Kiss with a fist

Leave all your love and your longing behind

You can’t carry it with you if you want to survive

Dog Days Are Over, Florence + The Machine

      Ремус и близко не разрешает им подходить к себе после той ночи. Не только в полнолуние, но и в обычные дни. Он чувствует себя невероятно подавленным, попросту втоптанным в грязь. Униженным и преданным. Использованным. Ему вовсе не помогает то, что в глубине души он знает, кого именно должен винить.       Уж точно не Питера, который во всём этом не участвовал и до последнего уговаривал ребят не лезть на рожон. И не Джеймса, которого вообще-то по-хорошему стоит благодарить: оказывается, он всё-таки умеет думать собственной головой. Но они вчетвером до этого были столь неразлучны, что невозможно всем сердцем ненавидеть одного, не перенося это чувство на остальных. А больше всего Ремус всё равно презирает сам себя, даже зная, что ничего не в силах изменить. Он не виноват, что в детстве его укусил оборотень. Он не виноват, что не может контролировать себя в полнолуние. Он не виноват, что чуть не убил человека.       Ему ведь не впервой, верно?       Наверное, на самом деле, корень проблемы в этом.       Ремус и раньше знал, насколько неправильно всё то, что они делают: эти ночные вылазки, прогулки, сдобренные желанием нарваться на неприятности. Он позволял себе закрывать на это глаза лишь потому, что отчаянно нуждался в друзьях, однако какая-то его часть (с пристальным взглядом Дамблдора) всё это время ела его поедом за подобную безрассудность. И вот, впервые этой части было предоставлено право голоса: право беспрестанно повторять ему, что так лучше, напоминать, каких дров все они чуть было не наломали и сколько именно раз, нашёптывать, как хорошо бы было отмотать время вспять, снова очутиться на третьем курсе и не дать всему этому случиться…       В основном, Ремус безжалостен к самому себе.       Он не хочет даже думать о Сириусе: столько в этих мыслях кипучей, желчной, беспомощной ярости.       Ремус не хочет никого из них видеть и ни с кем из них говорить. К счастью, до того, как они разъедутся по домам, остаётся всего пара дней. Последнее полнолуние в школе (к счастью, на этот год, а не вообще — хотя всё легко могло сложиться иначе) он твёрдо решает провести в одиночестве. Что-то во всём этом не сходится — и он понимает, что именно, когда, направляясь в сумерках к Гремучей Иве, сталкивается на узкой тропинке среди густой травы с маленьким зверинцем: у оленя на рогах разместилась крыса, у которой от волнения подрагивает хвост, а большой чёрный пёс скачет впереди всех и заглядывает Ремусу в лицо с умильнейшим выражением на морде. Весь этот месяц Сириус довольно упорно пытался извиниться (но всё-таки недостаточно упорно, раз у него это ни разу не вышло), а теперь ему, видно, чудится, что всё наконец-то вернётся на круги своя и они сейчас отправятся на поиски приключений по округе, как в старые добрые времена.       Это — словно последняя соломинка, ломающая спину верблюду.       И в первый раз с того момента, когда он очнулся на скрипучем полу и по лицам друзей понял, что произошло нечто ужасное, Ремус теряет над собой контроль.       Кажется, он вообще в первый раз с ними заговаривает.       Нет, не то слово: он кричит, да так, как ещё ни разу в жизни; точно так же кричал на него отец однажды, уже не вспомнить за что (лейтмотив один, остальное не так уж важно), но вкус разочарования в себе на языке точно такой же. Отворачиваясь от них, угрожая убить их, если они посмеют за ним сунуться, Ремус сам не знает, что он делает. Может быть, он сейчас потеряет лучших друзей. Но, вероятнее всего, он потерял их ещё месяц назад. Лунный месяц, если быть точнее.       Когда он располагается в давно знакомой до малейших деталей комнате, разваливается в кресле, рассеченном его собственными когтями, какая-то его часть (не та, с осуждающим взглядом Дамблдора и голосом отца, со слезами матери) уже жалеет о том, что он наговорил. Больше всего на свете Ремус чувствует себя злым и разочарованным, но сразу после — одиноким; ему никогда ещё не было так одиноко, даже в детстве, ведь в детстве друзей у него, конечно, не водилось, а найдя их однажды, оставаться без них и без их поддержки теперь в разы тяжелее.       Ремус чуть было не успел забыть, как больно переживать эту ночь одному. Как мучительно — оставаться здесь, взаперти, царапая стены, ломая доски с такой силой, что щепки забиваются под шерсть, глубоко под кожу. Они выскочат утром, словно пробка из бутылки с шампанским, когда он съёжится, но раны никуда не денутся. Всё отхлынет, оставив его, словно жертву кораблекрушения, на берегу: вдыхать полной грудью затхлый, заплесневелый воздух, обрабатывать повреждения, собирать себя в горсть и вылепливать заново из неподатливой глины, чтобы никто не заподозрил (а впрочем, многие с его курса к этому времени наверняка всё равно всё сумели понять — ну или кто-то помог). Расскажет ли Снегг всем желающим слушать о том, что успел увидеть, или — хуже — о том, насчёт чего успел догадаться? Он молчал целый месяц: может, приберегает прекрасную весть, уродливую правду напоследок, до момента, когда она прогремит громче всего и не останется никого, кто бы не слышал?       Ремус не знает, что на сей раз терзает его сильнее: превращение или эти мысли.       Когда он один, в течение ночи сознание, как правило, не возвращается к нему ни на миг, но не в этот раз — и не так уж сложно догадаться, почему. Пусть одного друга недостаточно, чтобы держать его в узде, утром, очнувшись в гнезде из обломков, Ремус, к своему ужасу, вспоминает прошедшие часы клочками, которые внушают ему необоримый страх и побуждают вскочить на ноги раньше, чем он к этому готов. Голова нещадно кружится, всё болит, но упасть обратно на пол можно не раньше, чем получится пересечь комнату. Надо перетянуть себя через неё из последних сил, ведь...       Чёрный пёс распластался по доскам в безжизненной позе; он не открывает глаза, даже когда Ремус впивается всё ещё непослушными пальцами в его шею, в жёсткую, спутанную шерсть и начинает лихорадочно трясти. Весь покрытый кровоточащими ранами, он в руках как тряпичная кукла.       — Нет! — в этом крике всё ещё больше волчьего, чем человечьего, и голос не слушается, ничего не получается; Ремус прижимает его лобастую морду к груди и словно бы рассыпается на осколки прямо там — всего лишь ещё одна сломанная вещь в комнате, где их и без того полно. Горькие, горячие, удушающие слёзы, которые никак не шли весь прошедший месяц, за миг затапливают с головой; Ремус качает его, прижав к себе, и отчаянно повторяет: — Нет, нет, нет, нет…       В приступе паники он далеко не сразу замечает, как чёрный пёс открывает хитрый глаз и начинает шершавым, как наждачка, языком вылизывать ему щёки.       Не замечает совсем.       Псу приходится превратиться в исцарапанного подростка и взять голову Ремуса в уязвлённые занозами ладони, чтобы привлечь его внимание хоть на миг. Впрочем, слёзы от этого течь не перестают. На миг выражение лица Ремуса становится совсем озадаченным, хотя рот его всё ещё искривлён в горестном стоне, льющемся, кажется, из самых глубин сердца. В распухших от слёз глазах мелькает секундное узнавание, и прямо когда Сириус думает, что вот сейчас его оттолкнут, его прижимают к себе всё крепче и крепче. Щекой к щеке, и слёзы на вкус оказываются солонее, чем все океаны мира.       — Я думал, что ты... что я тебя... — забывшись, словно вообще перестав понимать, что происходит, отбросив прочь нормы приличия, Ремус сбивчиво дышит ему в шею, сжимает так, что, кажется, вот-вот треснут рёбра. И в этот момент Сириус вовсе не думает отстраниться. Он бы лучше вправду умер, чем оказался в этот миг где-нибудь в другом месте или в чьих-нибудь чужих объятьях.       — Всё хорошо, тише, тише ты…       Волосы у Ремуса на ощупь невероятно мягкие, шелковистые — не то, чего ожидаешь от оборотня. И ещё бесконечность они вдвоём сидят, прижавшись друг к другу, словно маленькие испуганные дети (эту сторону себя становится всё сложнее скрывать, ведь даже до Хогвартса доходят вести — одна тревожнее другой), пока совсем не приходят в себя и солнце не начинает пробиваться в расщелины между досками, которыми старательно заколочены окна. Ремус понемногу дышит всё ровнее, он совсем приходит в себя.       И тогда бесконечное облегчение потихоньку уступает место бесконечной же ярости — этакая защитная реакция организма.       — Что ты здесь делаешь? — отстранив Сириуса от себя, уже практически оторвав с мясом, Ремус нашаривает его взгляд своим, требуя объяснений. — Разве я не сказал не ходить за мной? Я именно этого и боялся!       — Я... не подумал, — вынужден признать Сириус. Впрочем, он и сам осознаёт, как жалко это звучит (особенно с запинкой посередине), и стремительно исправляется. — Я решил, что так будет лучше. Не хотел оставлять тебя одного.       — Лучше? — Ремус стремительнее, чем от него ожидаешь, вскакивает на ноги. Теперь он смотрит сверху вниз, с отвращением, плохо прикрывающим угли ещё недавно тлевшей в его глазах радости. — Лучше?! Ты себя видел? Ты весь покрыт ранами! Кому от этого лучше?       — Мне казалось, — скрывая растерянность за привычным равнодушным тоном, Сириус тоже не спеша поднимается на ноги. Так они оказываются друг с другом почти что вровень, — что тебе. Тебе будет от этого лучше. Ты выпустишь пар, сбросишь напряжение…       — Идиот! — Ремус с невиданной злостью встряхивает его за плечи, заставляя поморщиться от боли. — Я не мог себя контролировать! Я не понимал, что делаю! Сколько раз можно тебе повторять, Сириус Блэк, я…       — Иногда это хорошо! — кричит Сириус в ответ, перебивая и вынуждая замолчать. Когда в комнате воцаряется тишина, он продолжает уже спокойнее. — Иногда ты слишком сильно всё контролируешь, понимаешь? Я знал, что ты никогда не перестанешь на нас злиться, если будешь держать всё в себе, вот и... — замолкает, не совсем понимая, как продолжить. То, что он сделал, действительно было глупо. Они оба это знают. Руки Ремуса всё ещё лежат на чужих плечах, когда он говорит — тихо, опустив взгляд:       — Я злюсь не на вас. Не так сильно. Больше всего я злюсь на себя. А теперь, когда я ранил тебя... — Ремус проводит подушечкой большого пальца вдоль особо глубокой царапины на щеке Сириуса, заставляя его поморщиться, вздрогнуть (но не от боли, нет — от чего-то совсем другого) прежде чем безапелляционно закончить: — Ты сделал только хуже.       Не зная, что ещё сказать (если бы он оставался псом, отчаянно вилял бы сейчас хвостом в жалкой попытке понравиться), Сириус шепчет ему:       — Прости.       И боль от того, как Ремус, понурившись, отходит, пусть даже за припрятанными в шкафчике бинтами и бадьяновой настойкой, почти физическая. В молчании он обрабатывает Сириусу раны и царапины одну за другой, методично и бережно. Обычно эти руки, так умело обращающиеся с лекарством, холодные, однако сейчас они, кажется, источают жар, вполне способный обжечь. Щёки у обоих невольно краснеют: не то чтобы они касались друг друга особенно часто. Обычно у них получается этого избегать. Когда Ремус берётся за ссадину на лице, Сириус уже совсем не знает, куда смотреть. Он решает, что лучший способ обороны — нападение, и потому принимается безжалостно разглядывать сосредоточенное лицо напротив.       Увлечённый делом, Ремус, кажется, этого вовсе не замечает. У него светлые, чуть не прозрачные ресницы, а глаза то ли зелёные, то ли серые, то ли голубые (где-то на грани, особенно в полумраке), но с каким-то тёплым золотистым отсветом.       Когда он заканчивает и отстраняется, Сириус не в силах удержаться от разочарованного вздоха.       — Давай теперь я? — предлагает живо, но Ремус непреклонен.       — Я могу и сам.       — Не ломайся, — Сириус делает шаг вперёд, однако взгляд глаз, которые он совсем недавно с таким вниманием рассматривал, теперь обжигает холодом. И золотые искорки куда-то пропали, словно он их себе выдумал.       — Не трогай, — из голоса не совсем ещё выветрился рык.       Приходится отступить — Сириус опускается в кресло (едва ли не единственный целый предмет мебели в комнате), проводит самыми кончиками пальцев по глубоким царапинам и вспоминает новость, о которой и думать забыл со вчерашнего вечера:       — Пожиратели смерти совершили новое нападение.       — Откуда ты знаешь? — Ремус мигом поднимает взгляд; он вздрогнул так, что самодельная повязка, почти наложенная на плечо, выскользнула из пальцев и упала среди обломков, провалившись в самую гущу. Доставать её никто не спешит.       — Мы слышали вчера вечером, когда пробирались к Гремучей иве.       — Кто на этот раз? — Ремус всё смотрит прямо, но словно бы насквозь; Сириус понимает его: каждый раз не по себе. Но если большинство ребят из Хогвартса с ужасом просматривают газеты, боясь найти имена своих родных в списках жертв, у чистокровок забота другая: им боязно, как бы кто из их семьи не затесался в ряды Пожирателей. Хотя, конечно, некоторые таким гордятся. Регулус, возможно?       Подумаешь о нём в такие моменты — так и тянет сблевать.       Сириус давно перестал пытаться поговорить с ним по этому поводу.       — Хиггинсы, — отвечает он. — Семья Реми.       Это имя в обоих, несомненно, будит воспоминания. Может, по этой причине Ремус опускает взгляд? Он продолжает возиться со своими ссадинами, довольно умело, но не без некоторой неловкости (всё-таки орудовать левой рукой, накладывая повязки на правую, ему неудобно). Когда он решает заговорить через некоторое время, голос у него сухой и, кажется, вот-вот разлетится на щепки.       — Бедняга. Мне его искренне жаль.       — Вы же хорошо ладите, верно? — как бы невзначай упоминает Сириус, хотя плечи у него напрягаются. Из гадкого утёнка вырос, может, не лебедь, но что-то приличное, на что можно взглянуть без слёз. Они с Ремусом вместе ходят на древние руны и порой корпят над переводами, усевшись рядышком в библиотеке. За прошедший месяц, пока Лунатик не желал водиться со старыми друзьями, они значительно сблизились.       — Да, конечно, — следует лаконичный ответ. Большего из Ремуса не вытянешь — он уже заканчивает с обработкой ран и закатывает обратно задранный рукав мантии, пряча под ним слишком тонкое для парня запястье. Сириус знает — его время на исходе, и если он действительно хочет поговорить на эту тему (он и не знал, что хочет, пока не завёл разговор), лучше действовать быстро.       От этого выходит откровенно грубо — перекрывая проход, закрывая плечом путь к отступлению, Сириус спрашивает:       — Ну и что насчёт поцелуев с парнями?       — А что насчёт них? — невозмутимо уточняет Ремус. Они снова стоят друг напротив друга — Ремус немного выше, на самую малость, но достаточно, чтобы это начало раздражать.       — Уже понял, педик ты или нет? — Сириус пялится на него с вызовом, почти надеясь, что такие дерзкие вопросы заставят собеседника покраснеть или отвести взгляд. Увы, он остаётся невозмутим.       — А тебе что за дело, Бродяга?       В горле у Сириуса сбивается мерзкий комок из (шерсти) слюны и гаденького волнения. Раз он с Гриффиндора, значит, не должен бы трусить, разве нет? Трусы попадают на Слизерин. Трусы, убийцы и чистокровные педики — все они там, а он — здесь. Блэк, ломающий традиции. Какое ему дело до того, чем занимаются друг с другом его двоюродные дядюшки?       И всё-таки ему не наплевать куда больше, чем он готов признать.       — Хочу знать, что ты сделаешь, если я сейчас тебя поцелую.       Ремус слегка наклоняется к нему, чтобы их лица максимально сблизились, и Сириус пасует — нет, он не отстраняется, но ничто на свете не заставило бы его двинуться вперёд. Матушка говорит, прикрыв глаза, словно усталость от очередной мигрени даёт о себе знать (ещё бы, целыми днями носа не казать из дома, полного пыли и праха): лучше уж благородным юношам делить постель друг с другом, чем с магглами и вырожденцами якшаться. Конечно, чистокровным славным родам нужны наследники, но в остальном… Лучше держаться тех, кто тебе ровня, чем пасть так низко и вожделеть грязнокровку. В каком-то роде и подобные связи — традиция дома Блэков: старшие товарищи могут помочь подготовиться к брачной ночи…       Вряд ли она одобрила бы союз с оборотнем.       Тем более, с полукровкой.       Те и другие в её понимании не лучше животных.       Сириусу на это плевать, конечно. Он не хочет иметь с семьёй вообще ничего общего, а значит, ему должны быть чужды и такие традиции. Будь его воля, он бы ни за что не влюбился в парня. Эту нерешительность — этот страх, чёрт бы его побрал, — наверное, и видит Ремус в его лице, когда Сириус отчаянно жмурится. Он чувствует на своих губах чужое дыхание и искренне ненавидит себя за то, как сильно хочет, чтобы парень, его друг, дурацкий Лунатик с его немыслимым занудством и набившей оскомину правильностью хоть раз в жизни повёл себя плохо и поцеловал его первым.       Но в следующий момент дыхание обжигает уже висок:       — Что я сделаю? — губы Ремуса почти касаются его мочки уха, и Сириусу хочется застонать в голос: как же, чёрт подери, его это заводит. Ни с одной девушкой он себя так никогда не чувствовал — и не то чтобы ему не нравились девушки, скорее, Ремус Люпин просто нравится ему больше всех.       — Что? — почти беззвучно откликается Сириус, словно дальнее эхо.       — Я не буду хранить твой секрет, — фантазия разбивается на осколки, как это делает луна-боггарт, когда наступает очередь Ремуса атаковать его на ЗОТИ. Приходится открыть глаза: он уже отстранился и сложил руки на груди. Взгляд у него хмурый, потемневший от, возможно, такого же страстного желания, которое сдавливает Сириусу горло ногой в тяжёлом сапоге, но голос жалит зло: — Как ты не сохранил мой. Можешь не сомневаться: если ты меня поцелуешь, об этом узнает вся школа. Я больше не буду молчать, уж поверь мне.       Сириус шутливо поднимает руки вверх, сдаваясь, пытается улыбнуться, но в ушах у него всё ещё звенит. Ещё мгновением раньше он, наверное, мог бы плюнуть на любые последствия, лишь бы только поцеловать Ремуса снова и понять, правда ли это было так невероятно в тот раз, на третьем курсе, или он слишком много думал об этом и навоображал себе невесть что. Но теперь уже поздно: всё разбилось, слишком яркое солнце, пробившись сквозь щели, слепит, когда делаешь шаг вперёд (к нему), и Сириус знает, что он ни за что не позволил бы рухнуть своей репутации ловеласа, сердцееда или — попросту — бабника.       — Лунатик, ты знаешь, конечно, что я пытался тебя разыграть?       Ремус смотрит на него с укором, с чем-то вроде плохо скрытого разочарования и, не считая нужным ответить, первым протискивается в дверь. Вот его шаги уже гремят на лестнице, он уходит, а Сириус смотрит ему вслед и как никогда чувствует себя дураком. Они оба знают: шалость не удалась.       Не им.       Но, может, кому-то другому?       Когда они возвращаются в замок, накрывшись одной мантией-невидимкой, предварительно позаимствованной Сириусом у Джеймса, в полупустынных утренних коридорах им кое-кто да встречается. Они как раз минуют совятню, неудобно пригибаясь, чтобы не было видно лодыжек, и отчаянно стараясь не соприкасаться локтями, когда их внезапно настигает звонкий, слишком громкий для такой поры голос Лили:       — Поттер, стой!       Она проносится мимо них, легконогая, ясноглазая, и Ремус вспоминает об изображениях Артемиды, греческих статуях, которые видел, разумеется, только в книгах, в маггловских учебниках по истории искусств, которые в какой-то момент полюбила читать его мать. Лили очень хорошо бегает, она легко настигла бы Джеймса, даже если бы он, выйдя из совятни, решил спастись от давнего предмета своего обожания бегством. Но он, конечно, такую глупость совершать не собирается — напротив, замирает так резко и смотрит на неведомо откуда возникшую Эванс с таким изумлением, слово поверить не может в то, что она правда с ним заговорила.       — Стой! — по инерции повторяет Лили, сама останавливаясь возле него и сгибаясь пополам в попытках отдышаться. — Питер сказал, что ты будешь здесь, — она смахивает со лба взмокшую прядь тёмно-рыжих волос и поднимает на Джеймса сияющий взгляд. Никогда прежде Ремус не видел в нём, когда он был направлен на Сохатого, ничего кроме презрения, поэтому сейчас вдруг становится неловко и хочется уйти. Ремус пихает Сириуса локтем в бок, но Сириус оборачивается к нему и раздражённо прикладывает палец к губам, показывая, что никуда не собирается, более того, отчаянно хочет послушать (подслушать, чего уж там) этот разговор, о котором Джеймс им, конечно, сам ни за что не расскажет. Когда дело касается Лили, он всегда становится на удивление молчалив и застенчив.       — Ты чего-то хотела? — спрашивает Сохатый, и по тому, как нервно он принимается ерошить волосы сразу после того, как затихает последний звук, становится ясно, что он вовсе не это собирался сказать.       — Да, — отвечает Эванс и замолкает, словно сама себе удивившись. С каких это пор ей может быть что-то нужно от этого задиры и задаваки? И всё-таки, переборов себя, она продолжает: — В последний месяц ходит очень много слухов о некой… истории, в которой оказались замешаны вы с Се… Снеггом, — она резко поправляет себя и вновь раздражённо откидывает с лица пряди длинных волос, которые, видимо, не успела собрать. На лице — мятый след разочарования то ли в себе, то ли в Нюниусе.       Если она ждёт какой-то особенной реакции на эти слова, Джеймс, несомненно, тоже разочаровывает её — тем, что остаётся невозмутим. Рассеянно пожёвывая верхнюю губу, он расплывчато отвечает:       — Может быть, — а лицо его приобретает отсутствующее выражение.       — Блэк пару дней назад мне намекнул, — продолжает Лили отчаянно, пытаясь ничем не выдать своего раздражения (получается у неё из рук вон плохо), — что ты помог ему. Вот я и хотела… ну, расспросить тебя наедине. Как он? — сильно же она обеспокоена, раз решилась заговорить о таком деликатном вопросе с ненавистным Поттером. Никаких сомнений насчёт того, кто такой этот «он», быть не может. Ремусу становится искренне жаль друга, но ещё каждая мышца в его теле напрягается до предела: не наделал бы Джеймс глупостей из желания покрасоваться перед девчонкой. Зачем, ну зачем Сириус вообще упомянул об этом? Чтобы лишний раз досадить Снеггу или помочь другу выставить себя героем перед предметом полночных воздыханий?       Насколько было бы лучше, если бы они оставили события этой ночи в прошлом.       — Всё в порядке, — рапортует Джеймс после пары мгновений раздумий с всё тем же невозмутимым видом. — Насколько я знаю, отделался ночью в Больничном крыле — и то скорее на всякий случай, чем из серьёзной необходимости.       — Ясно, — замолкая, Лили всё так же пристально и оценивающе смотрит на него, словно прикидывая, что можно сказать, а что нельзя, и как лучше вести себя дальше, чтобы не столкнуться с градом насмешек. Будто Джеймс хоть раз над ней по-настоящему подшучивал. — Ты можешь рассказать мне, что случилось?       Ремус совсем было обращается в каменную статую, в слух, а может, и к Богу, этой неведомой сущности, которой придаёт большое значение, опять же, его мать. Единственное, что он чувствует, это то, как Сириус осторожно кладёт руку ему на плечо, то ли удерживая от глупостей, то ли в жесте поддержки.       Джеймс, впрочем, лучше, чем о нём принято думать.       Наверное, лучше их всех троих вместе взятых.       — Не могу, — вид у него и правда виноватый. — Прости, Эванс. Это касается не только твоего друга, но ещё и моего.       — Да, — коротко отмечает Лили, словно заносит пометку в блокнот. — Об этом тоже ходили слухи, — губы у неё сжимаются в тонкую ниточку то ли от гнева, то ли от тревоги, а взгляд мечется в разные стороны — видно, чтобы убедиться, что они в коридоре вдвоём. Лишь после этого она решается уточнить: — Это был Ремус? — и, предваряя любую возможную после этого вопроса неловкость: — Я знаю, кто он.       — Да? — недоумевающе пялится на неё Джеймс. Впрочем, его замешательство долго не длится. Конечно, она слишком умна, чтобы не заглянуть в календарь хоть раз. — В смысле, нет. Ремус ни в чём не виноват, он ничего не знал и никогда никому не хотел зла. Если кого и винить, то Сириуса — он был неосторожен в словах, и тогда…       — Если кого и винить, — жёстко перебивает его Лили, — то человека, который без спросу суёт нос не в свои дела. Неудивительно, что он получает за это по заслугам. Как вы там его называете, — воинственно смотрит она в лицо Джеймсу, — Нюниус? — и продолжает, даже не дождавшись кивка: — Я знаю Ремуса Люпина и верю в его невиновность. Он славный парень, — окончание фразы повисает между ними, растерянное. Ремус, в жизни не подозревавший, что Лили хорошо к нему относится (тем более зная, кто он) чувствует, как взмокли у него ладони и — что ещё хуже — глаза. Сама Эванс тем временем опускает взгляд. — Прости, — в голосе её, впрочем, нет ни намёка на сожаление, — но мне нужно задать ещё один вопрос. Сириус сказал, что ты спас Снеггу жизнь. Это правда?       После секундного колебания Джеймс отвечает:       — Да.       — Спасибо, — серьёзно говорит ему Лили. — Ты вовсе не такая задница, как я думала.       — Эй! — его возмущение смешит её так сильно, что ей приходится опереться о стену, чтобы не упасть. Однако приступ хохота длится неестественно долго и оставляет её на каменном полу на коленях, подломившихся, словно у тряпичной куклы, и с лицом, мокрым от слёз. Когда смех переходит в горестный нутряной стон, Джеймс делает шаг вперёд и, тоже опускаясь на корточки, неловко прижимает её к себе, поглаживает по волосам. Эванс даже не думает отстраниться: в маленьких сильных кулачках она сжимает складки его простой чёрной мантии, выкручивая, и, кажется, задыхается от слёз, бормочет что-то про свою семью, про Пожирателей, про вырезки из газет… В этот момент Ремус отмирает и, крепко взяв Сириуса за руку, увлекает его за собой, прочь от прильнувших друг к другу парня и девушки. Им явно нужно время наедине, без никого.       Может, из этого что-то и выйдет.       — Ну и что ты об этом думаешь? — нетерпеливо интересуется у него Сириус, едва они отходят достаточно далеко.       — Думаю, — резковато обрывает его Ремус, — что это не твоё собачье дело, — но уже поздно, плохой каламбур произнесён и они оба раскалываются напополам от смеха.       — Как раз моё, — тявкает Сириус, расплываясь в довольной улыбке, — и почти тут же так же неожиданно серьёзнеет. Они останавливаются у поворота к коридору, где находится проход в гостиную Гриффиндора, и только теперь Ремус замечает, что всё это время они держались за руки. Сириус не даёт ему отстраниться. — Прости меня, — в который раз повторяет он. — Я не хотел причинить тебе боль. Думал, мы просто припугнём паршивца немного… — на дне его серых, туманных глаз всегда скрываются за слоями лёгкой дымки озерца тоски, словно лужи, оставшиеся после дождя. За лихорадочной активностью прячется неистребимая меланхолия. Несомненно, Сириус сожалеет о том, что всё сложилось именно так. Но правда ли он раскаивается в своём поступке?       — Я устал на тебя сердиться, — честно отвечает ему Ремус. — Но не знаю, смогу ли когда-нибудь тебя простить, — и, не удержавшись, отпустив себя с поводка, он целует Сириуса в губы — коротко, зло, всего один миг, прежде чем, выпутавшись из-под мантии-невидимки направиться в сторону гостиной. Здесь уже нет смысла прятаться. От многих вещей в этой жизни не скроешься вовсе.       Всего один миг, прежде чем Сириус снова начнёт оправдываться, что он не из этих, скрывая растерянную улыбку в уголках губ.