Ниима, волчий сын

В этом доме, наверное, никогда не было ремонта, ещё со времен, как в нём маленькой росла Келли Сиворд, в замужестве — Прюетт, мать Каденс. Старая лестница пела на все лады, когда уже сама Каденс поднялась по ней в свою комнату; в раковине на кухне хранились остатки земли, будто кто-то разбил в ней горшок с цветком, а вся мебель, вопреки ожиданию Каденс по фильмам, в которых какая-нибудь семья вроде её собственной переезжает в другое место, не была накрыта ни простынями, ни пакетами, ни пленкой. Она просто годами пылилась и истлевала здесь, в этом заброшенном, никому не нужном доме, покинутом жильцами словно навсегда. Кое-где от стен отстали лоскуты обоев, светло-желтых в гостиной — видимо, погожих дней здесь не так много, а потому хозяин хотел сделать тенистую комнату более солнечной. Старые доски, которыми был выложен пол, кое-где пружинили, будто их стоило укрепить или заменить, пока не развалились. От туалетной двери отвалилась ручка, а кран в кухне был насовсем снят: кто до этого додумался? — посетовал Хэнк. Пока Сэм вяло ковырялся в саду, Каденс, наоборот, изучала дом. Теперь они поменялись местами, чтобы она не раздражала его. Раньше они никогда не были с Сэмом дружны, но теперь их фаза типичных брата и сестры, способных поссориться друг с другом по пустякам, совсем скисла, потому что Сэм не мог обижать больную раком бедняжку Каденс, никак не мог, хотя она отдала бы многое, чтобы он тузил ее как прежде или плевался в неё шариками жёваной бумаги за завтраком, пусть с детства они так уже не делали — всё равно. Со второго этажа открывался красивый вид на залив. Дом стоял на холме, потому, возвышаясь над соснами и склоном, глядел прямо на океан. Хорошее здесь место, живописное; Каденс оно нравилось, пусть город и был гораздо меньше Денвера, да и вообще всего, где ей доводилось бывать. Из комнаты Каденс был виден только кусочек необъятных просторов, но из круглого окна в конце коридора он лежал как на ладони — и девушка надолго остановилась напротив, поставив коробку с вещами рядом прямо на пол, и почти не обращала внимания на запахи пыли и затхлости, какие бывают обычно там, где давно не проветривали, и на серебристое полотно паутины, свисающей из угла как вуаль невесты, тоже. Рядом в углу стояло несколько цветочных глиняных горшков с растениями настолько истлевшими, что, когда Каденс присела возле них, они развеялись от её дыхания. Пока родители сетовали, что на диван в гостиной нужно будет потратиться, чтобы перетянуть порченую временем и старыми пятнами обивку, Каденс Прюетт неторопливо дошла до своей комнаты. Она вела всей пятерней по стене, оставляя на ней, пыльной и грязной, слабые следы, и когда толкнула дверь в маленькую спальню, враз почувствовала себя как дома. Вот где ей было хорошо, вот где она могла бы просыпаться каждый день с улыбкой. Она сразу полюбила эти старые лиловые стены, этот старый скрипучий тёмный пол, этот истлевший ковер с индейским пестрым орнаментом, где по краю друг за другом мчались белые волки. Сквозь прикрытые деревянные жалюзи падал солнечный свет. В комнате царила приятная прохлада, тенёт здесь было немерено, и как в коридоре, у окна раскинулось кружево ажурной паутины. Сколько же в этом доме пауков? Каденс прошлась до широкой кровати с деревянной тёмной спинкой, покрытой лаком, и погладила ладонью резную шишечку на изголовье. Поцарапанный, с потертой столешницей письменный стол притулился сбоку от окна, вдоль стены. На нём лежало толстое стекло. Каденс взглянула под него: там были фотоснимки и сухоцветы, спрятанные рукой её матери, когда та была совсем ещё юной. Этакий привет из прошлого, теплое здравствуй человека, который никогда не знал никакую Каденс, но стал ей мгновенно близок. В прошлой комнате, в Денвере, у Каденс был встроенный шкаф: открываешь решетчатые дверцы, заходишь внутрь, и пожалуйста, маленькая кладовая внутри спальни. Здесь стоял обычный дубовый гардероб с резным навершием. Кто-то в этом доме прежде хорошо работал по дереву, раз в нем так много украшенной мебели, — вот что подумала Каденс и отворила свой шкаф. В нем не было пусто, но, когда она развернула две блузки и два вязаных свитера с полки, оказалось, что всё ей мало. Она поставила коробку с вещами на стул и сложила рюкзак у кровати. Одежды у неё было немного, все теплое, что пригодилось бы, родители хотели купить здесь или найти в старом доме. Каденс хотела взять подработку, как она делала это прошлым летом, но ей отказали: нельзя было чрезмерно напрягаться, да и как успевать и учиться, и работать, и посещать бесконечных докторов? Сэм устроился, кажется, на пару месяцев — он этим с сестрой не делился, но пришло время переезжать. Из коробки они достала несколько любимых книг: «Зеленую милю», «К востоку от Эдема», томик Теннисона. Под затертой обложкой был Кервуд. Под нечитаемой уже — Лондон. Она присела на краешек кровати, и та скрипнула даже под её-то малым весом. Покачавшись на матрасе, Каденс вздохнула. Он был пружинным и жестким, неудобным. К нему придётся привыкать. Привыкать придется ко всему. Лампу из кристалла соли, подарок дяди Элиота, она поставила на край стола; немного своей одежды разложила по полкам, а единственное теплое пальто повесила на крючок. Потом она легла на пыльный ковер, разметав темные волосы по полу, и долго, долго глядела в потолок, на полосы света из-под жалюзи, пронзающие воздух, и думала ни о чем и обо всём. Например, все её подруги уже выбрали для поступления колледжи и планируют писать туда абитуриентские письма, а она не знает, нужно ей это делать или нет — никто не знает, что будет в следующем году. Будет ли у Каденс ещё один год в запасе. Стоит ли тратить нервы на экзамены и усердную учебу? Восемнадцатилетняя Каденс без будущего подняла ладонь перед собой и посмотрела на свет сквозь пальцы. Она чувствовала себя человеком, у которого было всё время мира — и его не осталось совсем. *** Они ужинали всей семьей на грязной пока ещё кухне. Келли только успела вытереть большой обеденный стол и немножко — кухонный остров. — Ух ты, — сказала Каденс, — ну и огромное же здесь всё! — Это дом для большой семьи, Кода, — ласково сказала Келли. — Мам, не зови меня так! Родители переглянулись с усмешками. Келли Прюетт была композитором, раньше — вполне успешным. Она писала музыку сначала для фильмов, потом для сериалов, в конце концов — стала писать для реклам. Когда в её жизни стало больше больниц и меньше времени, музыка, которую она так любила, которой дышала и существовала, отошла на второй план. — Простите, мисс уже-давно-не-ребенок, — сказал Хэнк. — Ладно, ребята, налетайте. Надо пообедать, набраться сил — и вперед, за уборку! Фронт работы у нас обширный. Сэм молчал. Он нехотя взял из старой чужой миски — раньше чужой, теперь она принадлежала им — крекеры с солью и закинул их в рот, запивая апельсиновым соком прямо из пакета. Келли воскликнула: — Сэмюэль! Что за манеры, мальчик, ну?! Ты же не один, возьми стакан! Пробурчав что-то себе под нос, Сэм просто встал и быстро вышел из кухни, а потом взбежал по лестнице в свою комнату. Трое сидели за огромным обеденным столом и сиротливо жались друг к другу по одному его краю, дальше от окна, и молчали, слушая, как грохочут по ступенькам тяжелые ботинки Сэма. Когда шаги смолкли, Каденс опустила взгляд в тарелку. Келли и Хэнк понимали все, и каждого своего ребёнка понимали тоже. Они молча переглянулись. Что сказать? Им было жаль Сэма. Им было жаль Коду. И на себя жалости у них уже совсем не оставалось. Обед был скудным: аптечные сэндвичи с яйцом из «Буттс» — из них уже вытек весь огуречный сок, и хлеб стал липнуть — и холодный чай. Если бы они были в Денвере, заказали бы пиццу из кафе возле дома, но никто не знал, есть ли на острове пиццерия или какая-то другая еда на вынос. «Да, — загрустила Каденс, — я буду скучать по китайской еде…» Она очень любила лапшу или рис в картонных коробках, особенно если её взять на вечер и пригласить в гости подруг. Но здесь у неё не было друзей, она совсем никого не знала. Вдруг как воспоминание, эхом прозвучал крик: Каангваантан! Что все же означает это слово? Каденс отпила ещё чаю, вытерла рот и взялась за невкусный сэндвич. *** Весь следующий день на острове шел дождь, холодный, отрезвляющий, напоминающий всем, что впереди не жаркое лето и придется привыкать к хмари и непогоде. Небо затянуло серой пеленой, тучи нависли над океаном, и волны накатывали на берег такие высокие, что, разбиваясь, покрывали собой все скалы, а брызги сеяли на пляж. Каденс могла не ходить в школу: родители и она прекрасно понимали, что толку от этого почти что никакого, и хотя они настаивали, будто соблюдение привычного распорядка как-то спасет их дочь от болезни, она сама, помня, что сказал доктор (шансов — пятьдесят на пятьдесят), пошла лишь затем, чтобы Сэму было не так горько. Он-то с удовольствием прогулял бы свой первый день. Школа у них была не такая большая, как в Денвере, и учились в ней, в разных только частях, все классы, от самых малышей до уже выпускников. Каденс к удивлению своему не увидела ни одного школьного желтого автобуса, а лужайка перед главным входом была такой крошечной, что казалась кусочком земли перед чьим-то частным домом. На острове все знали друг друга, если не по имени, то хотя бы в лицо, потому что успели примелькаться за долгие годы жизни бок о бок. Каденс была здесь человеком новым, как и Сэм, и когда они дошли до школы — она немного отставая, он впереди — ей сразу захотелось подойти к брату и перекинуться с ним хотя бы парой слов. Многие с интересом на них смотрели, кто-то шепнул пару слов друзьям, и те тоже обернулись на новеньких. Каденс взялась за лямку рюкзака, а Сэм, словно ему все было нипочем, угрюмо разбил группу старшеклассников у себя на пути плечом и, вклинившись между ними, прошел насквозь и побрел на задний двор. Каденс иногда завидовала тому, что он казался настолько независимым от других людей и их мнений, хотя кому как не ей знать, что все наоборот: Сэм слишком об этом переживает, поэтому демонстративно делает вид, что ему все безразличны. «Но он хотя бы умеет создать нужное впечатление». Она не успела дойти до двери и сложить под широкой крышей зонт, как к ней подошла серьезная высокая девушка, Миа, староста. У неё были каштановые с рыжиной волосы, забранные в пучок, и зеленые глаза. Никто не носил единой формы, потому Миа была одета в травянисто-зеленую водолазку и клетчатую юбку по колено. Девушки перезнакомились. Каденс была ниже её на голову, поэтому, верно, со стороны они смотрелись забавно, но ни одну это не беспокоило. — А у тебя есть домашний телефон? Давай я запишу, — предложила Миа. — На всякий случай. Мало ли. Если надо о чем-нибудь оповестить, или занятий не будет, я обязательно как староста позвоню. — Он, наверное, не подключен, — задумалась Каденс, — и я пока не знаю номера. Завтра принесу, пойдет? — Конечно! Давай я покажу, где тебе получить расписание? Вряд ли ты запутаешься, но все же… — Я за, — поспешно сказала Каденс. — Вместе веселее. Все равно я здесь пока что никого не знаю. Ребята в местной школе были приятными, казались простыми, но не такими безразличными и привычными к чужим лицам, как в родном Денвере. Там всем было плевать, новенькая ты или нет, откуда приехала, как долго здесь пробудешь и где поселишься. А здесь Миа Карвер уже знала, где Каденс живёт — дом на холме, крайняя улица, участок с заброшенным садом — и как зовут её родителей, и какая у неё фамилия. Каденс надеялась, на неё не зачитали целое досье, хотя не удивилась бы, будь он так на самом деле. По дороге в канцелярию она успела рассказать, что жила в Денвере и переехала сюда в старый мамин дом. — Так что же, твоя мама из местных? — удивилась Миа. — Ну и ну! Получается, и ты пусть немного, но тоже островитянка! — На какую-то часть, — рассмеялась Каденс. Она ещё не успела об этом задуматься. Если в прежней школе у администрации был свой корпус, здесь дело ограничилось скромным кабинетом, за которым был уже кабинет директора. За высокой стойкой работала совсем уже немолодая женщина с волосами, убранными в худую седую косу. Она выглядела такой рассеянной, что Каденс переживала, все ли пройдёт гладко и выдадут ли ей сегодня расписание, но секретарь её удивила. Она, наверное, здесь работала и за консультанта по образованию, и за помощника директора. Она вышла из-за стойки, присела с Каденс за широкий стол, кутаясь в толстую шерстяную шаль, и положила бланк с дисциплинами, из которых нужно было выбрать те, что девушка хотела бы посещать весь год. — Ко мне должен зайти ещё ваш брат, — сказала старушка, проницательно поглядев на Каденс сквозь большие очки с толстыми линзами. — Но пока его что-то нет. — Думаю, он немного потерялся, — неловко улыбнулась Каденс, и секретарь в ответ только усмехнулась. Может быть, Сэм сегодня и вовсе не придет. Кто же его знает. В это время раздался звонок. — Я пойду в класс, — извиняющимся тоном сказала Мия, — а то мистер Макки очень не любит опозданий. Еще увидимся, Каденс! Оставшись одна, девушка неторопливо выбирала один предмет за другим, подчеркивая нужные карандашом, и делала это по зову сердца и личным интересам, не задумываясь над тем, что могло бы пригодиться для поступления. Она не торопила события. Как сказала бы дядя, не гнала лошадей, словно боясь спугнуть те робкие «хорошие» пятьдесят процентов, которые были на ее стороне, а не на стороне рака. Она передала лист секретарю: та поливала растения в специальных подставках из маленькой серебристой лейки, их здесь было очень много. Она поглядела на список и удивилась: — В какой же колледж ты планируешь подать документы? Литература, биология, спецкурс по истории… А тебя интересует все и сразу. Каденс пожала плечами и опустила взгляд в стол. Волосы упали ей на лицо, спрятали от целого мира за покровом темно-каштановой завесы. Она услышала, как секретарь шуршит бумагами. Потом, немного погодя, перед ней положили скрепленный степлером двойной лист. — Это вот твое расписание, — сказала секретарь. Каденс подняла взгляд и заметила на её груди под шалью бейджик с фамилией Уайт. — На весь первый семестр. Школа маленькая, сориентируешься и без карты: просто запомни, что бежевый корпус — для младших классов, а в белом учатся все остальные. Держи код от шкафчика, у тебя номер двести одиннадцатый. Библиотека у нас в отдельном здании, со двора направо от футбольного поля. В одиннадцать двадцать, как всегда, у нас ланч, длится пятьдесят пять минут. Устав школы можешь прочесть на стенде возле главного входа. А теперь поторопись: пока найдешь кабинет, там и на второй урок не попадешь. *** Ниима скучающе терся возле школы, и многие ученики, хорошо его зная, бросали «Привет!», проходя мимо. Ниима отвечал кивком или рукопожатием, если ладони протягивали знакомые парни. Он ждал здесь Майкла, своего младшего брата: тому едва исполнилось семнадцать, он учился в одиннадцатом классе, и ему оставался этот год и следующий, чтобы закончить школу. Но отец говорил: Майкл прогуливает занятия, и с этим нужно что-то делать. Ниима шел бы по запаху, ведь запах — не слова, он не обманет, но прошёл ливень и смыл все следы, смешал их друг с другом, делая неразличимыми все ниточки в них. Досадуя, Ниима наблюдал за главным входом, зная, что Билли караулит с заднего; за Майкла было тревожно. В его комнате Ниима не нашел шкуры. Вот же дурачок, взял её с собой в школу! А что, если он обернется прямо здесь, шутки ради или из злости на кого-то? Он ещё совсем молод, а шкура — это искушение, это сила, это тайна. Ее нельзя демонстрировать как попало и кому угодно. Ведь не поймут, не разберутся, подумают, что забрел дикий зверь и пристрелят мальца…. У Ниимы от волнения сосало под ложечкой; он, хмуро заломив брови, ждал брата под сенью огромного дуба, росшего неподалёку. Зрение у него было отличное, и даже отсюда он замечательно видел в деталях лица, одежду, волосы, рюкзаки учеников, высыпавших по домам. Тогда он и заметил Каденс —уже во второй раз, и когда ветер донес до него запах, узнал в ней девушку с обрыва. Она прошла футах в пяти от него, и он медленно проводил её глазами, карими, как разведенный чай, по краю, и красно-оранжевыми возле узкого зрачка. Невысокая, все в том же желтом, как масло, свитере, который не скрывал болезненной какой-то худобы, в тонкой парке, болтавшейся на ней и раздуваемой ветром, с волосами, убранными в узел на затылке. Она скользнула мимо, держа под мышкой длинный черный зонт, и Ниима повернулся и посмотрел вслед. Когда она завернула за поворот и исчезла из виду, оставляя только запах черемухи и теплой земли, подбежал Билли. — Майк там, он с нашими, — не отдышавшись, выпалил он. — И шкура при нем, так что все хорошо, но и попадет ему от отца…. что такое, Ниима? Тот поднял подбородок, вслушиваясь в след незнакомки. Там пахло чем-то ещё; он не мог понять, чем именно, но след этот был зловещим, странным, неизвестным. Так чуются оленьи следы перед самой зимой. Так пахнет, когда в воздухе тревожно кружат вороны. — Ничего, — едва слышно сказал Ниима брату и положил ему на плечо руку. — Знаешь, идите пока на берег. Я скоро буду там. — А может, я с тобой? — Не стоит, у меня есть дела, — Ниима поморщился и, улыбнувшись Майку напоследок, будто прибавил «все о’кей» без слов и, сунув руки в карманы флиски, пошёл за незнакомкой след в след. Остров он знал как самого себя. Лучше даже, чем себя. До самой западной границы леса он изучил его вдоль и поперек, мог учуять любого зверя и птицу, помнил норы и тропы, говорил со здешними ветрами, шептался с песком на берегу. Таких больших волков, как Ниима, здесь не водилось. Даже его братья, носящие волчьи шкуры, были обыкновенной с виду здешней стаей. Ниима не удивлялся: отец давно пояснил, что нашел его зимней ночью, в метель, на пороге дома. Кто его подбросил, куда ушел, неясно, но Ниима умел перевоплощаться в зверя без шкуры, а человек на такое не способен. Даже не обернувшись волком, он чуял, как волк, видел, как волк, слышал, как волк. Он по-волчьи бесшумно ступал и по-волчьи быстро бегал. Он был плотным и коренастым, не очень высоким, но ещё молодым, так что у него оставалось время, чтобы стать рослым — ему исполнилось двадцать только неделю назад, а его уже ничто не радовало. Он здесь томился, в этих краях, на острове, запертый на краю океана, как в клетке, и не знал, куда себя деть, что с собой делать. Что-то изнутри распирало его, ломая ночами кости и выкручивая жилы; что-то, отчего набухали на теле вены и кровь билась в висках и сердце как птица. Он мучился в своей мягкой человеческой постели, томился и сбрасывал тонкое одеяло, ложился на бок и весь горел, пока на обнаженной коже не проступал пот — а потом все проходило, и утром он снова был Ниимой, сыном охотника Малленса. До дома с черемухой идти было недалеко, Ниима знал, как сократить путь, и направился по нему параллельно большой дороге, по которой медленно брела одинокая девушка. Ниима наблюдал за ней, держась в отдалении. Волосы она распустила, они были длинными и волнистыми, как пенные барашки на океане в ветреные, хмурые дни. Она задумчиво смотрела по сторонам, но ни разу не обернулась и слежку не почуяла. Ниима дошел с ней до самого дома и проследил, затаившись в роще, в густых древесных тенях, как она прошла в сад за воротца и, бросив рюкзак на террасу, направилась прямо к дереву. Прижавшись к теплому стволу черемухи всем телом, закрыв глаза, она долго стояла так, и Ниима слышал, что она плачет. Сколько в ней было слез, он не знал, но выплакавшись, она широко вытерлась рукавом куртки и исчезла в доме. Ниима растерянно попятился, коснулся пальцами своей мокрой щеки — и в смятении ушел прочь, по склону между деревьями на берег.