Ниима, волчий сын

Будь у них деньги, и они не переехали бы сюда. Но денег не осталось: у отца с работой не ладилось, маму сократили; поиздержавшись настолько, что даже кредитку отклоняли в продуктовом отделе, когда они хотели купить молока и хлопьев, мама предложила вернуться в дом, завещанный дедушкой, где она жила ещё ребёнком, потому что их собственный в Денвере был продан за долги, и больше жить им было негде. Будь у них деньги, и они никогда бы не узнали, что добрая часть жизни — а для кого-то вся жизнь — может уместиться в семь коробок. Никто не потащил бы сюда, на край земли, их барахло задаром, и им пришлось расставаться с дорогими сердцу вещами. Выбирать, взять то или это. Оставить это или то. Будь у них деньги, и они не увидели бы настоящую зиму на Ситке, и не узнали бы, что, кроме белых зим, укрывающих своим ледяным дыханием здешние земли, в местах этих — самая красивая осень, когда всё кругом одевается в золото, багрянец и кофейную горечь; серо-голубое небо, цветом похожее на мякоть раскрытой устрицы, спорит с холодными, чистыми водами Тихого океана, и волны лижут каменистый берег с густой порослью узколистной брусники там, по склону выше, совсем недалеко от дома, где они поселились. Кроме этого, и что было действительно важным для Прюеттов — большой новенький медицинский центр недалеко отсюда, в Джуно: Эйрлифт Нортвест. Его основали здесь в тысяча девятьсот восемьдесят втором году, и он был оснащен плазмой, кровью для переливаний и онкологическим кабинетом. Их страховочную карточку здесь приняли. Если дело станет хуже, есть большой госпиталь в Сиэтле, до которого придётся лететь по воздуху. Но Прюетты надеялись, что в Сиэтл им будет не нужно, да и других вариантов у них не осталось — всё, что было, они отдали по медицинской страховке за лечение Каденс, но она никак не поправлялась. Это была осень тысяча девятьсот девяносто шестого года. Город Ситка, бывший Ново-Архангельск. Туда в это время на пароме со своей семьей и нехитрым имуществом и переехала Каденс Прюетт. Её определили в последний двенадцатый класс здешней школы, а соседи и местные говорили тогда и потом как о хорошей, очень хорошей тихой девушке, правда, болезненной на вид. Ее называли Каденс, потому что сближаться с ней никто не хотел, а имя показалось многим местным девушкам забавным и слишком оригинальным, и они смеялись в кулачки, обсуждая городскую, которой тут никак не прижиться, толком не зная, что у неё на это попросту нет времени. Но для Ниимы она всегда была только Кодой.

***

Каденс окинула взглядом дом. Уютный, большой, в два этажа, с террасой, с крепкими столбами из ситкинской тёмной ели — но крыша требовала починки, а территория вокруг — ухода. Всё кругом так буйно поросло растениями и сорной травой, что не было видно дорожки до крыльца. Только сплошная запущенная лужайка, вся ощерившаяся кустами и сорняками. Келли, мама Каденс, покачала головой и выдохнула: — Ну здесь и бардак, верно? — Я и подумать не мог, что здесь растет так много всякого, — растерялся Хэнк, папа Каденс. — Аляска же. — Это всё предрассудки. Край очень красивый, зелёный, ты ещё лета здесь не видел: я же тебе говорила! Ты что, не слушал? Сэм — он был младше сестры на год, ему на днях стукнуло семнадцать — уже брёл к террасе, как и Каденс. Насупившись, он пнул куст разросшегося повсюду, поблёкшего уже, прежде фиолетового мышиного горошка, который наползал даже на деревянные ступеньки. Держась показательно далеко от Каденс — он был на нее зол из-за переезда, хотя всё понимал, но ничего не мог с собой поделать — Сэм покачивал головой в такт музыке. Плеер он сунул в задний карман джинсов, из тонких наушников, на которые он сам накопил, работая все лето, кричали ребята из «Рутс»: только вышел их новый альбом, «Сепультура». Пока пел их агрессивный металл, Сэм мог хоть как-то сосредоточиться не на своей обиде, а на других вялых, устало текущих мыслях. Он обошёл дом с западной стороны и снова наткнулся на Каденс. Она стояла под большим деревом черёмухи с уже чернеющими гроздьями и, сняв с ветки большой лист, покручивала его в пальцах. Сэм дал заднюю. Он не хотел подходить к сестре. Сколько они сюда ехали, на этот чёртов остров, впритык друг к другу, столько он бессильно злился, сам не зная, на кого больше — то ли на родителей, у которых нечем было платить по счетам, то ли на Каденс, невольную виновницу всего, что случилось, но главным образом — на рак, который Сэм ненавидел всей душой, и на самого себя. Столько злиться одному человеку попросту невозможно, тем более, пополам с чувством вины, так что Сэм просто свалил подальше. Каденс поглядела на него: ну вот, развернулся и бежит смотреть дом с другой стороны. Пускай. Она безразлично прислонилась спиной к шершавому стволу черёмухи. Листок в её руке вращался волчком. Черёмуха источала терпкий запах миндаля и розы, и он разливался в теплом воздухе, сладкий, как мёд, так, что дышать им было — всё равно что пить. Родители поднялись наверх, звякнули ключами, открыли старую входную дверь. Голоса их звучали всё тише и дальше, когда они вошли внутрь, переговариваясь из-за всякой ерунды. Каденс снова вдохнула черёмуховый цвет и поглядела наверх. Она сразу поняла, любуясь пасмурным небом между резной листвы, что это будет её самое любимое место в новом доме. Она когда-то была полновата, так что её дразнили в средней школе, как обычно дразнят девчонок вроде неё — уже оформившихся, рано ставших женственными, поистративших ребяческую худобу, но рак выпил из неё всю жизнь и потихоньку съедал её саму. Для Каденс, смирившейся с ним, как с некрасивым родимым пятном на щеке, как с вьющимися каштановыми волосами, как с длинной ланьей шеей и косульими карими глазами, рак был что дефект на какой-нибудь части тела, но не более того. Когда долго живёшь в борьбе с чем-то и вроде бы побеждаешь, а потом случается новый откат и внезапное поражение, кажется, что главной чертой характера становится смирение. Она по привычке потрогала прядь у себя на плече — после химиотерапии волосы успели отрасти, но Каденс слышала, что говорил мистер Дэвис, её врач: это ненадолго. Она всё быстро поняла. Плакать не стала: и слёз уже не было, и неясно, к чему это — за себя она давно перестала бояться, как будто со всем уже смирившись. Но за Сэмми было обидно. Столько денег улетело в трубу, результата — никакого, но его увезли из Денвера, ото всех друзей и увлечений, и теперь он злится. Зато какая осень здесь чудная! Она улыбнулась себе под нос и прошлась по саду. Он был дивный: Каденс надеялась, что застанет его к следующей весне цветущим. Черёмуха будет вся в белых кистях, убранная, как невеста. Каденс прошла до террасы, бросила на доски рюкзак и вышла за невысокий забор, сложенный из деревянных досочек, которые не мешало бы покрасить. Перед ней была вдали, за рощей, дорога, которая вела к другим домам, если пойти направо. Каденс добрела до неё и свернула влево. Здесь, на солнышке, выглянувшем из-за туч так же внезапно, как потом оно и скрылось, было жарко. Каденс сняла мохеровый свитер, свитер цвета сливочного масла, с такими длинными широкими рукавами, что они болтались куда ниже её пальцев. Оставшись в футболке и джинсах, накрепко перетянутых кожаным коричневым ремнём, она неторопливо пошла среди деревьев, подметив, что дороги для машин больше не было: только широкая протоптанная тропа под уклон. Идти было всего ничего, десять минут или пятнадцать — она сказала бы точнее, но наручные часы «Сейко», подарок дяди Ларри, остались в рюкзаке с момента, как они летели самолётом и убирали всё в дорожную кладь. Вдали показалась серая полоса, затем голубая. Каденс не сразу поняла, где заканчивается океан и начинается небо, и только по колебанию воды смогла спустя несколько мгновений их различить. Её охватил восторг. Она впервые видела океан так близко от себя, и он оказался необъятным. Каденс поспешила вниз. Она была в теннисных туфлях, так что чувствовала подошвой каждый камушек, каждую кочку, а из здесь было немало. Морщась, когда они кололи ступни, Каденс соскользнула на каменистое плато, поросшее высокими кустарниками дикой брусники, и встала у них, задумчиво держась за веточку. Взгляд её скользил по горизонту. Он, как гигантский голубой шар, как огромная жемчужина, раскинулся от края до края обозримого, и всё, что было здесь слышно, на плато над обрывом из камня и спрессованного за тысячи лет песка — тишина, и ветер, треплющий волосы, и шум древесных крон, и далеко внизу — рокочущий шёпот воды. А потом… — Каагваантаан! — прокричал кто-то. Что за странное слово? Каденс вытянула шею, поглядев вниз, на поросль бореального леса, протянувшегося по склону до самого берега. Среди прозрачных сосен шли люди: их было легко заметить, трое позади, один — впереди остальных. Его, наверное, и звали. Он оглянулся, уже когда был у самой воды, и помахал им. Маленькая фигурка, размером меньше лего: это показалось Каденс смешным. Рассмотреть лица людей получше нельзя было, слишком они далеко от неё, но было ясно, что все четверо — мужчины, по движениям и голосам, эхом отдававшимся от склона — молодые. Это были первые местные, не считая тех, кого она видела на пароме. — Каагваантаан! Хэй! Тот, кто шёл первым, на ходу стянул тёплую кофту через голову и бросил на землю; остановился, снял джинсы и ботинки. Затем он порысил к берегу, легко сбежал по камням и вошёл в волны безо всякой заминки. Каденс пробрала дрожь. Как назло, ветер стал холоднее прежнего, на небо набежала туча, и океан показался свинцовым. Человек окунулся, нырнул под волну и исчез на некоторое время. Трое остались смотреть с берега, тихо переговариваясь. Потом один, повыше прочих, начал беспокойно расстегивать куртку. Из воды вынырнула темная голова. — Вода ледяная! — закричал человек. — Не ходи, ещё не хватает, чтоб утонул. А сам нырнул и снова показался, и беззаботно начал плавать на посветлевшей глубине. Блеснуло солнце, тучу отогнал ветер. Каденс улыбнулась. — Выходи, отец ругаться будет! Кааги! Тебя же утащит течением, дурак! — Я сейчас зайду в воду и верну тебя назад. После этого пловец грустно подался к мелководью и, даже не ёжась, вышел и встряхнулся. Пока он обсыхал на солнышке, трое подошли ближе: все были одеты в куртки, все похожи один на другого по сложению. Тот, смуглый, что стоял нагим, был плотнее и коренастее. Они болтали и смеялись, и ветер доносил обрывки этого смеха до Каденс, и она покачала головой и решила уже уйти, когда шаркнула ногой по камням — тихо и едва заметно — но пловец вдруг резко повернул голову к ней. Каденс застыла. Замер и он. Даже с большого расстояния она чувствовала его пристальный взгляд и, поёжившись, поспешила подняться по склону, чтобы не смущать никого из незнакомцев. Сделать это было нелегко: склон крутой, взбираться тяжко, непривычно. Немного повозившись с этим, она пошла обратно к дому. А там, внизу, трое братьев родных и один названный задумчиво смотрели ей вслед. — Кто-то из знакомых? — спросил один. — Чужой, — ответил тот, что купался, и поправил себя. — Чужая. — Без шкур так ясно не увидишь, с такого-то расстояния, — сказал другой. — Ладно. Пойдемте рыбачить. Всё остальное потом. Чего ты притих, Ниима? Тот, что был Ниимой, покачал головой и взял протянутую флисовую куртку. — Давайте к реке. — А сетки взяли, чтоб рыбу было куда деть? — Шкуру-то я дома позабыл… Над незадачливым младшим братцем посмеялись, сказали, что он будет в человеческом обличье, пока они наловят рыбы. Ниима был из них лучшим рыбаком: все здешние, ситкинские волки, в этом деле мастера! Но он не задрал нос, как обычно, довольный от похвалы, а почему-то тихо кивнул и пошёл с берега, думая, кто она, девушка из старого дома, от которой пахнет черёмухой?