Kiss with a fist

I will wash your hair at night and dry it off with care

I will see your body bare and still I will live here

So stay with me, hold my hand

There's no need to be brave

I Will, Mitski

      Психолог, которого так яро рекомендует Гермиона, оказывается женщиной по имени Индия. Конечно, Ремус предпочёл бы обращаться к ней по фамилии, но даже после третьего повторения со стороны бесконечно спокойной волшебницы (не магглы, как он думал! она просто работает по маггловской методике) он продолжает не понимать, как выговорить половину слогов, поэтому сдаётся под её пристальным, однако хотя бы не осуждающим взглядом.       — «Миссис Индия» будет вполне достаточно, — подводит она итог всем его безрезультатным попыткам.       — Простите, — жалобно извиняется Ремус, но это слово мягко соскальзывает с неё, словно капля воды — с гусиных перьев.       — Вы не первый и не последний, — констатирует она факт.       Пожалуй, если бы они встретились в любой другой обстановке, миссис Индия пугала бы. В её обществе может создаться такое впечатление, будто она вовсе не отводит от тебя взгляда, изучая каждую реакцию, каждое движение, не заметное даже тебе самому. Однако Ремусу с его небогатым опытом по этой части кажется, что для психолога это, в целом, полезное качество.       Сириус развалился на соседнем кресле и бесцеремонно разглядывает миссис Индию, пока она представляется и немного рассказывает о себе — сухо и ёмко, без запинки, словно читает по памяти строчки из резюме. Чистокровная волшебница, но получила маггловское образование. В Лондон приехала по приглашению Гермионы (Ремус чувствует, как у него удивлённо поднимаются брови — раз называет её по имени, значит, знакомство определённо близкое), с которой поддерживала долгую переписку. Мисс Грейнджер (вот уже исправляется, конечно, выражение лица собеседника от неё не укрылось) сказала, что после войны в Великобритании будет много работы — и не ошиблась.       — Среди моих клиентов множество известных лиц, но, как вы понимаете, я не могу назвать вам их имена, так что надеюсь на ваше доверие, — серьёзно заканчивает она и замолкает, сложив руки на коленях, всем своим видом показывая, что ожидает положительной реакции.       — Именно об этом я и хотел бы с вами поговорить, — подхватывает Ремус. — Я знаю, что вы, как бы это сказать, занимаетесь? — он наполовину спрашивает, но миссис Индия хранит своё почти зачарованное молчание, не одобряя, но и не поправляя, вынуждая продолжить: — Так вот, занимаетесь с Гарри Поттером. Он… друг семьи, — да уж, сейчас не время вдаваться в подробности: Сириус смотрит уже даже не голодным псом, а волком, будто вот-вот выскочит за дверь, так что приходится начать говорить быстрее: — Но, видите ли, мой товарищ хотел бы сохранить своё появление в тайне. Он ещё не готов рассказывать всем, что снова в Англии.       Миссис Индия склоняет к плечу точёную головку. Она была бы красива, если бы не эти безупречно строгие манеры и бесстрастная холодность, дающая понять, что слишком близко лучше не подходить — по крайней мере, тем, кто не хочет получить обморожение. Ремус не слишком-то доверяет ей, но не видит другого выхода. К тому же, Гермиона отзывается о ней крайне положительно, а это дорогого стоит.       — Можете на меня положиться. Я не выдаю секреты моих клиентов.       Вероятно, он оскорбил её своим недоверием, но, если и так, она ни жестом этого не выдала. Ремус садится поудобнее просто от неловкости, даже зная, что вот-вот должен будет выйти за дверь, и беспомощно уточняет:       — Насчёт оплаты… — фраза тяжело повисает в воздухе, незаконченная, нелепая. Ремус на мели, а Сириус, даже если бы он мог появиться в Гринготтсе, в завещании оставил все деньги Гарри и уж точно не намерен забирать их обратно. Самое время пожалеть о неосмотрительно заброшенной работе в библиотеке, хотя и она не приносила достаточно.       Миссис Индия выдерживает вежливую паузу — наверное, хочет убедиться, что Ремус уж точно не соберётся с мыслями. После этого она отчеканивает как ни в чём не бывало:       — У меня есть несколько бюджетных слотов: я получаю на это грант от вашего Министерства. К тому же, — она позволяет себе скупую улыбку редкого жемчуга, — меня больше всего интересует практика и распространение знаний о моём ремесле среди британских волшебников. А ваш товарищ, — она безупречно вворачивает именно то слово, которое использовал сам Ремус, но тоном, не оставляющим сомнений в том, что она всё понимает, — несомненно, представляет собой небезынтересный случай.       Её английский безупречен, наверное, даже слишком академичен, но дело не в нём, а в голосе, в его тембре — в нём жар солнца и россыпь специй, он настолько не подходит миссис Индии, что невольно хочется оглянуться в поисках человека, который управляет ей, как куклой, дирижируя палочкой. Но нет, в кабинете их только трое: отчаянно смущающийся Ремус, угрюмый Сириус и психолог во всём своём великолепии. Рано или поздно приходится оставить Бродягу ей на растерзание.       — Я подожду в коридоре, — заверяет Ремус, вставая.       — Один час, — несётся ему вслед мелодичное, точно южный порывистый ветер играет висящими над дверью колокольчиками, — раз в неделю.       Приёмная миссис Индии — переделанная трёхкомнатная квартира: безупречный, вылизанный до блеска и максимально минималистичный кабинет занял одно помещение, а дверь в два другие плотно закрыта (может быть, где-то там скрывается мистер Индия — если он, конечно, не на работе). Зато прихожая достаточно просторная, чтобы в ней поместился миниатюрный диван с пёстро расшитыми подушечками — единственной уступкой строгой монотонности. Ремус присаживается на него и с беспокойством оглядывается на входную дверь — то, что следующий пациент прибудет лишь через час после их ухода, они тоже обсудили заранее, но на сердце всё равно неспокойно.       Это — первый выход Сириуса из дома с тех пор, как он стал человеком. Мысль об этом невольно ранит — пару недель он точно просидел взаперти, не протестуя ни жестом, ни взглядом, а раньше — до смерти — уж точно бы так не смог. На случай, если им попадутся знакомые, он превратился в собаку, а впрочем, они трансгрессировали к порогу этой многоэтажки уже из соседнего с площадью Гриммо сквера. Многовато предосторожностей… Но и с этим Сириус не спорил.       Ремусу невыносимо об этом думать.       Он читает и смотрит в окно, пока дверь кабинета, на которую явно наложили заклятие, чтобы наружу не вырвался ни один звук, не открывается словно бы сама собой. Бродяга выходит из неё добрым десятком мгновений позже, даже не оглянувшись, но бросив ещё более угрюмое:       — До свидания!       — До свидания! — присоединяется к нему Ремус извиняющимся тоном. — Большое спасибо!       Его терпения хватает ровно до лестничной площадки. Дальше он берёт Сириуса под локоть и еле заметно тыркает в рёбра. Бродяга сразу вскидывается, словно сам только этого и ждал:       — Ну что?       — Как всё прошло?       — Нормально, — фыркает он. — Если хочешь знать, мне кажется, это чистое шарлатанство. Не понимаю, что Гермиона в ней нашла.       — Правда? — переспрашивает Ремус, даже не пытаясь скрыть разочарование в голосе. — Значит, больше ты к ней не пойдёшь?       Ответ удивляет его ещё больше: Сириус заслоняется ладонью от попавшего в одно из маленьких окошек, а оттуда — в глаза солнца и бормочет с наигранной расслабленностью, которую полностью опровергают его враз окаменевшие плечи:       — Пойду, конечно. На следующей неделе, во вторник.       От облегчения Ремус чуть не пропускает ступеньку; он точно пропахал бы носом бетон, если бы они не держались друг за друга. Сириус для дополнительного равновесия хватает его за воротник, и они всё же смотрят друг другу в глаза. Ремус гладит его по щеке, ревниво стирая солнечный поцелуй, снова и снова пытаясь смягчить этот бездонный ужас на дне зрачков.       — Хочешь, пройдёмся? Может быть, по мороженому?       — Давай, — отзывается Сириус, но так вяло, что Ремус, зайдя вперёд и перегораживая ему дорогу, переспрашивает:       — Ты точно уверен, что хочешь?       Сириус морщится, как от зубной боли:       — Давай быстрее, пока я не передумал.       — Ты знаешь, что можешь передумать? — уточняет всё ещё не убеждённый Ремус, а в ответ в первый раз слышит фразу, которая отныне будет постоянно звучать в их разговорах:       — Она сказала, что мне лучше почаще выбираться из дома.       Сириус не пускается в подробности, а Ремус не настаивает. Кое-что он понимает и сам — например, кто такая эта чуть ли не вдавленная в бархатный летний воздух она. Словом, они трансгрессируют на набережную Темзы и бредут неизвестно куда минут десять, пока не натыкаются на уже готовящийся к закрытию передвижной ларёк с откровенно подтаявшим мороженым. Ремус берёт себе ванильное (самое дешёвое), а Сириусу — шоколадное (когда-то он предпочитал именно этот вкус). Они почти синхронно перекидывают ноги через бетонный бортик и рассаживаются на самой кромке, прямо над водой. Солнце ещё только клонится к закату — летние дни тянутся бесконечно, но над рекой уже виснет то ли смог, то ли сизое предчувствие сумерек. Когда смотришь сквозь него на дома на том берегу, они приобретают сказочные очертания.       Сириус сверлит взглядом своё продолжающее безбожно таять мороженое, словно не решаясь попробовать — а Ремус свой рожок догрыз уже едва ли не до середины.       — Давай, — подбадривает он. — На том свете такого не предлагают, — и Бродяга несмело касается губами шоколадного шарика, который давно уже утратил любое подобие шарообразности.       — И правда вкусно, — комментирует он, оживившись, и с видимым удовольствием принимается за еду. Только тогда Ремус позволяет себе расслабиться и начать по-настоящему наслаждаться всем, что его окружает и что он чувствует, не исключая и дешёвой синтетической сладости на языке.       Они почти не говорят — каждый поглощён своим мороженым, а потом и своими мыслями. Сириус, закончив, совсем по-собачьи облизывает липкие пальцы, и Ремус, заметив это, усмехается себе под нос. Он уже начал бояться, но в человеке, сидящем с ним рядом, всё ещё достаточно от Сириуса Блэка Третьего и непревзойдённого, в которого один обыкновенный Лунатик втюрился по уши — и до сих пор от этого не оправился. Ему приятно видеть, что Бродяга вроде как с интересом оглядывается по сторонам, даже замечает через какое-то время:       — Должно быть, Лондон сильно изменился за эти годы.       — За последние три — не очень, — лениво потягивается Ремус. — А вот с тех пор, когда мы в последний раз бродили здесь впятером…       Оба они вспоминают прошлое, несомненно: пара пинт в «Дырявом котле», маггловские пиццерии, к которым Лили питала особую слабость, вечерние прогулки по Косому переулку с непременным разглядыванием витрин, товары на которых Ремус так никогда и не смог себе позволить… И смех, и подначки, и голоса. Он только надеется, что в воспоминаниях Сириуса не столько боли и отчаяния, сколько тихой, печальной нежности ко всем ушедшим временам и людям. Наверное, это и правда так, раз Бродяга откидывается назад и бросает небрежно:       — Помнишь, как Сохатый делал Лили предложение?       Ремус не может удержаться от смеха:       — Какую из попыток?       Сириус тоже раскалывается на смешинки, мелкие, словно брызнувшие во все стороны от упавшего бокала крупицы стекла. Уголок его рта взмывает вверх по косой:       — Каждую. Но особенно последнюю.       — А, — фыркает Ремус, чувствуя, как потихоньку выветриваются из крови щекотные и смешливые пузырьки, но всё ещё продолжая улыбаться. — Эту я помню особенно хорошо, — признаётся он со вздохом. — Ты меня тогда изрядно помучил, — эту, последнюю реплику он сопровождает преувеличенно трагичным закатыванием глаз.       — Я? — удивлённо и недоверчиво спрашивает Сириус. — Вообще-то всё было наоборот! И ты ещё смеешь говорить мне, что это я мучил тебя? — он шутливо таранит Ремуса плечом с такой силой, что тут недолго и улететь в вялотекущую Темзу — но лучше так, чем неприступная стена апатии.       — Ладно, ладно, — вскидывает Ремус руки, поспешно сдаваясь. — Что ж, ты хотя бы это помнишь.       — Я всё помню, — встревает Сириус, вроде как довольный, что победа в споре далась ему так легко.       — Я думал, что ты забыл, как любил меня, — признаётся Ремус, и вот в этом уже не остаётся ни доли шутки. — Ты так описывал свои чувства в тот день, когда приходил Гарри…       — Ты меня не так понял, — отвечает Бродяга. — Я никогда не забывал, как. Иначе всего этого, — обводит он рукой реку, закат и Ремуса с такой уверенностью, словно его вывод сам собой подразумевается, — не было бы вообще, — тут он неуютно поводит плечами. — Скорее, иногда я перестаю понимать, зачем.       — Ну, — усмехается Ремус, — я тоже все эти годы задавался этим вопросом, но так и не нашёл ответа. Хотя, ладно, я больше спрашивал у себя: «За что?». Но и «зачем?» тоже. И всё-таки не понял. Зачем солнце встаёт и садится?       — Знаешь, как я думал в детстве? — спрашивает Сириус и, не дожидаясь ответа, фыркает: — Чтобы мне было светло.       — О да, — смеётся Ремус. — Могу себе это представить. Ты всегда был тем ещё баловнем и получал всё, чего бы ни захотел.       — Ну не скажи, — Сириус останавливает на нём задумчивый взгляд и, поколебавшись, всё-таки качает головой. — Тебя я получить не смог.       — Скажешь тоже, — Ремус отрывает руку от бетонного бортика и приглаживает ладонью его растрепавшиеся от ветра волосы, чтобы скрыть смущение. — Я всегда был твоим. С того самого поцелуя на Астрономической башне. Это ты не слишком-то сильно меня хотел.       — Лунатик, — говорит ему Сириус, — какой же ты всё-таки придурок. Мне кажется, я никогда и ничего не хотел больше, чем тебя. И никого, — добавляет он почти тут же с игривой усмешкой.       — А я — больше, чем тебя, — парирует Ремус, так и не сумевший стряхнуть с себя серьёзность момента. — Это доказывает лишь то, что мы оба придурки.       Они продолжают смеяться над этим, когда трансгрессируют на порог дома рука в руке.       Увы, Сириус далеко не всегда в таком хорошем настроении после сеансов — да и без них, что уж там говорить. В некоторые дни, иногда нанизывающиеся на нить времени друг за другом и превращающиеся в недели, его охватывает странное оцепенение, и он может часами смотреть в стену, гоняя в голове какие-то свои невесёлые мысли, которыми ни за что не хочет делиться.       Ремус старается об этом не думать, но жизнь с таким Сириусом не слишком-то отличается от жизни со псом. Ему надо напоминать поесть, иногда — подбадривать даже во время приёмов пищи, напоминать донести ложку до рта и не смотреть на неё с таким ужасом, ведь в ней его любимая еда (если верить Кикимеру, что Ремус склонен делать). С ним надо гулять — всё по заветам миссис Индии и учебнику по уходу за четвероногими друзьями: выводить его на улицу хотя бы пару раз в день, открывать с ним новые маршруты — парки и лесопарки, пруд с уточками, которых можно покормить или погонять, а может, сначала первое, потом второе. И если день выдался дождливым (что всё чаще случается к осени) или Ремус уговорил его пробежаться наперегонки, Бродягу нужно помыть.       С этим справился бы и Кикимер, но Ремус не привык к прислуге, поэтому предпочитает всё делать сам — тем более, после того как убеждается, что у Сириуса в таком состоянии это не вызывает протеста или смущения. Особенно приятно намыливать его длинные чёрные волосы, а потом поливать их из посеребрённой лейки душа прядь за прядью, пока обнажённая бледная спина со следами от старых шрамов не скроется под их густой и матово блестящей, как кафель в ванной, волной. Когда они высыхают, Ремус заплетает из них косички, чтобы не путались и не мешались. Наверное, милосерднее было бы их состричь — всё равно отрастут потом, когда Сириусу, наверное, станет лучше, но рука не поднимается. Ремус сохраняет осколки него, всё ещё надеясь, что рано или поздно из них соберётся целое.       По вечерам они вместе забираются в постель, но это тоже всё равно что спать рядом с собакой. Сириус представляет собой монолит неровного, тяжёлого тепла; Ремусу спокойно, если Бродяга наваливается сверху, погребая под собой все воспоминания о прошедшем дне, однако чаще всего инициатива предоставлена ему самому — обнять, ну, или хотя бы протянуть руку, погладить по напряжённо застывшей грудной клетке. Чаще всего, Сириус с благодарностью откликается на любое проявление ласки, и, когда он улыбается в темноте, еле заметно подаётся навстречу, Ремус не может не признать, несмотря на все свои сомнения, что засыпать рядом с Сириусом лучше, чем засыпать без него.       Однако бывают и другие дни — периоды апатии сменяются раздражением, если не гневом. Бродяга ничего толком не рассказывает, однако, судя по тому, о чём он проговаривается невзначай, миссис Индия заставляет его заново возвращаться в те моменты жизни, о которых он не слишком-то хочет вспоминать. И вот он снова с ненавистью смотрит на старый дом, словно он один виноват во всех бедах; злится, что Ремус не поверил в искренность его намерений и они не начали встречаться сразу после выпуска из Хогварста, как будто это случилось не целую жизнь назад.       — Мне казалось, ты говорил, что прошлое не изменить, — устало напоминает ему Ремус.       На днях сияющая от удовольствия (может быть, даже самодовольства) Гермиона предложила ему провести обучающий курс по быту и жизнедеятельности оборотней в только что сформированном министерском отделе по коммуникациям с ними, так что теперь приходится днями корпеть над собственными стародавними заметками, пытаясь разобрать далеко не самый лучший почерк (особенно там, где он писал трясущейся от страха рукой и при свечах) и понять, как уместить всю эту далеко не самую лестную информацию в симпатичный цикл лекций. Наверное, на основе всех этих материалов можно выпустить настоящее учебное пособие или углублённое исследование, которое послужит предметом горячих дискуссий во всех учёных кругах волшебной Европы, но так далеко Ремус пока не заглядывает. Он просто хочет понять, как сделать так, чтобы некогда любимое дело вновь начало приносить ему радость, но пока что по утрам он силой загоняет себя за письменный стол и запирается в кабинете, откуда спускается только к вечеру и к столу — чтобы выслушать очередную порцию упрёков от Сириуса, выдержать ещё несколько мрачных по любому поводу взглядов.       По крайней мере, теперь он не возит ложкой по тарелке с несчастным видом — о нет, свою порцию супа-пюре он проглотил одним махом, а уж с отбивной и салатом разделался так быстро, что только вилка сверкала. Успел ли он вообще почувствовать вкус? Жалко, если нет, а то выйдет, что Кикимер зря старался. Сам Ремус никак не может заставить себя интересоваться едой, не сейчас, когда у Бродяги так лихорадочно сверкают глаза, а наверху ждут ещё целые тетради лихорадочной писанины, в которой надо искать ценные мысли, словно крупицы золота в быстрой реке.       — Я не пытаюсь изменить прошлое, я лишь хочу во всём разобраться! — заявляет он решительно. — Она задаёт мне вопросы, предполагается, что я должен знать на них ответы. Почему ты поступил так, а не иначе?       — Ты прекрасно знаешь, почему, — вздыхает Ремус над тарелкой с медленно остывающим супом. Ему кажется, из какого-нибудь угла на него сейчас непременно направлен полный укора взгляд Кикимера. — Я тебе уже говорил, — но Сириус продолжает ждать, так что приходится повторить: — Я боялся потерять тебя. Боялся потерять Джеймса. Просто боялся. Я был трусом.       — Вот видишь! — взвивается Бродяга, словно пёс, которого в чувствительное место укусила блоха. — Это не ответ. Ты никогда не был трусом.       — Почему ты так уверен? — не выдержав, огрызается Ремус.       — Иначе тебя не приняли бы на Гриффиндор, — фыркает Сириус, словно это само собой разумеется. Ещё только не хватает, чтобы он закатил глаза.       — Питер тоже учился на Гриффиндоре, — говорит ему Ремус, и этого оказывается достаточно, чтобы его заткнуть — но лишь на время. Извечное правдорубство берёт верх над презрением, и после нескольких мгновений колебания Бродяга говорит:       — Хвост и не был трусом.       — Да, — соглашается Ремус. — Кем угодно, только не трусом, — он мог бы добавить, что и Северус попал на Слизерин по ошибке, но это привело бы лишь к новому витку споров — разумнее воздержаться. К тому же, сам Северус наверняка был бы не согласен.       Ненадолго воцаряется торжественное молчание: хватает, чтобы опрокинуть в себя остывший суп и, отпилив кусочек от отбивной, понять, что есть окончательно расхотелось. Но и ретироваться Ремус не успевает — Сириус снова берётся за своё.       — Ну так что ты мне скажешь?       Если промокнуть рот салфеткой с вышитым гербом Блэков, можно выгадать момент на раздумье — чем не повод перенять часть аристократических привычек, которые до сих пор угадываются в некоторых движениях Бродяги? Можно поспорить, он сам этого не осознаёт.       — Скажу, что, я боюсь, продолжить этот чудесный разговор сейчас мы не сможем, — Ремус встаёт, скрипнув ножками стула. — Боюсь, что меня ждёт работа. И то, что я её боюсь, это вовсе не преувеличение. А тебе лучше бы пройтись на ночь, проветриться немного.       Сириус отмахивается:       — Я не хочу один. Давай лучше помогу тебе. Я когда-то хорошо понимал твой почерк.       — Ну ещё бы, — Ремус зевает, едва успев прикрыть рот ладонью, и делает вид, что не замечает направленного на него тревожного взгляда: его усталость даже Бродяге начала бросаться в глаза. — Сколько раз ты брал мои конспекты, потому что ленился делать свои!       — Не очень-то они были мне нужны, — парирует Сириус. — Я просто хотел убедиться, что всё помню правильно.       — Я знаю, — улыбается Ремус. — Вы с Джеймсом были самыми талантливыми на курсе. Уверен, Министерство и сейчас было бы радо заполучить тебя, особенно учитывая, что там всем заправляют Кингсли и ребята из Ордена. Ряды авроров сильно поредели за время войны.       Он встаёт из-за стола, и тут же перед ним как по волшебству (вот именно, что по волшебству) появляется Кикимер.       — Господину Ремусу не понравилась еда? — скрипит он обвиняюще. — Почему он не опустошил тарелку?       — Всё было очень вкусно, Кикимер, — наклоняется к нему Ремус. — Спасибо тебе. Я просто не голоден.       Домовик смотрит на него с явным недоверием и, сложив на худосочной груди, наполовину прикрытой тогой из полотенца, костлявые руки, почти угрожающе заявляет:       — В следующий раз Кикимер приготовит любимые блюда господина Ремуса! Вы согласны, мастер Сириус?       Но Бродяга, кажется, ни слова не услышал из того, о чём они говорили. Он так и сидит на месте, рассеянно покачивая на пальце застывшую в шатком равновесии вилку. Понимая, что на него направлены два вопрошающих взгляда, он всё-таки заговаривает, но совсем не о том, даже обращаясь не к Кикимеру:       — Ты правда думаешь, что я мог бы работать мракоборцем? После… стольких лет?       Ремус поворачивается к нему, тяжело опирается руками на стол, заглядывает в странно сияющее, будто подсвеченное изнутри лицо. Давненько Сириус не проявлял интерес к чему-нибудь за пределами его беспокойных мыслей. Надо думать, это хороший знак. Не стоит только надеяться слишком сильно…       — Конечно, а что тебе помешает? У тебя уже есть опыт работы, и ты рассказывал, что в Министерстве тобой были довольны. Ты знаешь о тёмных искусствах столько же, сколько любой из нас. Конечно, у тебя давно не было практики, но это исправит пара месяцев тренировок. Гарри будет рад замолвить за тебя словечко, — Ремус откашливается. — Ну, то есть. Когда он узнает, что ты жив.       Вот оно снова во взгляде Сириуса, это навязчивое недоверие. Но, вместе с тем, оно не такое, как раньше — полное темноты и уверенное беспрекословно в своей правоте. Теперь он как ребёнок, которому на Рождество дарят подарок мечты, а он даже не смел на это надеяться. Сложно не улыбнуться ему в ответ.       — Значит, по-твоему, у меня есть будущее?       — Большое будущее, — кивает головой умудрённый опытом Ремус. — Ты же всегда это знал, почему теперь сомневаешься? Как только ты будешь готов, оно на тебя набросится, — но по Сириусу видно, что его терзают сомнения, так что Ремус добавляет шутливо: — Всё равно тебе придётся как-то зарабатывать себе на жизнь. Не думаешь же ты, что я буду тебя содержать?       — Да, ты прав, — кивает Бродяга медленно, точно очнувшись от сна; так же осторожно, словно ноги у него превратились в хрупкий хрусталь, он поднимается из-за стола. Даже если он воспринял эту реплику всерьёз, Ремус не возражает: всё что угодно, лишь бы придать ему импульс, напомнить, что мир снаружи только и ждёт его возвращения.       — А теперь, если ты не возражаешь, я займусь своей работой, — шутливо откланивается Ремус, однако напрасно он думает, что Сириус сейчас захочет побыть один и взвесить открывшиеся перед ним возможности. Позади, на лестнице, гремят тяжёлые шаги, а дверь кабинета захлопывается лишь через несколько секунд после того, как Ремус переступает порог.       Сириус присвистывает, окидывая взглядом открывшийся перед ним беспорядок: стопки тетрадок, грязные следы от кружек с чаем на столешнице. Кикимер убирается здесь рано утром, пока хозяева ещё спят, но после его визита из комнаты исчезают только кружки и тарелки, иногда — пепел от сигареты, которую Ремус выкуривает, чтобы немного успокоиться и собраться с мыслями. Все разложенные как попало бумаги, конспекты рукописей и книги, присланные Гермионой из министерской библиотеки, остаются на месте.       — Ну что, с чего начнём? Чем я могу помочь? — интересуется Бродяга с энтузиазмом, наколдовывая себе из воздуха удобное кресло. Чары не из лёгких — Ремус, бросив косой взгляд на предмет мебели, приходит к выводу, что Сириус давно уже приступил к тренировкам без его понуканий. Он разваливается, откидываясь на кожаную спинку с экзотическим узором, и с невыветривающейся грациозностью ловит брошенную в него тетрадку. И пусть ровный свет газовых ламп вовсе не напоминает мерцание камина, на минуту Ремусу кажется, что они снова в гриффиндорской гостиной.       — Просто посиди со мной и проследи, чтобы я не сошёл с ума, — усмехается он. — Можешь почитать, если хочешь. Скажешь, если что-то будет тебе непонятно, чтобы я знал, что на это стоит обратить особое внимание.       Всё замирает на какое-то время, пока каждый углубляется в свою тетрадь. Ремус, правда, находит, что не может сосредоточиться, как будто он спиной чувствует исходящее от Сириуса уютное тепло. Больше всего хочется незаметно обернуться и любоваться им, вкладывая в свой взгляд всю надежду, словно этого может быть достаточно, словно только этого и не хватает, чтобы всё наладилось. Ремус пытается стряхнуть с себя эти мысли — всему свой срок — и еле слышно вздыхает, вздёргивая плечами. У него как раз получается вникнуть в смысл страницы, которую он перечитывает, наверное в пятый раз, когда Сириус окликает его:       — Тут что-то странное. Похоже на кровь.       — А, — Ремус пользуется этой возможностью, чтобы распрямиться (он сам не заметил, как сгорбился над листом) и хорошенько потянуться. — Наверное, это кровь и есть.       — Твоя кровь? — переспрашивает Бродяга взволнованно.       — Может быть, — уклончиво отвечает Ремус. По правде сказать, с тем же успехом это может быть кровь Северуса — они довольно часто латали друг другу раны, и тогда было не до того, чтобы убирать с дороги забытые на столе бумаги, пусть даже в какой-то степени ценные.       Сириус фыркает себе под нос и вдруг признаётся:       — Меня раздражает, что я так много всего о тебе не знаю. Понятия не имею о целых периодах твоей жизни. Когда ты всё это написал?       — Во время Первой Волшебной, — честно отвечает Ремус. — Когда я жил среди оборотней.       — Значит, где-то здесь есть и записи последних трёх лет?       — Нет. Мне было не до того, — в эти слова с трудом вмещаются жена, ребёнок и желание умереть, но Ремус решает не вдаваться в подробности.       — Каково это было? — продолжает расспрашивать Сириус с живым любопытством, но тема для разговора выбрана неудачно. Вспоминать об этих временах всё ещё невыносимо — и вот уже Ремус вновь склоняется над столом, силясь показать, что он ужасно занят и у него нет времени отвечать на вопросы.       — Сложно.       Честно признаться, ему вовсе не хочется давать Бродяге ключи от этой двери. За ней нет ничего хорошего: всё та же, только его собственная, по его образу и подобию темнота, содержащая сражения вполсилы не за ту сторону, коммуникацию с Дамблдором украдкой, тоску по друзьям (особенно по Сириусу, не желающему его видеть) и пьяные ночи, когда Северус вбивался в него, пережимая руками горло до полуобморока. Пока Бродяга в открытую сражался за правое дело, Ремус брёл на ощупь сквозь полутьму где-то на грани, временами случайно переступая её и не замечая; это мешает ему гордиться вкладом в общее дело.       — И это всё? — обиженно выдыхает Сириус где-то там, за спиной, и только тогда Ремус оборачивается на него, поняв, что разговора не избежать.       — Об остальном я и думать не хочу, — категорически заявляет он. — И вообще, я тоже многого о тебе не знаю. Может, тебе не терпится поделиться со мной рассказом о том, как ты коротал время в Азкабане?       Выходит грубее, чем хотелось бы, но Сириус не сердится — усмехается:       — Она тоже меня об этом спрашивала.       — И ты ответил? — интересуется Ремус, может быть, слишком напряжённо. Он бы тоже не отказался узнать, если бы Бродяга не отвечал на все осторожные расспросы угрюмым молчанием.       — Ответил, конечно, — отзывается он с удивлённой ухмылкой. — Разве я не хожу туда, чтобы отвечать на вопросы?       — Мне ты об этом ничего не рассказываешь, — пожимает Ремус плечами. — Да и вообще ни о чём, — вырывается из него обиженное. Сириус, конечно, замечает: весь собравшись в комок, усаживается на самом краю кресла и, сложив пальцы домиком, без тени шутки произносит:       — Там было холодно, — он говорит с тяжёлыми паузами после каждой фразы; они — словно зарубки на льду, — Но ты не можешь понять, насколько. Я думаю, ты никогда не испытывал такого холода: дуют северные ветры, обжигают при каждом прикосновении старые камни, но если бы дело было только в этом… Тебе некуда спрятаться и нечем согреться, а душе твоей так же зябко, как и телу, потому что дементоры всегда рядом. Они… — тут Сириус всё же заканчивает свой монолог: его видимо передёргивает, словно и правда от холода.       Ремус скрипит ножками стула, подвигаясь ближе, накрывая ладонью подрагивающее колено в попытке поддержать и напомнить, что это давно осталось позади. Они так и сидят в тишине, прислушиваясь к дыханию друг друга, пока в комнате постепенно теплеет. У Ремуса вырывается:       — Прости меня. Я не должен был заставлять тебя думать об этом.       — Мы квиты, — Бродяга протягивает ему руку, нежно пожимает пальцы — средний, безымянный и указательный (остальные Ремус ещё сжимает: вот руина, оставшаяся от кулака). — Но вообще-то она говорит, что вспоминать и переживать всё это заново необходимо. Чем чаще это делаешь, тем легче это даётся. Рано или поздно прошлое должно вообще перестать пугать.       — Правда? — неуверенно переспрашивает Ремус. — Ну ладно, — он прикрывает глаза, пытаясь сосредоточиться. — Только обещай, что не будешь меня ненавидеть.       — Ни за что, — торжественно подтверждает Сириус, и ноша на плечах как будто делается немного легче.       — Мне приходилось ранить невинных людей. Я делал всё, чтобы не убивать, и другие оборотни из-за этого считали меня трусом, — усмешка, под особым углом похожая на оскал. — Я уходил как можно дальше в полнолуния, но в другое время не мог уклониться от участия в пытках и вылазках. Меня долгое время ни в чём не подозревали лишь потому, что Северус прикрывал мою задницу, а Пожирателю смерти, даже молодому, мало кто решался перечить.       — Нюниус? — удивлённо фыркает Сириус. — А ему это что давало?       — Не знаю. Умелого любовника, — Бродяга издаёт ещё более возмущённые звуки, но ему хватает выдержки не облекать своё негодование в слова. — Союзника, — поспешно продолжает Ремус. — Мы не раз выручали друг друга. В таких условиях важно иметь возможность на кого-то положиться, иначе можно серьёзно спятить. А ещё, наверное… — зажмурившись, он по совету миссис Индии вызывает в памяти бледное лицо в обрамлении тёмно-рыжих волос, но легче почему-то не становится, — человека, с которым он мог поговорить о Лили, — тут Ремус спохватывается. — Только ему не говори, что я так сказал. Он бы меня не простил.       — Можно подумать, я буду с ним разговаривать, — хмыкает Сириус.       — О, тебе придётся, — бодро уверяет его Ремус. — Нас ждут приятные вечера, хоть уже и и не такие роскошные ужины в Малфой-менор, когда ты решишь объявить всем о своём возвращении. Хотя не удивлюсь, если Малфои знают и так: вряд ли Северус стал держать язык за зубами.       — Иногда, — говорит ему Бродяга с уморительной серьёзностью, так и подразумевающей шутку, — я задаюсь вопросом, кто ты и что ты сделал с Лунатиком. Но потом я вспоминаю, что ты водился с Нюниусом ещё в школе, и… — он закатывает глаза со скучающим видом. — Ладно, так и быть. В конце концов, после стольких смертей невольно начинаешь ценить даже самых невыносимых бывших однокурсников. Я его потерплю, если он не будет напоминать мне о вашем совместном прошлом.       Ремус проглатывает усмешку, зная, что Северус не преминет сделать именно это, как только они с Сириусом останутся один на один. Пожалуй, что-то никогда не меняется — и, как ни удивительно, это дарит надежду.       Конечно, Ремус предпочёл бы вернуться к делу всей своей жизни при других обстоятельствах, но деньги ему — им — нужны позарез, так что приходится сжать зубы и закончить работу над заметками. То, что Сириус после того, первого раза зачастую составляет ему компанию, в значительной степени облегчает процесс, однако к полнолунию, выпадающему на два дня раньше первой лекции, Ремус настолько взвинчен, что закрывает дверь на кухню и долго смотрит на первый из присланных Северусом пузырьков с волчьим зельем.       Соблазн вылить его в раковину пугающе велик. Ремусу не хватит того, что, когда он превратится в волка, чувство, что он всего этого не достоин, сменится общей тревогой, так и вскидывающей морду к ночному небу. Нет, ему нужно настоящее, полноценное забвение, пусть и купленное ценой физической боли, новых ран на и без того истерзанном теле. Может быть, в боли-то всё и дело. Ремус думает об этом не без содрогания, но, вместе с тем, с какой-то мрачной решимостью, и уже почти решается наклонить откупоренный бутылёк над раковиной, когда голос у него за спиной произносит:       — Нет, — Сириус кладёт ему руку на плечо, мягко давая понять, что отреагирует на любое движение. Ремус беспомощно прикрывает глаза: он чувствует чужое дыхание на своей шее, оно обжигает кожу так, что все мысли выбивает из головы, как пробку из бутылки с шампанским. Бродяге кошмары снятся уже не каждую ночь, а Ремус всё равно постоянно не высыпается. — И думать не смей, — тихо взрыкивает на ухо. — И в пса я превращаться не стану. Она считает, что это не пойдёт мне на пользу. Если я должен её терпеть, то и тебе придётся.       — Ладно, ладно, — Ремус одним махом опрокидывает в себя зелье и, морщась от горечи, от раздражения, оборачивается. — А что насчёт пользы для меня?       — Лунатик, — Сириус кажется растерянным, — ты же никогда не хотел быть оборотнем. Разве что-то изменилось?       Ремус не хочет смотреть ему в глаза — сам стыдится своего порыва, но ничего не может с собой поделать. Ну и пусть, обратного пути всё равно уже нет — или так он себя убеждает, чтобы не думать о том, что всего одна не принятая порция…       — Я устал, — признаётся он еле слышно.       — Всё хорошо, — Сириус обнимает его, кладёт голову ему на плечо: это удобно, они почти одного роста. — Я посижу с тобой, буду рядом всю ночь.       Что ж, даже если бы он не сдержал своё слово, уснуть ему вряд ли бы удалось: после превращения, как Ремус и ожидал, его волчье обличье терзает всё та же тревога, так что ему никак не удержаться от скулежа. Бродяга смотрит на него сверху вниз с удивлением и — с непривычки — всё ещё с опасением; когда он садится в кресло, оборотень, спотыкаясь о собственные ноги, спешит положить голову ему на колени. Однако зверь продолжает скулить, даже получив свою порцию ласки — и тогда Сириус не находит лучшего способа заткнуть его, чем начать рассказывать истории.       Это для него непривычно: после его возвращения из них двоих Ремус всегда говорил больше, но теперь он может только надрывно ныть на одной ноте и затихает, лишь заслышав звуки любимого голоса. Поначалу Бродяга пытается спрашивать, что с ним, но быстро находит, что от этого никакого толку; потом он пробует читать вслух утренний выпуск «Пророка», однако со временем замечает, что и этого недостаточно: оборотень вставляет свой жалкий скулёж в любой доступный ему промежуток между словами. Лишь когда Сириус принимается говорить от души, пусть и первое, что придёт в голову, зверь прислушивается к нему с таким вниманием, что забывает подвывать, хотя пауз в речи определённо становится больше (особенно по мере того как ночь перетекает в измотанное утро).       Очнувшись, Ремус находит, что не слишком-то отчётливо помнит часы перед самым рассветом: вымотанный собственным, даже ему самому толком не объяснимым горем, он то и дело проваливался в сон, но, когда открывал глаза, Бродяга всё продолжал и продолжал говорить — может быть, уже не только ради него, но и для себя самого. Слова лились как благодатный каскад, сквозь шерсть и кости прямо в сердце, омывая и обеззараживая его солёной водой. И всё-таки из того, что Сириус говорил, очень многое запомнилось накрепко, так, что теперь никогда не забыть.       Наутро Ремусу как будто бы правда лучше. Он даже не может вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя так хорошо — в душе, конечно, учитывая, что тело, как обычно после полнолуния, болит и ломит. Всё это так здорово, что как будто даже не может быть правдой. Ремус почти боится поверить, поэтому он безжалостно расталкивает сопящего на другом краю кровати Бродягу:       — Сириус! Сириус! — зовёт громким шёпотом, пока сонная громада из одеял и сбившегося в плотный комок тела не отзывается протяжным грудным:       — Ну что?       — Мне не приснилось? — смущённо переспрашивает Ремус, нависая над ним. — Ты правда мне всё это рассказал?       Всё — о своих сомнениях и о своей тоске, о том, как он не находил себе места во время Первой Волшебной, когда Лунатик пропадал неизвестно где; как шутки ради пробовал заигрывать с другими парнями, но никогда не оставался с ними надолго — потому что все они были не те; как общение с девушками давно перестало доставлять удовольствие, потому что Сириус всегда точно знал, чего хотел, и это было не то. Как в Азкабане его мучила не только тоска по Джеймсу и Лили, страх за Гарри, но и невыносимое чувство вины. Как легко ему стало, когда Ремус сразу ему поверил в ту ночь полнолуния в Визжащей Хижине. Как становилось всё лучше (и продолжает становиться всё лучше), когда они даже просто находятся в одной комнате. Как Бродяга знает, что он не сахар и что с ним нелегко (особенно сейчас), но как верит, что у них всё получится хотя бы на этот раз, потому что ни о чём другом не может быть и речи, раз уж они оба вернулись друг ради друга с того света.       Сириус издаёт несчастное сонное мычание, а потом — без предупреждения — чёткое и осмысленное:       — Да, — и прежде чем Ремус успевает переспросить ещё раз (потому что ему, конечно, просто обязательно знать наверняка), его увлекают за собой в крепкие объятья, под одеяло, в здоровый сон до обеда, если не дольше, чтобы все лакомства, которыми Кикимер уставил любые доступные ему в комнате плоские поверхности, давно остыли к моменту пробуждения.       В какой-то момент к плохим и очень плохим дням у Сириуса добавляются… хорошие. Их не так уж много, и оттого каждый из них — как сокровище, но они есть. Может быть, именно за это Ремус и держится, когда оказывается под раззолоченными сводами Министерства и снова сталкивается лицом к лицу с людьми, которых некогда оскорбляло само его существование. Они не слишком-то изменились, но смена власти, кажется, научила их держать язык за зубами, так что Ремус получает свою долю насквозь фальшивых медоточивых улыбок.       Конечно, большинство из волшебников, что проходят за ним в маленькую, но щедро освещённую аудиторию, так или иначе ему знакомы, потому что уже работали с оборотнями. Невозможно было уволить весь отдел — в магической Британии просто не нашлось бы других специалистов подходящего профиля; и всё же в рядах скептически настроенных ровесников и магов постарше тут и там мелькает куда более улыбчивая молодёжь. Лаванда Браун с энтузиазмом машет бывшему преподавателю из первого ряда, и это решает дело: все полтора часа, что он говорит, Ремус представляет, что он обращается именно к ней и к ней одной. Как будто она всё ещё на третьем курсе и поэтому просто не может не поверить всему, что он произносит.       Конечно, предаться этой фантазии не так-то легко: прелестное, милое, свежее личико Лаванды теперь навсегда покрыто шрамами — но не изуродовано, нет. На губах у неё играет такая нежная улыбка, что сразу становится ясно: ничто на свете не способно изувечить эту волшебницу, причинить ей достаточно сильный вред, чтобы пробить её броню из неброского, но умелого макияжа, простой и всё же очень ладно сидящей мантии, чей цвет безупречно гармонирует с цветом волос. Когда Ремус нечаянно ловит взгляд своей бывшей ученицы, он поспешно отворачивается: боится, что дрогнет голос. И его страх, его усталость вдруг кажутся жалкой пылью перед её смелостью и неприкрытым желанием жить, держать голову выше, что бы с ней ни сделали.       Им выпадает возможность поговорить, когда лекция заканчивается и стихает атаковавший Ремуса шквал вопросов. По его собственному мнению, он справился весьма неплохо, хотя часть слушателей так и выставляла напоказ свою надежду, что лектор собьётся, запутается, допустит ошибку. Они и уходят, покачивая головами с недоверием, перешёптываясь и метая в него грозные молнии взглядов. А впрочем, Ремус и не ожидал от них другого. Он знает, что некоторые люди никогда не поверят его истории и не увидят в нём не то что волшебника — человека. Для них он стократно хуже магглов.       Тем ценнее те, другие, которые не спешат убраться из аудитории подальше, словно со сцены преступления; напротив, они толкутся у кафедры, ожидая своей очереди поздравить Ремуса с успешным началом курса лекций. Гарри забежал на последние полчаса, а теперь извиняется, что не смог вырваться раньше; недавняя ссора забыта, он как будто так и сияет от гордости. Гермиона, которая на выступление не успела совсем, всё-таки заглядывает на минутку и откровенно радуется довольным лицам: в конце концов, успех её протеже — почти то же самое, что её собственный. В последнее время подавляющее большинство её задумывавшихся временными проектов после испытательного срока принимается Министром на постоянной основе. Она, говорят, днюет и ночует в Министерстве; может быть, от этого кажется бледнее обычного, но её широкую, откровенно самодовольную улыбку никак не счесть поддельной.       Ремус приглашает обоих отметить этот первый успех на площади Гриммо в пятницу вечером и поспешно прощается с ними: он давно уже заметил, что в зале, кроме них троих, осталась только Лаванда Браун, которой явно не терпится о чём-то поговорить наедине. Она терпеливо ждёт, пока за несколько озадаченной Гермионой не закрывается дверь, и лишь затем подходит ближе. Голос Лаванды звучит непривычно робко и вовсе не сочетается со всё ещё нежно мерцающим лицом:       — Профессор Люпин, — так нерешительно… Ремус не решается напомнить ей, что он давно уже не профессор. — Я хотела попросить у вас прощения, — тут она, видимо, наконец-то найдя в себе нужную смелость, продолжает гораздо решительней, — за то, что на третьем курсе испугалась, когда узнала о том, кто вы.       — Ну что вы, мисс Браун, — улыбается ей Ремус, — я всё равно понятия об этом не имел. К тому же, вам было тогда всего тринадцать и у вас были все причины…       Но Лаванда перебивает его, и в голосе её звучит резко контрастирующая с её опрятной мягкостью сталь:       — У меня не было никаких причин, — она опускает глаза, словно не решаясь встретиться с ним взглядом, и тяжело вздыхает. — Вы, наверное, уже знаете, что теперь… я одна из вас. Я оборотень, — отрезает она тут же, словно устыдившись своей попытки смягчить приговор. У неё было время свыкнуться с этим фактом, но голос её всё ещё дрожит, когда она говорит о своей новой сущности. — Теперь я могу представить, как сложно было вам получить работу в Хогвартсе. Я могу понять, что, по сравнению с вами, мне повезло. Я знаю, что в оборотнях нет ничего плохого, и вы не представляете, как мысли о вас помогли мне, когда я пыталась привыкнуть… я хотела связаться с вами раньше, но не могла найти адрес…       Фразы её становятся обрывочными, голос — ломким, и Ремус сам не замечает, как протягивает руку, принимается бережно поглаживать по чужому предплечью, повторяя как заведённый:       — Всё хорошо. Ничего страшного.       Лаванда почти тут же бросается к нему в объятья, словно ища защиты, и от её слёз промокает рукав его мантии. Когда мисс Браун снова находит в себе силы заговорить (а это происходит далеко не сразу, хотя ей, наверное, надо торопиться — в отделе вот-вот заметят её отсутствие), она отстраняется и заглядывает ему в лицо со странной, дрожащей улыбкой:       — Теперь уже — ничего, — влажная усмешка растягивает её всё ещё подрагивающие губы. — Спасибо вам, профессор, за то, что вы дали мне столько надежды. И ваш сын… это просто чудо, я так радуюсь каждый раз, когда о нём думаю! Как он поживает? — но она даже не ждёт ответа. — Я ведь всегда мечтала о детях, а то, что ликантропия не передаётся по наследству, это… Конечно, нужны ещё исследования… — добавляет она поспешно, видно, заметив, как изменилось у Ремуса выражение лица, и тут же ойкает: — Хвост Мелюзины! Я ведь испачкала вашу мантию, — и правда, на коричневой ткани расплылось чёрное пятно туши. Пока Лаванда отчаянно машет палочкой, приводя одежду собеседника в надлежащий вид (получается это у неё на удивление ловко), Ремус, заглаживая неловкость, отвечает:       — Да, у Тедди всё хорошо. Правда, я пока не смог забрать его к себе, но он живёт у бабушки, а я навещаю его пару раз в неделю.       Чаще всего это происходит, пока Сириус отбывает положенный час в кабинете у миссис Индии. Теперь Бродяга уже не боится оставаться с ней наедине, более того, он настаивает на том, чтобы проделывать обратный путь в одиночку. Поэтому Ремус только провожает его, а как только за ним захлопывается дверь, трансгрессирует прямо на порог дома Андромеды и упоённо играет с Тедди под едва ли довольным взором его бабушки Блэк, пока не приходит время уходить (всегда раньше, гораздо раньше, чем хотелось бы).       Иногда получается вырваться из дома в конце недели под предлогом похода в магазин — эту рутину Сириус терпеть не может, к тому же, аппетит у него пока не проснулся настолько, чтобы с удовольствием выбирать себе лакомства. Несколько часов в неделю — это, конечно, ничтожно мало: раньше Ремус мог ужинать у бывшей тёщи несколько вечеров подряд, но он так ничего и не рассказал Бродяге, к тому же, пока не хочет оставлять его одного слишком уж надолго.       После сердечных прощаний Лаванда выглядит заметно приободрившейся и обещает приходить на все лекции бывшего профессора, что не может не вызвать улыбку: в конце концов, как сотрудница нового отдела она по долгу службы обязана на них присутствовать. Конечно, Ремус ей этого не говорит: он возвращается домой, целует Сириуса в колючую от щетины щёку и сообщает о том, что в пятницу вечером ему лучше не спускаться в гостиную, если он не хочет столкнуться с гостями. В ответ Бродяга крепко сжимает протянутую ему ладонь и тихо говорит:       — Я думаю, пора.       Ремус сразу понимает, о чём он, и глупо волнуется.       — Миссис Индия считает, что ты готов?       — Она, — фыркает Сириус, всем своим видом выражая недоверие, — считает, что я всегда был готов. Я согласен только с тем, что откладывать больше нет смысла. Начнём с Гарри в пятницу, а потом можно будет постепенно рассказать всем.       Ремус заглядывает ему в глаза, и горло перехватывает чем-то невыразимым от этой мрачной решимости, от этой испуганной готовности… Да, пожалуй, ему становится лучше. Теперь об этом уже можно думать, не боясь сглазить; а значит, однажды настанет день, когда они заговорят об этом вслух.       — Спасибо, — Ремус берёт его за обе руки, и они смотрят друг другу в лицо, оба охваченные странным волнением, словно соучастники преступления у дверей полицейского участка. — Ты не представляешь, как много это для меня значит.       Пятница приближается на такой скорости, с какой вбегают в стену, за которой скрывается проход на платформу 9¾, расшалившиеся второкурсники, и дом на Гриммо как будто бы гудит от бесконечного топота шагов вверх и вниз по лестнице. Двое в который раз обсуждают, что бы им такое выдумать, чтобы как можно более успешно провернуть эту маленькую шалость. Может, Бродяга должен ждать гостей за накрытым столом? Или он спрячется за углом, а потом, стоит гостям расслабиться, постучится в дверь? Как сделать так, чтобы он не передумал в последний момент?       Ремус надеется, что все эти бесконечные разговоры об одном и том же хотя бы Сириусу дают выпустить пар, потому что его самого они доводят до крайней степени взвинченности. Всё равно в конечном итоге всё идёт совсем не по плану: едва заслышав звонок в дверь, Бродяга первым сбегает, чтобы открыть; Ремус следует за ним по пятам, но задерживается на пролёте между первым и вторым этажом, давая им время. И всё же он тщательно прислушивается к тому, что происходит внизу: вскрик Гермионы, грязное ругательство, вырвавшееся у Рона, рваный вздох Сириуса… А от Гарри — тишина. Он стойко выдерживает любые удары судьбы, даже те, после которых хочется ранить её в ответ — поцелуем в сжатый кулак.       Когда Ремус спускается (его терпения не слишком-то надолго хватает), он, как и ожидал, находит Сириуса и Гарри в крепком объятии. Им явно нужно время, чтобы всё обсудить, поэтому они поднимаются наверх — в комнату с маггловскими плакатами на стенах, а Ремус проводит всех остальных в гостиную, где Кикимер уже разметал по столу невиданные со времён старых Блэков яства. Признаться, Драко, расположившийся между Роном и Гермионой, смотрится в их компании крайне странно, хотя над этими фарфоровыми приборами — очень даже гармонично. Ремус не удивляется его присутствию и даже его спокойствию: он сам предупредил Северуса о том, что должно произойти в эту пятницу, а значит, даже если Снегг молчал прежде, теперь у него вовсе не осталось причин оберегать эту тайну от обитателей Малфой-менора.       Разумеется, родители не могли не рассказать Драко, и всё же он явно чувствует себя не в своей тарелке: надо думать, дело, скорее, в косом взгляде Рона и нервно прижатых к телу руках Гермионы. Ремус подбадривающе улыбается уголком рта, а потом приступает к подробному рассказу обо всём, что происходило в последние месяцы. Он обращается в основном к Гермионе — всё для того, чтобы в конце сказать ей:       — Вот видишь? Со мной всё в порядке. Я странно вёл себя лишь потому, что мне нужно было сохранить тайну Сириуса.       Вопреки всем его надеждам, Гермиона вовсе не выглядит убеждённой. Напротив, она тревожно закусывает губу:       — Такое потрясение… Если честно, Ремус, это только доказывает, что тебе нужно сходить к психологу. Дело не в Сириусе, — она колеблется, но лишь пару мгновений, после чего с состраданием выносит безжалостный приговор: — Ты давно уже сам не свой. Помнишь, как ты хотел отправиться с нами на поиски крестражей?..       — Помню, — отчеканивает Ремус, чтобы стало ясно, что он предпочёл бы забыть, и в гостиной повисает неуютная тишина. Рон в раздражении закатывает глаза, и это не укрывается от внимания Гермионы, которая так и вспыхивает. Иногда сложно понять, почему они до сих пор вместе, раз они не согласны, кажется, во всём.       Драко пытается разрядить обстановку, подавая голос:       — Мне миссис Индия очень помогла. Сеансы с ней… — но даже он, впитавший с молоком матери умение поддерживать светский разговор, замолкает под перекрёстным огнём направленных на него взглядов. Северус не рассказывал, что Драко посещает психолога. Может быть, он и сам не знает, может, это просто отчаянная попытка понравиться друзьям Гарри, прижиться в новом мире. Если так, она явно не увенчалась полным успехом — хоть Гермиона и кивает с одобрением (а может быть, именно поэтому), Рон недобро скалится:       — Ну конечно, иного я и не ждал. Она же чистокровная волшебница…       — Хватит, — негромко заявляет Ремус, и вовремя: Драко выглядит так, словно готов вытянуть из рукава палочку. Он довольно терпеливо переносит то, что из звезды школы стал изгоем, но у всего есть предел. — Только не в моём доме.       — Кстати, о доме… — Гермиона тут же прикрывает рот ладонью, понимая, какую бестактность чуть было не сморозила, но Ремус цепляется даже за эту тему для разговора, лишь бы немного разрядить обстановку и не дать Рону вставить ни слова: он выглядит так, будто готов продолжить перепалку в любой момент.       — Пока что я останусь здесь. Мы решим этот вопрос, когда Бродяге станет лучше. Кстати, он тоже находит занятия с миссис Индией весьма полезными, — Драко с благодарным кивком принимает эту направленную ему ремарку, словно протянутую руку, но напряжение так и не исчезает до конца.       — Тем больше причин… — упрямо начинает Гермиона, но, к счастью, её перебивает долгожданное появление Гарри с Сириусом; Ремус радуется возможности притвориться, что не расслышал остаток фразы за скрипом открывающейся двери.       Конечно, вечер идёт не совсем по плану после всех этих треволнений, но гости всё же остаются допоздна, так долго, что окна гостиной облепляет густая осенняя тьма. Сначала сообщают, что им пора, Рон и Гермиона, а сразу за ними Драко, видимо поняв, что остаётся четвёртым лишним, заявляет, что родители будут тревожиться, если он не вернётся домой вовремя. Он ни капли не стесняется поцеловать на прощание своего парня у всех на виду, но Ремус поспешно прячет удивлённую ухмылку: ему кажется, что у наблюдающего за этим от порога Рона сейчас повалит пар из ушей. Гарри, тем не менее, остаётся, даже когда Сириус уходит наверх: по нему видно, что с непривычки он очень устал от такой большой компании, и Ремус хотел бы сказать ему, что всё прошло как нельзя лучше, однако для этого им сначала нужно остаться наедине.       Вместе не состоявшийся крёстный и чужой крестник убирают со стола посуду, несмотря на вялые протесты откровенно сонного Кикимера. Они проводят время вдвоём, и Ремус находит, что ему почти неловко, но он точно знает, о чём Гарри хотел бы поговорить, поэтому забрасывает пробный вопрос, словно целится квоффлом в кольцо:       — Как ты?       Мальчик-который-выжил-два-раза поднимает на него глаза тринадцатилетки:       — В шоке.       Они оба тихо смеются, а затем Ремус говорит с виноватой улыбкой:       — Прости, что не смог рассказать тебе сразу. Ему нужно было время.       Гарри пожимает плечами, выражая одним этим жестом сразу всё, что об этом думает: да, не очень-то это было мило с твоей стороны, но вообще-то я всё понимаю.       — Помнишь, я рассказывал тебе о Дарах Смерти? — невпопад спрашивает он и, дождавшись кивка, продолжает: — О Воскрешающем Камне? — ещё один кивок, и тут уже мысль разворачивается на полную, взмахнув усеянным колючками хвостом: — Если бы я не был уверен, что никто не может знать, где он, я бы, наверное, подумал…       Ремус сразу понимает, о чём он. Гарри тоже испуган и немного разочарован, не найдя напротив себя прежнего Сириуса, да даже того Сириуса, что был после Азкабана, — если подумать, единственного, которого он по-настоящему знал. Если бы Гарри помнил Бродягу из своего самого раннего детства, что бы он тогда сказал, насколько сильно был бы поражён? Ремусу не надо исхитряться, чтобы представить ответ — он знает, что об этом с ним заговорят те немногие из их старых знакомых, что остались в живых: тот же Хагрид, Минерва… Это лишь первый разговор в предстоящей бесконечной череде, но Ремус точно знает, что ему нужно сказать, потому что он сам столкнулся лицом к лицу со всеми этими невесёлыми мыслями.       — Ты знаешь, Бродяга через многое прошёл… — осторожно начинает он, поставив взмахом палочки обратно на стол тарелки: он знает, что обязательно потеряет сосредоточенность, пока будет говорить, а значит, все они полетят на пол и разобьются. Этого ещё не хватало. — Конечно, ему нужно время. Нам всем нужно время. Ты не представляешь, каким он был в первые дни после возвращения… — если честно, Ремус и сам не может представить. Мысленно он оглядывается назад и как будто впервые видит, какой путь они прошли за последние три с лишним месяца. Только теперь ему бросается в глаза, что уже осень и Хогвартс-экспресс давно ушёл — снова без него. Впервые со смерти Сириуса Ремус испытывает лёгкое сожаление по этому поводу.       — Спасибо, что ты заботишься о нём, — говорит Гарри, видимо, устав ждать продолжения. Но кое-что ещё беспокоит его, и он, сам того не замечая, взъерошивает себе волосы снова и снова, совсем как Джеймс. — Как ты думаешь… он правда сможет когда-нибудь стать таким, как раньше?       — Он? — Ремус невесело смеётся. — А кто-нибудь из нас? — он нетерпеливо вздыхает, спешит убедить собеседника в том, в чём совсем не уверен сам. — Ты тоже уже не такой, каким был, когда мы познакомились, Гарри. И не такой, как после конца войны. Ты помнишь? — Гарри теперь смотрит в пол, словно не может вынести тяжесть чужого взгляда, и Ремус продолжает всё мягче: — Может быть, ты не заметил, но ты снова улыбаешься. Сегодня ты улыбался весь вечер. И я просто надеюсь, что со временем Сириус тоже сможет улыбаться без труда… Теперь мне даже кажется, что такой день обязательно однажды настанет. Но — что правда, то правда — никто не может знать, когда.       Они заканчивают уборку в молчании, но в прихожей, когда Ремус провожает его, Гарри налетает с порывистыми объятьями, а потом, уже готовясь закрыть за собой дверь, замечает, явно стараясь, чтобы это звучало как можно более обыденно, невзначай, будто просто к слову пришлось:       — Если честно, я думаю, что Гермиона права. Ну, насчёт тебя и психолога.       Оставшись наедине с собой, Ремус слушает повисший в воздухе отзвук этих слов и впервые признаётся самому себе, что в них, может быть, скрыта доля истины.       Но этого всё ещё не достаточно.       Нужна последняя капля (переполняющая чашу терпения) или, там, последняя соломинка (ломающая спину верблюду).       Впрочем, она не заставляет себя ждать.       В следующий раз миссис Индия пропускает Сириуса мимо себя, в кабинет, а сама остаётся в прихожей, напротив диванчика с цветастыми подушечками, и закрывает дверь. Впервые Ремусу приходит на ум, что герметичность работает в обе стороны: в кабинете тоже не слышно, что происходит снаружи.       — Как прошла встреча с мистером Поттером?       — Всё хорошо, — спешит заверить её Ремус. — Как нельзя лучше.       Но лёгкая складка у миссис Индии между бровями говорит ему, что он её всё-таки не убедил.       — Это было нелёгкое решение, — объясняет она, как будто не уверена в том, что собеседник способен понять это без посторонней помощи. — Большое потрясение. Шаг вперёд, — Ремус кивает без остановки, словно деревянный болванчик; правда, больше всего, о чём говорит психолог, его интересует, к чему она клонит. К счастью, теряться в догадках долго не приходится: — Останьтесь сегодня до конца приёма, — просит миссис Индия. — Я думаю, вы ему понадобитесь.       — Говорите, это обязательно? — жалобно переспрашивает Ремус. И, дождавшись скупого ответного кивка, говорит: — Конечно. Я буду здесь, — а что ещё ему остаётся?       Конечно, он отправляет патронуса к Андромеде и ни капли не удивляется, когда, пятью минутами позже, его отчитывает присевшая на спинку дивана серебристая куница. Она напоминает, что он уже пропустил прошлую неделю и что маленький Тедди без конца спрашивает, где папа. Что, по его мнению, она должна отвечать? Она и сама не знает. До крайности сердитая куница тает в воздухе, и ей совершенно нет дела до того, что Ремус, опять же, согласно кивал головой в ответ на каждую её реплику. Она его не прощает, и он прекрасно понимает, почему. Он никогда не был хорошим отцом, но в последнее время, кажется, побил все рекорды.       Можно, разумеется, надеяться, что миссис Индия ошиблась, однако Ремус уже знает, на что она способна, поэтому не слишком-то на это надеется и ничуть не удивляется тому, как выглядит Сириус, когда выходит из её кабинета часом позже. Выжатый, как лимон, с взглядом таким тяжёлым, что можно не сомневаться: их ждёт целая вереница плохих дней, когда Ремус, конечно, не решится выйти из дома и оставить его одного даже на полчаса. Снова выбор между сыном и старым другом очевиден: у Тедди есть хотя бы бабушка, а у Сириуса — никого, кроме него…       Но Ремуса всё равно, словно холодом, опаляет обидой.       Миссис Индия смотрит на него безэмоционально, пускай и внимательно, как будто бы с чисто исследовательским интересом; в этом нет ничего необычного, но почему-то именно это окончательно выводит из себя. В своей беспомощной злости непонятно на что Ремус принимает, наверное, самое безрассудное решение, которое мог бы в таких обстоятельствах, и поэтому с крайним нетерпением ждёт, когда Сириус закончит застёгивать пальто непослушными, как будто отяжелевшими пальцами (день выдался по-настоящему ветреный).       Едва затихают последние, почти неслышные отголоски слов прощания и за спиной закрывается тяжёлая входная дверь, Ремус замирает на лестничной площадке и ловит взгляд Сириуса:       — Как ты?       — Отвратно, — вымученно признаётся он. Лицо его кажется ещё более мрачным из-за нависающих со всех сторон непослушных волос, и Ремус уже почти готов промолчать, но…       — Я могу попросить тебя об услуге? — вырывается у него почти против воли.       — Об услуге? — недоумевающе хмурится Сириус. — Сейчас? — но настоящий гриффиндорец в нём не может не ответить: — Да, конечно.       — Хотя бы ненадолго, — зачем-то продолжает уговаривать Ремус, уже получив согласие. — Может, на полчаса.       — В чём дело? — спрашивает Сириус, но Ремус не может, просто не может заставить себя сказать ему, лишь обещает коротко:       — Сейчас увидишь, — протягивает руку в дырявой перчатке. — Держись крепче.       В следующий миг они оказываются на пороге небольшого уютного домика, уже украшенного к Хэллоуину гирляндами из опавших листьев, тыквами, зачарованными свечами, огоньки которых остаются неподвижными даже при самых сильных порывах ветра.       Пока Ремус в пару шагов взбирается по ступенькам и стучит в старинную дверь молоточком в виде львиной головы, следующий за ним по пятам Сириус отчаянно напрягает память, пытаясь вспомнить:       — Это же…       Но Ремус уже не слушает: он замечает в окне головку с отчаянно фиолетовой шевелюрой, и сердце у него сладко, тревожно ёкает. Тедди, забравшийся на подоконник, ликует и беснуется: пускай его не слышно сквозь стекло, нет никаких сомнений в том, что он кричит: «Папа! Папа!» — и машет своей пухлой ладошкой с таким упоением, что Ремус не может не помахать в ответ. Через несколько мгновений заметивший, что происходит, Сириус тоже поднимает руку в приветствии, хотя вид у него откровенно растерянный.       Тем временем, Андромеда уже возится с замком, ещё немного — и она распахивает дверь и встаёт на пороге во всей своей потихоньку увядающей красе, с никуда не девающимся величием, словно намереваясь загородить им проход, такая высокая и кажущаяся куда больше, чем есть, в старом халате Теда.       — Я думала, ты сказал, что не придёшь, — говорит она холодно и лишь потом несмело, близоруко вглядывается Ремусу за спину, в темноту. Когда Бродяга подходит ближе, чтобы на него падал свет из открытой двери, Андромеда еле слышно ахает, и тон её тут же меняется до неузнаваемости: — Сириус? Это правда ты?       Ремусу запоздало приходит в голову, что её правда некому было предупредить. После смерти мужа она живёт почти затворницей, ни с кем не общается, кроме Ремуса и нескольких маггловских соседок. Он должен был сам написать и рассказать обо всём, тайну можно было уже не хранить, в конце концов, Сириус — её кузен… Что ж, сюрприз вышел на славу: Бродяга протягивает руки, словно боится, что она вдруг исчезнет:       — Меда?       Упав в её объятья, он невольно делает шаг внутрь дома. Ремус просачивается следом и закрывает дверь, но зря он думает, что его появление останется незамеченным. Тедди уже топает по коридору и с радостным лопотанием повисает у него на штанине:       — Папа, папа!       Сириус оглядывается на них с глубочайшим изумлением:       — Папа?       К Андромеде на миг возвращаются повадки разъярённой львицы:       — Ты ему не сказал? Своему лучшему другу?       Ремус смотрит на неё, даже не зная, что на это ответить. Он мог бы, конечно, попробовать оправдаться, но силы вдруг покидают его и он уже почти жалеет, что пришёл. Этот раненый взгляд каждый раз до крови напоминает ему о Доре, его невозможно выдержать, поэтому Ремус смотрит в пол, точно провинившийся школьник. Он не знает, что делал бы, если бы не вмешательство Сириуса, приходящего на помощь в самый нужный момент:       — Ничего страшного! В последнее время столько всего произошло, — закатывает он глаза, словно забыть рассказать о таком — пустяки, с каждым может случиться. — У тебя будет время ввести меня в курс дела, пока Ремус играет с мальчиком. Ты же угостишь меня чашечкой чая?       К счастью, Андромеда тоже понимает, что не стоит закатывать сцену при ребёнке, и даёт себя увести, но взгляд её как будто никуда не девается. Ремус продолжает чувствовать его на себе, когда они с Тедди, взявшись за руки, уходят в его комнату, где по полу раскиданы игрушки — ещё не так поздно, чтобы браться за уборку. И пока сын беззаботно лопочет, выстраивая из кубиков замки, тяжёлые мысли не дают покоя отцу, как будто на кухне этого дома решается его судьба, а от одного этого разговора зависит вся дальнейшая жизнь. Ему становится легче, лишь когда Сириус осторожно просачивается в комнату и усаживается рядом на ковре, не вмешиваясь, но терпеливо ожидая, когда его заметят. Тедди тут же обращается к нему — радостно пробует на незнакомце свои первые фразы, которые научился выговаривать не так давно:       — Кто ты?       — Я? — Сириус как будто теряется ненадолго. Тедди, разрешая его сомнения, тыркает в себя пальчиком:       — Я — Тедди! — пальчик с полумесяцем грязи под ногтем, дрогнув, словно стрелка растерявшегося компаса, делает поворот в противоположную сторону. — А ты?       — Меня зовут Сириус, — наконец, решается Бродяга. — Я — друг твоего папы.       — Друг папы? — задумчиво повторяет Тедди, переводя взгляд на Ремуса в поисках поддержки.       — Да, мой друг, — подтверждает Ремус, и тогда сын, успокоившись, протягивает Сириусу одного из своих плюшевых медведей, принимая его в игру.       На удивление, решение оказывается правильным: Бродяга быстро втягивается в их нехитрые забавы, а вскоре, выцепив из заднего кармана брюк волшебную палочку, заставляет игрушки кружиться друг с другом в танце. Тедди наблюдает за этим с большим удовольствием, расхохотавшись, хлопает в ладоши. Андромеда старается пореже использовать при нём магию, что неудивительно: они живут среди магглов, так что мальчишке тоже не помешает быть осторожнее со своими способностями с раннего возраста. Конечно, лучше всего было бы переехать отсюда… Пока что Андромеда и слышать об этом не хочет — здесь всё напоминает ей о безвозвратно ушедших муже и дочери — но, может быть, со временем она передумает.       Оглянувшись, Ремус замечает её в дверях: она тоже улыбается, наблюдая за проделками внука и любимого кузена, хотя бывшего зятя за такое обязательно отчитала бы. Сказать по правде, она уже очень давно не казалась такой счастливой, и Ремус, отворачиваясь, улыбается тоже: стало быть, буря миновала. Он обязательно ещё раз принесёт свои извинения чуть позже, может, если в какой-то день останется с Тедди допоздна, уложит его — и тогда у двоих души в нём не чающих взрослых будет время поговорить наедине…       Теперь, когда Сириус знает, устроить это будет гораздо проще, но для первого визита хватит и пары часов. Ремус не собирался задерживаться так надолго, он знает, что Бродяга устал, но разлучить этих двоих оказывается не так-то просто: даже ужинать они усаживаются бок о бок, причём Тедди в порыве щедрости стремится угостить нового друга всем, что есть в тарелке. В конце концов, когда мальчишка начинает зевать, Ремус пользуется этим как предлогом, чтобы попрощаться.       — Теперь, когда Сириусу получше, — тихо говорит он Андромеде, натягивая пальто, пока Бродяга в последний раз подкидывает Тедди на плечах, — я очень постараюсь заходить почаще. Пожалуйста, не думай, что я по нему не скучаю.       На миг лицо её смягчается, даже когда она смотрит на бывшего зятя — редкое явление:       — Я знаю, — отвечает она просто. — Но Тедди растёт. Он будет задавать всё больше и больше вопросов.       — Я буду рядом, чтобы на них ответить, — обещает Ремус, и, видно, что-то такое в его голосе заставляет Андромеду кивнуть с одобрением.       — Спасибо за Сириуса, — шепчет она невпопад и отворачивается, принимая Тедди из его рук. Ремус целует сына в раскрасневшуюся от всех этих игр щёчку и первым открывает дверь в зябкую, зыбкую осеннюю ночь.       Он уже почти забыл, что ему предстоит ещё один серьёзный разговор, но после распаренного тепла семейного дома полный до краёв бокал холодной темноты с льдинками звёзд действует на него отрезвляюще. Через пару десятков шагов он набирается смелости обернуться на Сириуса, и они молча смотрят друг другу в глаза, застыв на полпути до калитки, в маленьком милом садике, в котором, кажется, должны скрываться от глаз взрослых все самые добрые волшебные существа.       — Я знаю, что ты не забыл, Лунатик, — говорит ему Сириус без обиняков. — Это не в твоём духе. Да вообще ни в чьём, — сплёвывает он обиженно. — Но почему ты всё-таки мне не сказал, что у тебя есть сын?       Ремус не выбрал бы это место для объяснения — он боится, что Андромеда выглянет из окна, что Тедди решит в последний раз перед сном выбежать на крыльцо… Однако есть в этом и какая-то суровая справедливость. Он помнит, как Дора тоже смотрела на него здесь от порога, помнит, как сжимались в тонкую ниточку её губы — и сказка, которую он себе рассказывал, про то, что она никогда его не любила и просто использовала как прикрытие, трещит по швам в челюстях большого, страшного волка.       — Давай пройдёмся немного, — предлагает ему Ремус вместо ответа. — Я знаю, тут недалеко есть парк.       В парке — подвешенные к ветвям деревьев качели. Одну из них кто-то сломал, а на вторую Ремус опускается всем своим весом, даже не подумав, выдержит ли. Выдерживает. Насчёт себя он уже не настолько уверен. Он-то прекрасно помнит, как при свете другой луны тысячу лет назад он раскачивал здесь пьяную Нимфадору, а она цеплялась за него вместо грубой верёвки и потому летела вместе с ним в круговерть еловых иголок и схваченных первым заморозком листьев, куда-то на дно. Ремусу нужно было основательно опьянеть и держать её за руку, чтобы снова научиться улыбаться после смерти Сириуса. Если одного из двух факторов не хватало, ничей взгляд не обнаружил бы оборотня-волшебника среди угрюмой, тяжёлой и серой гущи тех, кто всю жизнь прозябал в нищете и холоде на задворках волшебной Британии.       На улице ещё, может быть, и не холодно в полную силу, но уже достаточно зябко. Темнеет рано, поэтому детей нигде не видно; случайные прохожие в этот более густой уголок в стороне от протоптанных тропинок тем более не заглядывают. Места идеальнее для дачи показаний не придумаешь. Пока Сириус прохаживается мимо него туда-сюда, чтобы не замёрзнуть, Ремус раскладывает перед ним сухие факты один за другим, будто карты в пасьянсе (разве что те чаще предостерегают о будущем, а не растолковывают прошлое): пара пьяных ночей в одной постели, неожиданная беременность, поспешное замужество.       Потом спохватывается, пытается объяснить, что чувствовал/чувствует… И не находит слов. Ему никак себя не оправдать, хотя всё, что бы он ни говорил, звучит именно как оправдания: Тонкс сама не знала, чего хочет, он не был ей нужен, всё получилось само собой. Чувство законченности, логической завершённости всё никак не наступает, поэтому Ремус упирается в землю носками ботинок и потихоньку раскачивает себя в такт собственным мыслям, точно так же сбиваясь и замирая.       Сириус не прерывает, внимательно вслушивается даже в накатывающие время от времени волны тишины.       В конце концов, Ремус чувствует, как за горло его схватывает отчаяние: он подбирается к самой сути, время в исповедальне подходит к концу. Кто знает, может быть, сил ему придаёт именно то, что Бродяга подходит к нему со спины, обнимает за плечи, останавливая рваный, как стук сердца в груди, ритм мотающейся во все стороны качели. Только неколебимое, обволакивающее тепло позволяет понять, как Ремус всё-таки замёрз. И он признаётся, чтобы только прекратить эту пытку и вернуться домой:       — Понимаешь, я не преувеличивал, когда говорил, что гнил без тебя изнутри. Время после твоей смерти… оно было самым тёмным в моей жизни, с ним ничто не сравнится. И Тонкс… Дора… знаешь, — поднимая голову, он пытается поймать взгляд Сириуса сквозь темноту, нашаривает его беспомощно, словно последний огонёк, свет самой высокой звезды. — Она была в чём-то похожа на тебя. Может, поэтому я так пытался себя обмануть. Я пытался любить её, но так никогда и не смог — не так, как она того заслуживала. Я совершил ошибку, женившись на ней, и она это сама знала, просто никто из нас так и не смог произнести это вслух. Я причинил ей боль, потому что не смог держать себя в руках, как всегда, не сумел остаться один. Она думала, что выходит замуж за человека, но я-то знал, что я — животное, грязное, лицемерное, трусливое, — вместо слов изо рта вырывается стон глухого отчаяния, но Ремус спешит договорить, ему очень нужно произнести: — Я был трусом. Я всё это время был трусом, я всю свою жизнь был трусом…       Свет звезды обжигает, и он больше не может смотреть — прячет голову в ладонях, сжимает зубы до боли, до ощущения, что они стираются в мелкую белую крошку. Ремус, конечно, не замечает, что Сириус присаживается перед ним на корточки, пока не слышит его голос откуда-то снизу — только чувствует, что тепло за спиной пропало, и на какой-то миг ему в самом деле становится страшно, что Бродяга сейчас уйдёт и уже никогда не вернётся, как это мрачно пророчил Северус.       Но голос звучит, тихий и печальный, раскидывается впереди, словно Млечный путь, в конце которого — свет далёкого солнца, долгожданный выход, конец бесконечных блужданий.       — Лунатик, я знаю, что ты лучше, чем о себе думаешь. Я всегда это знал, — Сириус тихо усмехается. — Ты всегда ни во что себя не ставил. Может, ты совершил ошибку, но ты сделал всё, что мог, всё, что от тебя зависело, чтобы Тонкс была счастлива. Ты не виноват в её смерти. И вообще, — фыркает он упрямо, — если я не виноват в том, что умер, ты уж точно не должен винить себя в том, что выжил. Я не могу помочь тебе, — признаёт он, и Ремус кивает: он и сам это знает. Он и сам уже произносил все эти слова, ему не надо даже слушать, чтобы знать, что будет дальше: — Но я знаю, кто может. Хорошо? Ты согласен?       Его тёплые руки ложатся поверх ладоней Ремуса и потихоньку опускают их вниз, на колени, открывая побледневшее лицо, даря невероятное чувство беззащитности и защищённости одновременно. Ремусу кажется, он не чувствовал ничего подобного с тех пор, как умерла Лили. Или, может быть, с тех пор как умерла мама? С тех пор как он остался один…       — Но разве это сработает? — переспрашивает он растерянно. — Неужели кто-то правда может мне помочь?       — Я не знаю, — не увиливает Сириус. — Но попробовать стоит, правда же? — Ремус молчит, поэтому Бродяга тихонько пихает его локтем в колено. Честное слово, будто им снова по тринадцать и они только закончили работу над картой Мародёров. Будто ничего не было, будто всё ещё впереди. — Давай же, Лунатик. Ради Гарри. И ради Тедди. И ради меня?       …В следующий раз, когда они оказываются в прихожей миссис Индии, в кабинет заходит Ремус. И Сириус улыбается ему, продолжает тыкать большим пальцем вверх, пока дверь не захлопывается окончательно. Так Ремус узнаёт, каково это — быть внутри, а не оставаться раз за разом снаружи.