Психологическая поддержка

Июнь 2025 года. Токио, Япония. Когда на порог магазинчика, в котором она работает пять лет, заявляется Агури Судзуки — бывший японский автогонщик, ныне шестидесятипятилетний старик, главным достижением которого является третье место в Гран-при Японии 1990 года, — она делает вид, что всё в порядке. Пробивает выбранную им упаковку шоколадных Покки спокойно, без лишних движений и колебаний — нагретый пластик сканера штрих-кодов и тонкий картон пачки палочек. — Сто пятьдесят йен, — она улыбается, пододвигая коробочку в его сторону. Он с присущей пожилым людям медлительностью достаёт из брючного кармана кошелёк. Шурша тысячной купюрой, поднимает на неё взгляд. — От отца нет вестей? — Простите? — глупо переспрашивает она, округляя узкие глаза. — Минами, не строй из себя дуру, — строго отзывается он, и голос его полон старческой скрепучести. — Господин, я правда не понимаю, простите, — гнёт спину в неглубоком поклоне, и конец собранного на затылке пучка выскальзывает из-за плеча. Выпрямляется и натыкается на разочарованный взор. Её губы искажаются в спокойной полуулыбке. Старик протяжно вздыхает и вновь тянется к карману брюк. Достаёт телефон и принимается чересчур сильно стучать пальцами по экрану. Двадцать секунд, тридцать, сорок пять, и у неё начинает сводить лицевую мышцу, отвечающую за сохранность раслабленной улыбки, которую она не снимает со своего бледного лица вот уж года четыре. Пока пожилой мужчина копается в смартфоне, она успевает окинуть его быстрым взглядом — аккуратно постриженные седые волосы, сеточки морщин, разбегающиеся по всему лицу при малейшем движении, и чуть сощуренные тёмные глаза. Глубокая ночь за витринами магазина кажется несуразной, ибо в такое время старые люди должны спать, а не разгуливать по улицам и бросаться на людей с вопросами об отцах. Судзуки наконец поворачивает телефон, и на экране она различает до боли знакомое видео, снятое с неопределённого ракурса и словно исподтишка: вот полутораметровая девчонка хватает парня на голову выше за грудки и толкает к стене, вот она шипит ему на ухо что-то неразборчивое, отпускает его и отворачивается, вот она с разворота бьёт локтём по его носу и подносит к глазам растопыренные указательный и средний пальцы, вот она останавливается прямо перед тем, как свершилось бы непоправимое, и отступает. И всё в декорациях среднестатистического паддока. Старик воззаряется на неё почти победно. Она не меняется в лице. — Теперь понимаешь, Минами? — саркастично осведомляется он, пока она хранит молчание. Они пялятся друг на друга, будто посреди ночи решили поиграть в гляделки. Он сдаётся первым. — Я так понимаю, отец не объявился, — и снова тишина, нарушаемая едва слышным шумом ночного Токио. — Как дела у матери? Где-то снаружи пронеслась машина. — Я так понимаю, не очень? Где-то внутри неё вскрылось то, что она пытается зашить шесть лет. — Да спрячь ты эту идиотскую улыбку! Она выводит меня из себя, — пыхтит Судзуки и проводит по волосам ладонью. — Что вам нужно? — губы продолжают тянуться в равнодушной, театрально безмятежной полуулыбке. Вместо ответа старик выкладывает на разделяющую их столешницу конверт и выжидающе приподнимает брови. Минами тянется неохотно, и её рука тут же оказывается в захвате. Резкая боль пульсирует от мизинца выше, расползаясь по лицевой стороне ладони. Сморщенные пальцы сжимают её запястье, и она не дёргается, потому что знает, что так будет только больнее. — Что с ним? — он осторожно отпускает, а она лишь дёргает плечами. Ей необязательно смотреть, чтобы знать, что её мизинец красный от ссадин и вспухший донельзя. Минами медленно вскрывает конверт. Билет первым классом до Австрии на послезавтра и официальное письмо на английском, подписанное громоздким: «Руководитель MoneyGram Haas F1 Team, Аяо Комацу.» — Я не катаюсь, — отрицательно мотает головой, не смотря на содержание. — Окаяма, Автополис в Оите, Твин Ринг Мотеги, Сендай Хайленд, — перечисляет он, разглядывая эту бесячую улыбочку. Ни бледно-розовые губы, ни глаза цвета горького шоколада, ни один сантиметр её лица не выдаёт эмоций кроме тех, что она стремится показать. И прямо сейчас она транслирует отчуждённость, холодную вежливость и откровенное равнодушие. Она ещё раз вертит головой. — Тебе следует хорошенько подумать, Минами. Хуже уже не будет, — и, окинув беглым взором внутреннее убранство круглосуточного магазина, которых на улицах Японии сотни тысяч, дотрагивается до её плеча. Наверное, это попытка поддержать, думается ей, но от его неловкого постукивания ей становится только неудобно. Звенит колокольчик над дверью, и она уже одна. Конверт летит на полку под столешницей, её задница – на стул. Она позволяет себе выдохнуть, немного сгорбиться и прикрыть глаза. Её зовут Минами Кацуми, когда-то она всходила на подиумы Формулы-2. Когда-то она едва не приехала первой. Сейчас она работает в комбини. Глаза сами ползут в сторону конверта. Стоит ли ей? Есть ли в этом хоть какой-то смысл? Она обходила новичков, даже надеялась на светлое будущее, надеялась на место в Формуле-1. Оправдались ли её надежды? Нет. Хочется ли ей вернуться в то болото, коим является эффектный и захватывающий дух автоспорт? Нет. Хочется ли ей столкнуться с призраками прошлого? Нет. Колокольчик звенит вновь, оповещая о покупателе. Она поднимается и дружелюбно улыбается, смотрит на посетителя и тут же меняется в лице. — Я погасила этот месяц, — ровно произносит она, и лежавшая доныне поверх стола ладонь с ушибленным пальцем опускается вниз. Вошедший мужчина, выдувая из жвачки пузырь, неторопливо проходится мимо стеллажей к кассе. Его тёмные волосы зачёсаны набок, в ушах блестят серёжки, а ворот кожаной куртки расстёгнут. Он высокий для азиата, хорошо сложен и красив. Вышагивая так, будто он король в замке, приближается и снисходит до челяди вроде неё. — Я решаю, погасила ты месяц или нет, — бросает он, оглядывая её словно зверушку в зоомагазине. Взглядом скользит по телу, добирается до пояса и смотрит чуть левее. Одного его кивка хватает, чтобы она послушно вытянула травминованную руку. Он не дотрагивается, только неотрывно сверлит глазами, будто желая доломать мизинец силой мысли. — Я решил, что нет. В подтверждение слов шлёпает по ладони, значительно задевая ушиб, и она стискивает зубы. — Я была у тебя позавчера, внесла всё, что у меня было. Всё, что заработала с суперкаров Автополиса, — Минами ненавидит оправдываться, а ему нравится и то, что она оправдывается, и то, что она это ненавидит. Он опирается на стол и наклоняется ближе. — Ты хоть знаешь, сколько занял твой брат? Думаешь, тех грошей достаточно? — шипит он злостно, щуря глаза и сводя брови. — Послезавтра и на следующей неделе гонки в Окаяме, я постараюсь... — Постараешься? — ярость выплёскивается из него сжатым в её волосах кулаком. Он приближает лицо и угрожающе взирает. Она уже не может его терпеть, выносить его вечные нападки, боль от фиолетовых синяков и кровавых ссадин. — Я обеспечу себе первое место и принесу тебе чек, — после этих слов он отталкивает её голову, но её даже не ведёт назад. Поэтому он толкает её в плечо со всей силы, отшвыривая в стойку с сигаретами за спиной. Она валится на пол по инерции, по той же самой инерции пачки летят на неё. Спина начинает жечь моментально – у этого ублюдка всегда было слишком много силы. — Спасибо за угощение, — хмыкает он, прихватывая с кассы очередной дешёвый снэк, который с лёгкостью мог бы оплатить, и смывается. Конверт оказывается перед глазами почти ненавязчиво. Она приподнимается, чтобы дотянуться до телефона, и палец скользит по экрану в поиске четырёх букв ещё до того, как она ознакомится с содержанием. «Мама». — Я ненадолго уеду. Из страны, да. Нет, не переживай. Нет, я не бросаю тебя. Заляг на дно, ладно? Он придёт к тебе, когда не сможет меня найти, просто отдай ему мои сбережения. Ты ведь помнишь, где они лежат? Да. Не звони мне. Я обо всём позабочусь. Да-да... Обещаю, что не брошу тебя. И следом ещё один звонок. — Привет, Миюки. Списывай меня со счетов. Да... Да, я понимаю, что ты никого не найдёшь так быстро. Попробуй связаться с Кимурой. Думаю, он не откажется. Мгм, и тебе. Пока. Утром она напишет заявление об увольнении по собственному желанию, на улаживание важных вопросов ушло не более пяти минут – ровно столько связывает её с окружающим миром. Методично расставив пачки и списав те, что случайно придавила, добирается до содержания письма. И никак не может сконцентрироваться – улавливает основное: «Кацуми Минами, мы не смогли связаться с вами по официальной почте...» Сложно связаться по тому, чего не существует. «...поэтому обратились с просьбой к мистеру Судзуки, так как вы, как и я, давно с ним знакомы...» Замечательно, в этой проклятой сфере всё известно всем даже спустя года. «Наша команда нуждается в вас. Нам нужно что-то новое, что-то, что привлекло бы внимание зрителей.» То есть её приглашают поучаствовать в представлении. «Как вы, может быть, знаете, в этом сезоне мы беспощадно отстаём. Нам необходим общественный резонанс, подогревший бы всеобщий интерес и при ваших возможных успехах привлёкший спонсоров.» Нет, её приглашают поучаствовать в цирке. «Для мира Формулы-1 женщина в кокпите – сенсация.» Правильнее было выразиться «приятная глазу картинка» и «лишняя причина поглумиться». «Конечно, вы довольно перспективны. Во время гонки поддержки для Гран-при Абу-Даби 2019 года вы показывали хорошие результаты и почти финишировали первой. Как жаль, что тогда вы...» Пустая болтовня. «Нам также известно, что вы до сих пор остаётесь в форме, принимая участие в гонках спорткаров.» Откуда формульной команде знать, что она участвует в иногда откровенно безалаберных, а иногда всё-таки в серьёзных японских гонках, первые из которых проводятся не всегда легально? «Мы знаем, что вы испытываете некоторые финансовые трудности...» Они знают, куда и как правильно надавить. «Предлагаем вам заключить договор на оставшиеся четырнадцать гонок этого сезона, которые вы проведёте в паре с Эстебаном Оконом. Безрассудство юности, – которого, насколько мы понимаем, вам не занимать, – помноженное на два, может привлечь ещё больше внимания.» Что-то несильно это письмо смахивает на «официальное» – будто мошенники предлагают подключить более выгодный тариф – «Только продиктуйте, пожалуйста, все свои данные, и мы обязательно поможем вам залезть в выгребную яму». «Опираясь на ваши личные успехи, мы не ждём ничего грандиозного, но надеемся. Нам также нужна женщина, окружённая если не интересными, то хотя бы неоднозначными слухами. Все приятные дополнения гонщика Формулы-1, безусловно, сохраняются.» Речь о поступке с того видео, да? «Мы ждём вас на трассе Ред Булл Ринг в Австрии двадцать второго июня. Команде удалось урвать для вас побольше времени для практики.» Итак, им нужно... Нет. Они надеются на «грандиозность» девушки, доныне не выступавшей в Формуле-1, когда на трассе соревнуются Макларены, Ферстаппен, Леклер и Хэмилтон? Или они идиоты, сильно переоценивающие её едва мерцающий потенциал, или идиотка она, не понимающая чего-то, что понимают они. Она склоняется ко второму. «Для получения более подробной информации свяжитесь с менеджером по номеру... Всего наилучшего.» И странное, почти абсурдное: «Руководитель MoneyGram Haas F1 Team, Аяо Комацу.» Ей понравилась подача – честно и открыто, все намерения вывалены наружу, едва ли не брошены в лицо. Хаас – одна из худших команд Формулы-1, их болиды неконкурентноспособны, так что на ней будет не так уж много ответственности. До ужаса неплохое предложение. Они хотят использовать её полуживые способности? Её прошлое? Да пожалуйста. Если это значит избавится от ублюдка, сцеживающего с неё долги брата, то она потерпит. *** Двадцать второе июня. Ред Булл Ринг, Шпильберг, Австрия. В первом классе самолёта на неё смотрели, как на дуру, – неудивительно, учитывая её составленный профессиональным стилистом аутфит. Наиобычнейшие синие джинсы на пару размеров больше, наитипичнейшая чёрная узкая футболка и наибанальнейшая объёмная сумка, перекинутая через плечо и вместившая все её немногочисленные пожитки. На входе на трассу её смерили ещё более нелепым взглядом – «Что подобная девчушка забыла в таком месте?» Её это нисколько не смутило. Это лишь шум, что-то побочное и не стоящее внимания. Они кинут презрительный взор, она спокойно полуулыбнётся в ответ. Это обезоруживает лучше всяких оскорблений. В Австрии жарко, но пасмурно – та погода, когда в воздухе стоит удушающая влажность. Кацуми идёт мимо ещё пустующих боксов, стараясь игнорировать мысль, что в происходящем наяву сне что-то есть. Что-то, одновременно вскрывающее давно пережитое и возвращающее в относительно беззаботные времена. В таких случаях говорят, что трава была зеленее, – вряд ли. Даже тогда она была зелёной до невообразимого редко. Она возникает позади рабочего процесса, наверное, немного неожиданно. Лица механиков и инженеров кричат об обратном – очень спонтанно. Они удивлены не Кацуми Минами в их боксе, а просто случайно забрёдшей в пит-лейн девушке, которой тут быть попросту не может. Она не спешит открывать рот. Впрочем, воцарившаяся тишина привлекает внимание руководителя, и Аяо Комацу оборачивается. — О! — на лице немолодого мужчины появляется доброжелательная улыбка, он торопливо спешит к ней. Ладонь, которую он предлагает в приветственном жесте, оказывается шершавой. Они здороваются по-японски, тихо обмениваются ещё парочкой фраз, прежде чем откуда-то со стороны доносится смущённое: — Девушка? Кацуми переключается и наблюдает такого же немолодого мужчину, лысина на голове которого мягко поблескивает в лучах солнца. — Это Андреа Де Зордо, технический директор, — заполняет неуютную тишину руководитель. Затем она переводит глаза на ещё одного мужчину. — А это заместитель главного инженера Хаас, Джонатан Хил. Она внимательно внемлет словам Комацу, кивает и приветливо улыбается при озвучивании очередного имени, когда, до этого молчавший, Оливер Берман не терпит: — Вы заменили меня на это? — он сильно раздосадован. Тёмные брови сведены у переносицы, плечи чуть подняты, и дышит спёрто, будто выталкивая из груди воздух. — И посреди сезона? Кто это вообще? Кацуми натыкается на его взгляд случайно, – пока осматривает команду, – и сразу понимает, что он сантиметров на тридцать выше, и проклинает свои азиатские гены. Тут же замечает Эстебана Окона, смотрящего на неё хоть и не с такой злобой, – сместили же не его, – но с непониманием и растерянностью точно. — Это Кацуми Минами, она участвовала в гонках поддержки в восемнадцатом и девятнадцатом годах, — да, думает она, стоящих достижений у неё действительно ноль. — Зачем она нам? Чем она может помочь? — в Оливере кипит юность и обида, и Минами его прекрасно понимает – сама была такой же. — Когда ты последний раз выигрывала гонку? — язвит так, будто набрал в этом сезоне больше нуля очков. — Четверг, Оита. — О, прости! — Саркастично отзывается Берман, почти горделиво округляя грудь. — Я имею в виду Формулу-1. — О, прости! — Она не меняется в лице, сохраняя отстранённый тон. — Тогда же, когда и ты. Оливер отвечает громким смешком, как будто его и не задело, как будто его не терзают мучительные мысли о собственной бесполезности. Кацуми проходит внутрь бокса, не обращая внимания на неверящие взгляды расступающихся техников и на полный странной надежды взор руководителя. Чёрно-белый болид переливается в ярком свете паддока, выгодно выделяя переднее и заднее антикрылья красного оттенка. Он не прекрасен, но красив – однозначно. Однако обёртки недостаточно, ибо отстаёт Хаас знатно. — Вместо обмена колкостями сделайте мне настройки Олли, — кажется, его покоробило от этого её «Олли», к которому из уст остальных он относится более, чем спокойно, — и если я пройду круг на секунду дольше, то я тут же вас покину. А вы попытаете счастья с Олли, — она отворачивается, намереваясь попасть в самое нутро паддока, но всё-таки останавливается и, повернув голову, добавляет. — Секунда, потому что я ни разу не сидела в болиде Ф-1. И подоспевший, ещё временно-, а не новоназначенный менеджер – молодой темнокожий парень — показывает ей внутренности моторхоума. Всё выдержано в чёрно-белых тонах и выглядит аккуратно, гораздо лучше, чем она ожидала. Её комната небольшая, но компактная – диванчик, что-то вроде кушетки, неширокий стол в углу, стеллаж и горизонтальная перекладина с бесчисленными пустыми вешалками. У них оказывается подготовленный комбинезон аккурат в размер – тоже чёрный, с красным квадратом на уровне солнечного сплетения, поверх которого выведена большая «H» и под ней «HAAS». Волосы она предусмотрительно собрала на затылке в тугую гульку ещё утром, надела перчатки, скрывая мизинец, пихнула балаклаву под мышку и приобняла привезённый с собой шлем – почти единственную вещь, связывающую её с Формулой-2. Ред Булл Ринг – не самая трудная трасса, всего десять поворотов, три из которых проходятся с полностью нажатой педалью газа. — На длинной прямой первого сектора удобно атаковать, но сам трек не самый лёгкий для обгонов, — Джонатан Хил усердно втолковывает то, что она и так знает, – или когда-то знала, – тыкая в разные места монитора со схемой Ред Булл Ринг. — Вот тут, тут и тут, — он указывает на первый, третий и четвёртый повороты, — точки серьёзного торможения. На коротком круге тормоза не успевают остыть, что усиливает их износ. Добиться эффективной рекуперации энергии довольно трудно из-за того, что на четырёх прямых педаль полностью нажата, а некоторые повороты требуют серьёзных торможений. Она кивает в такт его речи, освежая в памяти давно оставленное позади. Кацуми была уверена, что всё в прошлом, что скорость Формулы больше никогда не взыграет в её венах адреналином, что режим пятница-суббота-воскресение и абсолютно бесцветные остальные дни недели её не настигнет. Да, она только приехала, да, она ещё официально не в команде. Но одно лишь пребывание в паддоке бросает её в воспоминания – живительные и губительные одновременно. — Стартовый режим, — Джонатан указывает на голубую кнопку с правой стороны руля под тремя светодиодами, — дифференциал от одного до четырёх, скорость на пит-лейне, ДРС, — продолжает тыкать в соответствующие кнопки и «ролики», — левый лепесток – понижение передач, правый – повышение. Она внимательно слушает его и, как только он заканчивает, пройдясь напоследок по «колёсикам» торможения мотором и баланса тормозов, суёт в уши наушники, натягивает на голову балаклаву и шлем – довольно простенький, глубокого серого оттенка, с немногочисленными логотипами и тремя – почти звонкая оплеуха её наивности – подписями на затылке, которые за эти годы не стёрлись, – чем только они их не покрывали, желая сохранить подольше. Избавиться от него ощущалось бы предательством и подрывом последнего, наиболее шаткого мостика, тянущегося с двух сезонов Формулы-2, – поэтому сначала он лишь валялся где-то запыленный в квартире, а потом, когда она решилась всего раз поучаствовать в гонке спорткаров, вылез из закромов и был бережно отмыт – подписи она обходила стороной. Последние приготовления, и Кацуми залезает в кокпит, который оказывается для неё большеватым, её пристёгивают, устанавливают HANS, и где-то в животе закручивается клубок – то ли предвкушения, то ли отвращения. Опускает визор и бубнит под нос в несвойственном приступе сентиментальности: — Ну, посмотрим... Стартует из бокса, следуя жестам Джонатана, – от шума двигателя и того, как вдавливает тело в кресло, едва ли не улыбается. Мир в мгновение сужается до трассы – живой и дышущей – и болида на ней, ничего более не имеет смысла. Кацуми словно впервые за долгое время удаётся задышать полной грудью – действительно полной, без дыма тревожности, запаха упущенного прошлого и ощущения кома в горле. Пит-лейн остаётся за спиной чересчур быстро, и Минами уходит на прогревочный круг, пока у бокса раздаётся негромкое: — Если она гоняла в Ф-2 восемнадцатого года, она гоняла с Расселом и с Норрисом, — на слова Комацу оборачиваются некоторые из команды. — Но эти семь лет она не гоняла в Ф-1, как они, — вставляет Андреа Де Зордо, относящийся к этой затее с трезвым сомнением. Он знал, что Комацу сделал ей такое предложение, заранее, но всё равно не понимает, с какой целью. И он не сексист, но сравнивать её с Норрисом, доминирующим в сезоне, и с Расселом, несильно отстающим от первого, неправильно со многих точек зрения. Руководитель оставляет его реплику без ответа, направляясь к пит-уоллу. Перед первым поворотом значительно сбрасывает скорость, подлавливая рулём траекторию движения и подмечая, как туго болид поворачивает. И тут в радио звучит: — Двадцатка, что облажается. — Ставьте сотку, и по рукам, — она разгоняется на прямой за первым поворотом, ощущая каждой клеточкой тела привычную перегрузку. И ещё что-то внутри. Что-то, к чему она едва ли готова. — Простите, это Ронан О'Хэр, гоночный инженер, — сдавленно доносится мужской голос. — Добрый день, Ронан, — она как раз подбирается к третьему повороту, закончив первый сектор. — Температура шин? — Почти прогрелись. После поворота можно прибавлять. Она проходит третий и четвёртый повороты, забирая шире, чем стоило бы. Этим она грешит с детства. «Петлю», состоящую из связки четырёх поворотов, проезжает, притормаживая и стараясь почувствовать болид. На девятом тугость Хааса ощущается всё сильнее. Как только она выходит из десятого, – ради справедливости, взяла она опять довольно широко, – вжимает педаль газа слишком рано, болид заносит, и её разворачивает на сто восемьдесят градусов, от чего сильно и резко изнашиваются шины. — Ронан? — Да? — Зря не поспорили, — отзывается Кацуми и под смешок с той стороны связи начинает разворачиваться. С характерным гулом вновь приводит болид в движение. — Ухожу на круг. Несётся мимо пит-уолла, первый поворот проходит, как ей показалось, медленнее, чем могла бы. На длинной прямой выжимает максимум и чуть не теряется в ощущении страшной скорости – настоящая свобода, пахнущая плавленой резиной и отдающая рычанием двигателя, и чувство липкого прикосновения к плечу, вызывающего дрожь. Концентрируется перед двумя следующими поворотами. Нормально, почти узко. Связку пролетает быстрее, чем на прогревочном круге благодаря разогретым шинам и несмотря на их износ, два сектора позади. Перед девятым топит до последнего, затем резво тормозит и, повернув, газует вновь в нужный момент. Болид начинает заносить на входе в десятый поворот и, вынырнув из него с горем пополам, стараясь справиться с управлением, Кацуми не сдерживается и кряхтит: — Ну, не выпендривайся... Скорость слишком высокая – была бы чуть пониже, и наезда на высокий поребрик, которыми Ред Булл Ринг издавна славится, удалось бы избежать. Её разворачивает на скорости под двести двадцать, впечатывает в стену левым боком и протаскивает вперёд, выталкивая на трассу и совершая ещё пару оборотов вокруг своей оси. Сильно, удар отдаётся в теле неприятным гудением и секундными искрами из глаз. В наушниках взволнованное: — Ты цела? Кацуми натужно выдыхает. — Да, порядок. Коротким движением отстёгивается и вылезает из кокпита, игнорируя запульсировавшую в спине боль. Команда выбегает на трассу, – Оливер и Эстебан неспешно идут позади, – пока она стягивает карбоновый подголовник, шлем и балаклаву. Они выглядят не такими раздосадованными, как могли бы, при условии, что она разбила болид. — В нём что-то есть, — открыто признаётся Минами, заправляя за уши парочку выбившихся из общей картины тёмных прядок. — Ты хочешь сказать, что-то было, — со скепсисом поправляет технический директор, критично оглядывая потерю – левый бок и переднее антикрыло всмятку. — Но недостаточно резкий в скоростных поворотах. И притом непредсказуемый. В последнем повороте задние колеса занесло, — произносит она, расстёгивая комбинезон. — На прогревочном круге тоже? — Аяо кажется задумчивым. — Нет, я сложала. — Какое время круга? — руководитель оборачивается на Андреа Де Зордо, и тот бесцветно отвечает: — Она проехала на пять десятых быстрее, чем сама для себя придумала. Минами ловит довольную реакцию руководителя. — Много... — небрежно бросает она, выглядя при этом неправдоподобно спокойно. — Но для начала сойдёт.