвал именно его имя: сложно предложить кого-то более жалкого и... Но Ремус осаживает себя быстрее, чем успевает продолжить даже мысль, и ему становится противно от самого себя. В такие дни он терпеть не может дружить с Джеймсом — и особенно с Сириусом. Даже с Питером, который всякий раз бывает в восторге от того, что не он стал очередным объектом насмешек.       — Привет, — поправ все приличия, Ремус присаживается на скамью за столом Пуффендуя, к счастью, пока ещё почти пустую. — Я тебе не помешал?       — Н-нет, — выдавливает из себя Реми и крепче вцепляется в тарелку, словно пытаясь найти в ней спасение. — А что... что тебе нужно?       — Ничего, — Ремус, не находя слов, неловко поправляет край мантии. — Кажется, на зельеварении у тебя дело не заладилось, верно?       — Да, — Реми всё равно продолжает отводить взгляд, даже признав очевидное. А в следующий миг голова его дёргается, словно у марионетки на ниточках, и, задрав подбородок, он тоненьким голосом выпаливает: — Ну и? У тебя тоже ничего не вышло!       — Да, — Ремус озадаченно оглядывает собеседника, понимая, что дружеский разговор по какой-то причине завязать не выходит. Не так уж сложно понять, по какой именно... — Я об этом и хотел поговорить. Может, попрактикуемся вместе? Я собирался найти пустой класс для этого, подумал, вдруг тебе тоже захочется.       Реми смотрит на него с крайним подозрением, уточняет:       — Вдвоём? — и Ремус тут же понимает, о чём он.       — Да, вдвоём. Сириус и Джеймс, — слова обжигают его глотку застарелой обидой, подленькой ревностью к чужим успехам, — в практике не нуждаются.       Эту новость Реми воспринимает с облегчением. Он лезет в сумку за маленькой книжечкой, в которую, судя по всему, записывает все свои дела (у книжечки на обложке большими буквами выведено «Rock'n'Roll», и пуффендуец опасливо, но, видимо, по привычке прикрывает эту надпись, кричащую о его связи с магглами, ладонью).       — Хорошо. Но после обеда у меня ещё прорицания... Как насчёт вечера, часов в шесть?       Ремус улыбается ему и чуть позже, возвращаясь к своему столу, старается этой мечтательной улыбки не лишиться. От друзей он нарочно садится как можно дальше, хотя Джеймс и машет ему рукой, указывая на местечко, которое ради него сохранил от посягательств старшекурсников. Питер кажется всерьёз озадаченным, а вот у Сириуса такое лицо, словно он жабу проглотил, и он вовсе старается не поднимать взгляд от тарелки. Ремус замечает всё это потому, что, конечно, не может не коситься на троицу друзей хоть время от времени. У него самого после обеда занятий нет, поэтому до вечера он сидит в библиотеке, заканчивая перевод по древним рунам и отчаянно скрываясь от попыток примирения, которых одновременно жаждет и боится.       Как бы там ни было, он очень дорожит этой дружбой. Джеймс, несмотря на любовь к откровенному выпендрёжу, всегда приходит на помощь в трудную минуту и славится безупречной верностью. Питер неожиданно хорошо умеет подбодрить, если они вдвоём остаются наедине и ему больше не надо строить из себя кого-то крутого, чтобы заслужить одобрение парочки неразлучников. А что до Сириуса…       Нет, проще с головой зарыться в учебники, чем думать о нём. Наверняка даже в ту ночь на верхушке Астрономической башни он не имел в виду ничего такого. Просто тяготеет к необычным, острым ощущениям. Ремус лучше будет писать сочинения по трансфигурации одно за другим до конца своих дней, чем признается даже самому себе в том, насколько правильно это ощущалось и как сильно ему на самом деле понравилось. Если бы он мог надеяться, что это повторится... А нет — так хотя бы перестать об этом думать.       Значит, выходит, он не только оборотень, но и педик?       Появление Реми спасает от этих гнетущих мыслей. Они не так уж и плохо проводят время вместе, пусть и изводят немало ингредиентов. Слизнорт держит открытыми шкафы с базовыми элементами зелий — верит, что учиться лучше на практике, что, в общем-то, правда. Если сличать с описанием в учебнике, Уменьшающее зелье у них получается что надо — даже немного жаль, что опробовать его не на ком. Да и Реми немного оттаивает — за два часа, что они проводят вместе, он перестаёт смотреть на Ремуса с опаской, ожидая подвоха, а когда они прощаются, бросает даже:       — Я не ожидал, что ты окажешься таким... славным. Не понимаю, почему ты постоянно вертишься вокруг Поттера.       Ответить на это нечего. Потому что он, возможно, самый талантливый на их курсе? Самый крутой? Внушает больше всего трепета? И при всём при этом согласился дружить с ним, Ремусом Люпином? Да, дело, видимо, в этом. Было в этом три года назад, но со временем волей-неволей начинаешь видеть в Джеймсе много качеств, за которые его можно ценить по-настоящему. Примерно это Ремус и говорит:       — Он не такая заноза в заднице, когда узнаешь его поближе.       Это — чистая правда. Как и то, что он безумно тоскует по друзьям, не проведя в разлуке с ними и целого дня. Неясно, как у него вообще получается пережить бесконечно долгие два месяца летних каникул. Нет, погодите, конечно, всё очевидно: дело в том, что значительную их часть он проводит в поместье Поттеров в Годриковой Впадине. Каждый год ждёт приглашения с нетерпением, стараясь не обращать внимания на то, как поседел отец и какая чисто собачья тоска у него в глазах. Мать в больнице — обычной, маггловской, тает как свечка и уже не узнаёт исправно навещающего её мужа, но к сыну тянется каждый раз, даже в те дни, когда вовсе не помнит, кто он. Будто Ремус становится для неё последним маяком в бушующем море.       Хотя, вообще-то, поэтические сравнения к этой ситуации не подходят.       Она, словами Сириуса, отсасывает слева.       Подумав об этом, Ремус даже останавливается посреди коридора, забыв о том, как близко наступление комендантского часа. Измученное лицо матери, которую каждый раз так чудовищно стыдно оставлять позади, зная, что не удастся (не захочется, получится не) навестить её ещё целый год, совершенно не уживается в голове с Сириусом, отпускающим настолько похабные фразочки. Вовсе не впервые Ремус не знает, куда же ему деться от себя самого. Примерно так же он себя чувствует под разочарованным взглядом отца, и никакие мысленные заверения, что он как ответственный сын уезжает, чтобы обезопасить родителя от полнолуний, не спасают от жгучего, как едва начавшие заживать царапины, стыда.       Ремус так и не рассказал мистеру и миссис Поттер о своей волчьей стороне.       Так и не научился лгать самому себе.       Или, если на то пошло, кому угодно другому.       (Недомолвки — другое дело, почти не считается.)       Друзья, конечно, ждут его в гостиной. Питер не стесняясь пялится на задник закрывающей проём картины. Джеймс играется со снитчем, но тут же прячет его в карман, стоит Ремусу просунуть голову в проход. Сириус один изображает полную незаинтересованность, однако лихорадочный, почти болезненный румянец выдаёт его с головой.       — Ремус, — взгляд Джеймса прямо-таки умоляет его подойти. Как ослушаться столь пылкой просьбы? — Мы хотели бы извиниться, — заявляет торжественно. И, конечно, пихает Сириуса локтем в бок. Но Сириус по-прежнему молчит. Доволен, наверное, что они остались втроём? Питера можно не брать в расчёт. Иногда Ремус почти уверен, что Сириус ревнует Джеймса к нему точно так же, как Джеймс ревнует его самого к Регу.       — Вам не за что извиняться, — отвечает натянуто, немного слишком вежливо.       Более сильный тычок заставляет Сириуса поморщиться, но не поднять взгляд от книги. И чуть ли не впервые на памяти Ремуса неразлучная парочка раскалывается в ссоре: Джеймс повышает голос и уже почти приказывает:       — Извинись.       Но ему ли не знать, что Сириус не выносит приказов?       — Всё в порядке, — Ремус, конечно, не допустит, чтобы они поцапались из-за него. Кроме того, разговор на повышенных тонах невольно привлекает взгляды людей вокруг, а это — последнее, что ему сейчас нужно. Из-за этого приходится продолжать едва ли не шёпотом, встав между друзьями, чтобы они все его услышали. — Это правда. Я целовался с парнем на Астрономической башне. Не с Реми, — Сириус на этом моменте так напрягается, что костяшки его пальцев, вцепившихся в переплёт книги мёртвой хваткой, заметно белеют. Вот-вот треснет. Обложка или мальчишка? Они никогда не узнают. — Только не спрашивайте, с кем. Я всё равно не смогу сказать.       Джеймс смотрит на него с плохо скрытым разочарованием, и Ремусу требуется больше времени, чем обычно, чтобы понять, что оно адресовано очередной тайне, а вовсе не тому, с кем он там обжимается в свободное время. Питер переспрашивает, прикрывая рот ладошкой от изумления и, может, слишком уж пылкого (так и тянет фальшью) рвения сохранить тайну:       — Так ты... из этих?       Но признать, что он не только оборотень, а ещё и педик, Ремус пока не готов. Вместо этого он честно бормочет:       — Я и сам пока не знаю. Если что-то такое случится ещё раз, может быть, я пойму, — если Сириус и улавливает этот едва заметный, почти неспециальный намёк, он никак на него не реагирует. Отчаявшись дождаться косого взгляда, дрогнувшего уголка рта, словом, хоть какого-то доказательства, что послание получено, Римус заканчивает: — Как бы то ни было, вам придётся смириться с мыслью, что, возможно, я буду и дальше целоваться с парнями. И даже, — дыхание у него перехватывает, — с чистокровками.       Никто ничего не понимает, но Джеймс смеётся: стало быть, шалость удалась. Питер тоже улыбается — с неожиданной теплотой и уже не сдерживаемым облегчением: наверное, он весь день провёл, уссываясь от страха, что их компашка, к которой он и примкнул-то не так давно, уже на грани распада.       — Да, ты всегда был странным, — негромко замечает Сириус, всё ещё не поднимая взгляд от книги. Конечно, Ремус ждёт его слов больше всего и, честно говоря, предпочёл бы что-то менее холодное. — Настоящий лунатик.       — А звучит-то неплохо, — подхватывает Джеймс; и всё-таки взгляд, который он бросает на лучшего друга, как никогда полон укоризны. Конечно, от его внимания не укрылось, что Сириус так и не решился за всё это время посмотреть Ремусу в глаза.       И долго ещё не решится, но со временем и это пройдёт.       При первом же удобном случае оба с радостью сделают вид, что обо всём забыли.       До поры до времени.