Психологическая поддержка

Двадцать четвёртое июня, вторник. Она обкатывает машину медленно и планомерно – понимать, когда конкретнее следует тормозить перед серьёзными поворотами, учить обозначения рулевых кнопок, сливаться с болидом в одно существо. Другое дело, что он оказался куда более неповоротливым и тяжёлым, чем она думала после тех двух кругов. Она выносит этот вопрос на обсуждение, но к её словам относятся спустя рукава – «Покажи, чего ты стоишь, и мы, может быть, подумаем над твоим предложением». Эстебан пропитался враждебностью Бермана, не пропускающего ни одного дня в паддоке и ни одной возможности поддеть. А ей и по боку. Олли и Окон могут твердить, что угодно: «Ты бесполезна», «Ты занимаешь моё место», «В третьем повороте тебя слишком сильно занесло» и оконовское подчёркнуто насмешливое «девушка», к которому абсолютно во всех контекстах сводятся её попытки не налаживания контакта, – нет, к такому они не готовы, – а сохранение хрупкой терпимости. Своими уколами ни Олли, ни Окон не могут перекрыть ей доступ к трассе и боксу – это главное. Аяо Комацу кажется заинтригованным, Андреа Де Зордо – уставшим от словесных выпадов парней, Джонатан Хил – успокаивающе равнодушным. При подписании контракта она познакомилась с Джином Хаасом – владельцем команды. Семидесятидвухлетний американец-миллиардер с седой головой, хмурясь и поджимая губы, поставил подпись и пожелал удачи. Кажется, в вопросах команды он доверяет Комацу достаточно сильно, чтобы пустить в болид неизвестную девчушку Кацуми Минами. Ей удалось перекинуться парой слов с Рё Хиракавой – резервным гонщиком Хаас. Ей показалось, что он судит о ней беспристрастно и без оглядки на Окона и Бермана. Дни перед гонкой она проводит в паддоке – если не разрешённый дирекцией трассы час в болиде, то в комнате, занимаясь физической подготовкой, если не в комнате, то бегая по трассе. А ещё её палец забинтовали – личная физиотерапевтка после посещения рентгена местной больницы диагностировала трещину, и в свободное от тренировок время она расхаживает с лангеткой. Обнаружилась её травма менеджером – Кристофер Джонсон посвящал её в азы внетрассовой жизни гонщика сразу по окончании первого заезда, когда она непредусмотрительно стянула с рук перчатки. Она сходила бы к врачу сама так скоро, как смогла бы, – просто не хотелось поднимать шум. И в итоге всё вылилось в самодовольное «Она ещё и травмированная». Мозговитые из команды переступили эту границу и дошли до «На пять десятых дольше даже с серьёзной травмой мизинца». Эти самые «пять десятых» вызывают в ней отнюдь не гордость – в квалификациях на счету каждая десятая, а тут их, очевидно, целых пять. Что касается её эмоций, то они до ужаса неоднозначные. Кацуми разрывается между неконтролируемой тягой рваться в болид, наматывая круги, и отвращением, под которым кроется детский страх, пронесённый сквозь года. Её отец одержимо обожал Формулу-1 и жил мыслью воспитать чемпиона – довольно частое явление в мире автоспорта. Стоит ли говорить, каким было её детство и юность? Строгая дисциплина, доходящая до абсурда, – и только. Теперь, спустя шесть лет, это не такая уж трагедия, чтобы постоянно проворачивать в мыслях ситуацию: что, если бы она больше старалась? Что, если бы вместо побегов уделяла бóльшее время тренировками? Что, если он прав, и во всём действительно виновата она? Вот снова эти идиотские мысли ползут в голову в совершенно неподходящий момент. Перед ней стоит привлекательная блондинистая девушка, представившаяся ответственной за продвижение команды в медиа и разглагольствующая о пользе соцсетей, которые ей необходимо завести и от которых сама Минами старается открещиваться, как может. — Это действительно важно – из популярности следует узнаваемость, из которой, в свою очередь, вытекает привлекательность для спонсоров, — в её голубых глазах горит искра, происхождение которой Кацуми не удаётся определить. — Я понимаю, — вновь готовится произнести разочаровывающее «но», однако её опережают. — Пара фоток в Инсте, пара видео в Тикток команды – не больше, — заверяет она, доверительно приподнимая брови. — Я не знаю, почему ты так противишься, но это правда важно... Ей вдруг становится тошно – то невыносимое чувство, возникающее из ниоткуда и дарящее кучу ощущений в момент: начиная колючей биркой футболки, продолжая недоедливым гамом и заканчивая чрезмерно спёртым воздухом, слишком ярким светом – и всё страшно бесит. Нестерпимая ненависть, не относящаяся ни к кому конкретно, кроме её самой, и кажущаяся до идиотского нездоровой, пускает по коже мерзкие мурашки и заставляет сжать зубы. Это накатывает волной: вот она ещё твёрдо стоит на ногах, выслушивая доводы PR девушки, и вот уже мямлит: — Ладно, — разворачивается и спешит в комнату. Череда быстропоступающей информации вкупе с джетлагом, акклиматизацией и новым коллективом делают своё блядское дело привычно мастерски, выводя её из себя. *** Двадцать пятое июня, среда. Вчера объявили, что она заняла место Бермана. Сегодня пройдёт пресс-конференция. Моторхоум полнится людьми с камерами и прочей аппаратурой – её появление сыграло так, как планировал PR отдел Хаас. — Загадочные нововведения в Хаас – они наконец-то объявили, кто займёт место Оливера Бермана. К большому удивлению, это девушка! Первая женщина в Формуле-1! Японка Кацуми Минами прежде никогда не участвовала в Ф-1. В юности она гоняла в Формуле-2, подавала большие надежды, но добиться чего-либо у неё не вышло. Её карьера неожиданно прервалась вследствие страшной аварии во время гонки поддержки Гран-при Абу-Даби девятнадцатого года, — скажет один из десятков присутствующих журналистов. — Три года спустя она снова объявилась и начала выступать в местных японских гонках. Теперь же она вернулась, чтобы стать пилотом команды, которая в этом сезоне не заработала ещё ни одного очка. Боюсь, такое решение не рассеет слухов о том, что Джин Хаас хочет продать команду. Если это случится, то карьера Эстебана Окона закончится раньше, чем он успеет взойти на подиум, — продолжит другой. — Отчаянные времена, как известно, требуют отчаянных мер. Однако я не припомню, чтобы хоть раз нового пилота подписывали в таком отчаянии! — закончит третий. «Хочется есть», подумает та самая Кацуми Минами, вызывающая столько неоднозначных мнений, сидя перед толпой мигающих вспышек и голодных до сенсаций и слушков ушей. Все только собираются – пока ни одного вопроса о её половой принадлежности. В зале стоит гулкий гам, а вокруг неё – звонкое напряжение, треском раздающееся в воздухе. На конференцию привели Бермана, а её посадили между бывшими сокомандниками – больше шоу, больше внимания, больше обсуждений. Пара минут, которые уходят на последние приготовления, – камеры, микрофоны, освещение, – и звучит первое обращение. — Эстебан, добрый день. Безусловно, начало сезона у вас не задалось: ни одной победы, проблемы с машиной. А теперь у вас и новый напар... новая напарница, — нарочито оговаривается мужчина средних лет. — Как вы это прокомментируете? — Главное – конец сезона, а не его начало, не так ли? — миленько резюмирует Эстебан, располагая к себе внимающую аудиторию. — У Хааса невероятные инженеры, скоро мы будем готовы вернуться в бой, — произносит серьёзно и тут же меняет тон. — А что до напарницы? Так это ведь прекрасно, что Хаас даёт второй шанс неудачницам! — насмешливо, не скрывая презрения. Он бросает на неё короткий взгляд, усмехаясь во все тридцать два, и смотрит куда-то дальше – должно быть, на Бермана. На его откровенную провокацию она лишь расслабленно улыбается, и ничто – даже смеющийся зал – не может потревожить её выработанную годами полуулыбку. — Следующий вопрос, прошу, — вставляет та PR блондинка. — Оливер, что думаете вы? — О! Я бы с большой радостью поделился своими мыслями, да опасаюсь получить бан от ФИА, — смешок из него вылетает чересчур громкий, выдающий его волнение и нервозность. И тут же за её спиной чуть выше головы Эстебан и Оливер дают друг другу пять. И вновь – ни мускул не дрожит на её бледном лице, сохраняющем то спокойствие и отстранённость, выводящее из себя сильнее любых самых изворотливых оскорблений. Вспышки шумят преждевременно, фиксируя, как они, наверное, полагали, её бурную реакцию. Минами сидит между парнями как на иголках, но старается сохранять расслабленную позу – руки скрещены на груди, правую устраивает так, чтобы не было видно лангетки, тело чуть откинуто на спинку стула, длинные тёмные волосы спускаются по плечам и норовят залезть в лицо, но она их не трогает, чтобы не казаться подавленной или испуганной – потому что такой и не является. — Дальше... — Кацуми, добрый день! — здоровается щупленький на первый взгляд паренёк. — Меня зовут Лиам Мэдисон. Вы первая женщина в Формуле-1, на ваших хрупких плечах лежит много ответственности. Должно быть, странное чувство? — Да, — кажется, вопросы сегодня будут щадящими. Следует пауза – они надеются на более распространённый ответ, но она только моргает. Нужно ли добавить, что она не подведёт? Нет, потому что она не уверена. — Это правда, что сразу после инцидента ваш отец оставил вашу семью? — никакой пощады, да? — Ага, — беззаботно бросает она, привычно не меняясь в лице – крепкая броня, охраняющая её от тех невзгод мира, которых можно избежать относительно безболезненно. Лиам Мэдисон выглядит озадаченным. Парни с обеих сторон кидают непонятные взгляды, но Кацуми и бровью не ведёт – не стоит никому знать о тех вещах, что причиняют ей дискомфорт: будь то тема бросившего на произвол судьбы человека, который звался папой, или что бы то ни было ещё, на что проще простого будет надавить в очередном споре касательно широты, с которой она проезжает повороты. — И вскоре после этого вашей семье пришлось заявить о банкротстве? — Да, — мелкий, уверенный кивок. — Слух о рабочем романе вашего отца правдив? — Да. Он был её менеджером с раннего детства в картинге, а затем и в Японской Формуле-4, Японской Формуле-3, GP3, Формуле-2 под крылом британской BWT Arden. Тишина встаёт в помещении душным воздухом – тягучая и не позволяющая вздохнуть. Кацуми продолжает беззастенчиво полуулыбаться – привычка, пожалуй, вреднее курения, которым она грешит не хуже широких проездов поворотов. — Вы, — на лице Мэдисона цветёт ухмылка, — о чём-нибудь сожалеете? — Да. Секундное молчание, и блондинистая PR девушка наконец произносит: — На сегодня достаточно... Сыпятся просьбы задать ещё один вопрос, но инфоповодов хватит на пару дней вперёд. *** Двадцать седьмое июня, пятница. Утром на её новую страничку в Инстаграмме пришли сообщения от двух аккаунтов. Открыть их ей не хватило сил и желания. Сегодня первая практика – ничего серьёзного, объездить болид на парочке кругов так, будто она не занималась этим неделю, будто не обкатала трассу, запомнив каждую кочечку. Не покидает моторхоум до последнего, но когда приходит время, выходит. Она не ждёт чего-то удивительного или неожиданного, никаких призраков прошлого. Тренировочный заезд проходит ожидаемо блекло – болид такой же неповоротливый, недобирающий на скоростных поворотах и слишком виляющий в грязном воздухе. Она наматывает пять кругов, но и без них ясно, что после завтрашней квалификации Хаас окажется в последнем ряду. Впрочем, обыденность разбавляется наличием на трассе других машин. Кроваво-красные Феррари, тёмно-синие Ред Буллы, ярко-оранжевые Макларены, чёрно-бирюзовые Мерседесы – то, что вводило её в ошарашенное благоговение шесть лет назад и не трогает сейчас. Они просто существуют, будто далёкое «неважно», будто декорации на фоне захватывающей дух скорости, которую она испытывает в полной мере даже спустя неделю. Хотя она понимает, что с ними ей предстоит попытаться соревноваться после возможного объезда Кик Заубер, Уильямс, Астон Мартин и Альпин, но думать об этом кажется невозможным – когда ты летишь на скорости под триста километров в час, когда под тобой рычит двигатель, когда окружающая среда сливается в безумную карусель мельканий, когда вместо плазмы по твоим венам бежит адреналин. Это пройдёт, просто не так скоро. Вторая практика спустя пару часов – всё то же. Конструкторы пытаются сделать с болидом и его аэродинамикой хоть что-то, но этого недостаточно. Команда надеется на «грандиозность» и результативность, но какое право они имеют ждать этого, если не идут навстречу. Возможно, она перемещается по паддоку слишком быстро и аккуратно, возможно, из-за этого ей удаётся избежать некоторых встреч, к которым она пока не готова. Она бы не расплакалась, её бы не сразила паническая атака – но если пересечение можно отложить даже на пару часов, то она предпочтёт точное передвижение из точки А в точку Б без отклонений от маршрута. Кацуми привлекает внимание толпы, но не даёт обратной связи, потому что не хочется – одно неверное слово, и твой имидж похоронен. Следовательно, не создавать никакого серьёзного имиджа куда проще, не так ли? Ей не приходиться прикладывать и малейших усилий, чтобы казаться отпетой аутсайдершей, в этом ей помогла жизнь со всеми выёбистыми планами на её личность. Кацуми не верит, что всё в мире предопределено – судьбу можно пихнуть под бок, и она отступит, но события девятнадцатого года обвалились грудой придавившего к самому дну металлолома – подвеска, мононок, антикрылья – без возможности вынырнуть. Она барахталась где-то среди обломков долгие шесть лет, не мечтая ни о чём, потому что на мечты не хватало времени – работа, долги, попытки пережить последствия своего провала, попытки не наложить на себя руки, попытки справляться с мамой и её паранойей. Хотя, как ей теперь известно, вынырнуть можно, можно даже попробовать добраться до поверхности и почувствовать тёплый ветерок и солёные капли волн на лице. Эта мысль заставляет её убедиться в том, насколько абсурдна, непредсказуема жизнь и её восприятие человеком – в целом. Это зовётся «опытом», и если раньше эта абсурдность чуть не довела до ручки, то сейчас она положительная, даже обнадёживающая. Добирается до спасительной прохлады моторхоума, резко контрастирующей с жарой Шпильберга. Наблюдать за слаженной работой команды приятно. Настроение хорошее, такое, будто кто-то сбросил с ног оковы, связывавшие её долгие годы. Да, квалификация будет провальной. Но это не так уж волнует, когда ты оказываешься там, где когда-то очень хотел и немного позже даже не надеялся побывать. Она пытается игнорировать это чувство, заставляя себя думать, что всё это – не более, чем вынужденный спектакль, потому что её лёгкое счастье кажется неправильным, пока дома мама живёт на последние гроши, к чему во многом привела страсть Кацуми к гонкам. Правда пытается. *** Двадцать восьмое июня, суббота. Квалификация похожа на детские жмурки: ты будто заброшена в бездонную неизвестность, хоть и видишь трассу, но незнание времени обостряет реакции, принуждая выжимать из себя и болида максимум. Однако это трудно, когда ты оказываешься в трафике на своём быстром круге и когда перед этим ты проходишь четвёртый поворот так, словно каждый раз на тренировках не выезжала за поребрик – неважно шире или уже трассы. Но тем не менее сейчас, во время последней – и лучшей – попытки, на короткой прямой между девятым и десятым поворотами она бросает газ и спускает свои драгоценные сотые секунды, чтобы не впечататься в бросившего круг Сайнса. Ронан в ушах на выдохе произносит ровное: — Было неплохо. Прошлая попытка была лучше этой на целую десятую, что в реалиях короткого Ред Булл Ринга привело к девятнадцатому месту – сразу после Сайнса и перед Хюлькенбергом. Окон приехал семнадцатым. Болид вкатывают в бокс, Ронан, который в два раза старше и с которым они условились общаться неформально ради удобства, ещё раз бросает «Неплохо», приговаривая что-то про четвёртый поворот и частые случаи возникновения трафика на короткой прямой перед финишем. Кацуми передаёт новый шлем Крису Джонсону, благодарит тоскливую команду за работу и сматывается в моторхоум. В начале сегмента она неловко крутанула руль, из-за чего опять разболелся мизинец. Алва Маккейн, её физиотерапевтка, позволила ей принять обезболивающее перед заездом и предупредила, что оно сильнодействующее и, следовательно, нельзя принимать его без острой необходимости – иначе оно перестанет помогать, поэтому ей остаётся только стянуть перчатки, поднять сердечно выделенную Алвой гомеопатическую мазь, жирным слоем пройтись по чуть ли не пульсирующему болью пальцу и натянуть лангетку. И если раньше это была одиночная лангетка на палец, то теперь ей строго наказали носить ту, что начинается с запястья и подбирает с собой безымянный. Кацуми переодевается в спортивную форму Хаас, не преминув кофтой, которая удобно скрывает бандаж, делающий, по мнению Минами, её в сотню раз слабее в глазах всего паддока. Даже жара не останавливает – настолько сильнó её нелепое желание скрыть собственную слабость. Но ей и выходить никуда не нужно, охладительная ванна – тоже, так что она усаживается на диванчик , чуть сползая вниз и оказываясь в полулежачем положении с одной дурацкой штуковиной в руках. Алва назвала это попытом, когда Кацуми впервые заметила её с игрушкой, как она выразилась, «успокаивающей нервы». Но это был не первый раз когда она видела попыт, – в комбини и не такие бесполезности продаются, – просто тогда она не знала названия. А теперь она сидит в моторхоуме Хаас с модифицированным, электронным попытом, женский голос из которого постоянно твердит «Уровень такой-то». Суть работы заключается в следующем: в зависимости от сложности подсвечивается определённое количество шариков в произвольном порядке, и их необходимо «лопнуть», пока не выйдет установленное время, – Минами вычисляла и пришла к выводу, что это три секунды, – нажать на панель с обратной стороны, и процесс запустится по новой. Сколько всего уровней доступно она не выяснила – дошла только до сорок четвёртого. Эта безделушка служит ей не антистрессом, а отработкой. Сравнивать её с рулём и кнопками на нём глупо, но даже такая простая имитация помогает отвлечься, когда её одолевает чувство вины за бездействие, капающее на мозг строгим, выточенным годами «Сейчас ты могла бы сидеть за симулятором, бегать, проводить кардиотренировку, силовую тренировку, уделить время растяжке, анализировать ошибки, заезды не только свои, но и всех предшественников, проводить работу с инженерами, изучать аэродинамику. Что? Ты решила поспать после десятичасового рабочего дня, полного всего этого? А от чего ты устала? Это я должен отдыхать!». Только на повышенных тонах, с более разнообразной лексикой и более резкой мимикой. Вскоре отдых начал вызывать щемящее чувство жгучего стыда. Может быть, так она пытается заглушить ещё и чувство мнимой наступающей бури, которой он встречал каждый её провал и малейшую неудачу. Незамысловатая мелодия оповещает её о том, что она проиграла, случайно надавив на смежный с нужным шарик. Брови хмурятся непроизвольно, она не без болезненных ощущений жмёт на панель сзади, запуская по новой. Околомеханическое «Уровень один», и из-за двери доносится стук. — Да? — отзывается она, не отрываясь от своего занятия. Крис Джонсон, её менеджер и помощник, входит, его взгляд падает на стоящий на стеллаже шлем, который она привезла с собой, на несколько заполненных вешалок, – красное и белое хаасовское, пара её джинс, пара чёрных футболок, – на пустой стол, на валяющийся на кушетке комбинезон и, наконец, на диван: она низко сползла, закинула ногу на ногу и почти улеглась. В руках он замечает уже привычную и не вводящую в ступор вещицу. — Не перенапрягай руку, — бесцветно кидает он. — Ты пришёл за чем-то конкретным, Крис? — Кацуми не поднимает глаз. — За твоим комбинезоном, ты жаловалась, что ворот слишком узкий, — он обыденно забирает костюм с кушетки, она только дёргает плечами мол: «Забирай». — Трещина не срастётся, если ты продолжить беспокоить руку. — Если ты предполагаешь, что физическая нагрузка напрягает мою руку меньше, то вместо попыта я могу поотжиматься, — она продолжает клацать по шарикам. Между ними с Крисом необыкновенно быстро установилась околодружеская связь. — Почему бы тебе просто не посидеть? — он стоит на пороге, уже собираясь уйти, когда после непродолжительного молчания она отвечает. — Потому что заработала только девятнадцатое время. — Если бы не Карлос... — Он начинает её... успокаивать? Но зачем? — Если бы да кабы, — небрежно перебивает она. Да, успокаивать её действительно незачем, она не выглядит хоть сколько-нибудь расстроенной. Крис вздыхает и выходит, прикрывая дверь. Если честно, он сам не понял, когда они успели притереться друг к другу. В тот раз он показал ей её комнату, рассказал о расположении кухни и прочих полезных мест паддока, потом он случайно увидел Кацуми курящей среди огромных коробок за моторхоумом, сказал, что это вредно, особенно для гонщицы, она кивнула, бросила ровное «Да» и затянулась, и как только сигарета дотлела до фильтра, потушила её о подошву кроссовка и засунула в карман. Крис задался вопросом, кто вообще так делает? Он на самом деле не понял, что за штуковина была в её руках, когда он озвучивал неплотное расписание дня, когда состоялась пресс-конференция. Она ответила, что это электронный попыт, и он вспомнил, что в комнате его десятилетнего брата валялась такая же безделушка, когда он последний раз был дома. Крис ожидал, что она будет держаться с командой отстранённо, но его ожидания не оправдались. Кацуми исправно желает доброго утра, благодарит, извиняется, иногда снисходит до вполне смешных шуток, не винит инженеров в неудачах, не огрызается на их порой не самые практичные предложения, в целом отзывчива и расслабленна. И поэтому недоброжелательное отношение Эстебана и Оливера к ней кажется несправедливым. За недавним обедом он спросил, не действует ли их презрение на нервы. «Нет, а почему должно?» Ответила она так, будто злоба, насмешки и бесконечные подколы – самая обычная вещь в её жизни. «Потому что это обидно? Ты даже не отвечаешь им толком», предположил Крис. Она отмахнулась и положила в рот очередную ложку макарон. *** Двадцать девятое июня, воскресенье. Несмотря на то что она искренне верит в своё спокойствие, заснуть не получается. В двухэтажном деревенском домике – Ред Булл Ринг располагается среди разбросанных общин и коммун – она ворочается в широкой кровати, стараясь найти наиболее удобное положение, но боль от мизинца словно назло решает протянуться через боковую сторону ладони вверх к локтю. Это не настолько больно, насколько неприятно и раздражающе. К четырём часам ночи Кацуми приходит к выводу, что заснуть не получится и что лучшая защита – нападение. Лангетка устраивается на прикроватной тумбочке, покрывало сбивается в сторону. Минами встаёт и хорошенько потягивается, мизинец тут же простреливает. Она не понимает, почему собирается добровольно доставить себе боль – у неё нет странных пристрастий в сексе, она не получает удовольствие от боли. Она тем более отбрасывает мысль, что таким образом наказывает себя. Ей давно не тринадцать-четырнадцать-пятнадцать, чтобы после провалов доводить себя до исступления тренировками и словесными пощёчинами, отвешенными собственной рукой под его чутким руководством. Но от привычек довольно трудно избавиться, не так ли? Она вертит головой, разминая шею – чуть ли не самую важную часть тела гонщика. Плечи, корпус, ноги. Разминается медленно, качественно, как её учили с детства: чувствовать каждую мышцу и её натяжение. Опускается на пол, складывается пополам с натужным вздохом сквозь сжатые зубы, потом ложится на живот и всё с теми же звуками тянется макушкой вверх, растягивая спину с привычной ноющей болью. Из этого же положения выходит к отжиманиям. Три подхода по пятнадцать раз с паузой в двадцать секунд и непрекращающейся болью в мизинце. Она падка на деструктив, и это заставляет начать задаваться вопросами. Кацуми держала своё тело в форме ради редких гонок в Японии, которые приносили не так много денег, чтобы беспроблемно закрыть долги брата, но всё равно позволяли не работать круглосуточно. Потом самое важное упражнение – на шею. Голова на кровати, ноги на полу, тело напряжено и представляет собой прямую, руки скрещены на груди. Благодаря этому упражнению проще справляться с нагрузкой на шею во время поворотов на скорости под триста километров. Именно эта часть тренировки пускает по коже обильное количество пота. По прибытии в Австрию оно довалось ей с ещё бóльшим трудом, чем сейчас. Кацуми отводит физической подготовке скрупулёзные два часа. Чтобы немного перевести дух, добирается до нетолстой книжки-инструкции, которую ей выдали пару дней назад, и в позе «бабочки», предварительно натянув лангетку, принимается изучать трассы, составляющие болида и их функции, рулевые обозначения – которые уже может воспроизвести по памяти с закрытыми глазами. Палец горит, но она находит эту боль правильной, заслуженной – да, ей давно не тринадцать-четырнадцать-пятнадцать, ей двадцать три, но изменилась, кажется, только цифра, никак не повадки. Когда время переваливает за семь часов утра, она откладывает книжку, поднимается, разминая ноги, и направляется на первый этаж. Беспорядок на голове превращает в две тоненькие косы по пояс, натягивает серые спортивные штаны и кофту. Кацуми проворачивает ключ в замочной скважине, пару секунд тратит на оглядывание пейзажа за домом, состоящего из яркой зелени, купающейся в лучах восходящего солнца, натыкается на неброскую часовню и, вдохнув грудью по-утреннему свежий воздух, поворачивается к дороге. Вдоль однообразных домиков начинает пробежку до Ред Булл Ринг по Глайнштрассе. День обещает быть жарким, потому что уже сейчас начинает припекать. Санкт-Маргаретен-Книттельфельд – расположенная недалеко от трассы коммуна с населением в три тысячи человек – начинает потихоньку просыпаться ото сна. Выходят на улицы старенькие держатели торговых лавок, спешат до автобусной остановки более молодые, мир вздыхает и входит в новый, похожий на многие предыдущие день. Кацуми кажется себе выбивающейся из общей картины рассветной идиллии австрийской коммуны, но эта мысль не успевает укрепиться из-за милой бабушки, пожелавшей доброго утра. Она улыбается в ответ, пробегая мимо. Ноги приятно устают к концу пробежки, когда она успевает пересечь Гоберниц, Книттельфельд и Шпильберг-Книттельфельд. Бег, однообразное повторяющееся перешагивание, всегда приносил ей небывалое успокоение: ты одна, на едине с мыслями или музыкой, и мало что может тебя потревожить. *** Эстебан приезжает на трассу за полтора часа до начала гонки, работа вовсю кипит: механики снуют рядом с болидом, звенят металлические инструменты, в паддоке стоит гомон, и у него, конечно, не получается добраться до моторхоума без случайного участия в очередном видео в Тикток VCARB – их админ очень способен в поимке гонщиков. Он сильно взвинчен – первая гонка в паре с девчонкой. По этой ли причине в этот раз его сопровождает мама? Эстебан правда волнуется: они с Олли не добирались до очковой зоны, но идея пустить в болид безызвестную девушку, лидировавшую разве что в одном-единственном сезоне Формулы-2, – и то не в том, когда гонялись Норрис и Рассел, – и не сумевшую доехать до финиша, кажется слишком самонадеянной. И вызывает отторжение, возможно – страх. Боязнь, что она обойдёт его в первом же повороте. Это сильно ударило бы по его эго. Комнаты Кацуми и Эстебана находятся напротив, поэтому ему чересчур отчётливо слышен звук «лопанья» её идиотской безделушки, перебиваемый механической мелодией. А ещё у него в голове слишком отчётливо скачет картинка бегущей мимо боксов по пит-лейну низкой фигуры. Она была в кофте – зачем, не ясно. Его тянет критиковать каждую деталь, касающуюся её. Почему? Тоже не ясно. Она не сделала ничего плохого – кроме того, что разбила болид в первый же день своего пребывания в Австрии, стала заменой Олли и в сравнении со временем Эстебана, – а не как они сделали, со временем Бермана, – в день её тестов отстала от него всего на семь десятых. Всё это вживляет в него семена неуверенности, колющие желудок и вырывающиеся наружу холодной злобой. Шум затихает, и возникает новый. Или ему кажется, или она решает попрыгать. Её бредовость вышибает из его груди усталый вздох. Сидящая напротив открытой двери – чтобы церкулировал свежий воздух – Сабрина Окон разглядывает, что Кацуми прыгает по комнате. Наверное, сбрасывает лишнее напряжение. Сабрина представить не может, насколько морально тяжело должно быть новой напарнице её сына. А ещё она не понимает, почему Эстебан, будучи на пять лет старше Кацуми, ведёт себя как ребёнок. — Она идёт, извинись, — приглушённо говорит женщина, вызывая ошарашенное выражение лица. — Не буду, — твёрдо отзывается Эстебан. — Почему это? — Это проявление слабости, — едва ли не восклицает он, глядя на серьёзно настроенную маму. — Наоборот, силы, — настаивает она. — Ты не понимаешь! — Извинись, не упрямься, — заниматься воспитанием детей никогда не поздно, верно? — Мам, я не могу. — Ещё как можешь. Эстебан сдаётся под её напором, специально громко вздыхает и нехотя поднимается. Идёт к дверному проёму медленнее, чем мог бы, и наблюдает следующее: Кацуми перепрыгивает с ноги на ногу, при этом словно встряхиваясь. Странная картина. Когда она выныривает из-за стены, он обращается: — Привет, — кажется, это первый раз их нормального приветствия. Минами останавливается на месте, продолжая совершать лёгкие прыжки. У него не получается считать её эмоций. — Зря я тебя на пресс-конференции так назвал, — Эстебан отталкивается от дверной рамы, натыкаясь взглядом на подоспевшую маму. — Извинись нормально, — сквозь зубы произносит Сабрина Окон. — Короче... — навязанный стыд неприятно поднимается к горлу. А абсолютное бесстрастие напарницы вызывает волну ещё бóльшего смущения. — Что я хотел сказать-то... Прости. — Ничего, — «на скаку» отвечает Кацуми. — Ты просто завидуешь, ведь я быстрее. Окон думает, что нет, технически она не быстрее. И пока он думает, она продолжает, чуть наклоняя голову: — Здравствуйте, я Кацуми, — обращается к маме. — О, — немного удивлённо откликается женщина, — Сабрина Окон, рада познакомиться. — Взаимно, — расслабленно улыбается девчонка, вводя Окона в крайнюю степень ступора. Она решает додавить. — Забей, увидимся на трассе, — и Кацуми «упрыгивает» вглубь комнаты. Эстебан оборачивается, вопросительно глядя на маму, та только окидывает его строгим взором мол «Так сложно было?». Он бросает ещё один взгляд в сторону комнаты, когда-то принадлежавшей Олли, и тяжело вздыхает. Сколько раз он уже вздохнул? *** Перед гонкой к ней решает наведаться Аяо Комацу. Вдали от команды они могут позволить себе говорить по-японски. Правда, их диалог оказывается недолгим. — Сэр, — вместо приветствия произносит Кацуми на американский лад, когда руководитель заходит в комнату. Мужчина сухо кивает и садится рядом, не обращая внимания на предмет в её руках. — Как настрой? — Нормально, — бросает она, откладывая попыт в сторону. – Замечательно. — А вы как? — Тоже. Она думает, что, возможно, их несколько сблизила Родина. Никто не поймёт японца так, как другой японец. Нет, это не расизм, она просто ценит возможность говорить на родном языке и слышать его из чужих уст больше, чем возможность практиковать английский. Это тёплое воспоминание о доме. — Волнуетесь? — с её стороны спрашивать подобное после того, как он собственноручно впихнул в болид Формулы-1 женщину без толкового опыта, глупо. — Нет, — откровенно лукавит он. Её это устраивает. Неловкая пауза, и почти в унисон: — Ладно. — Ладно. Руководитель оставляет её в одиночестве. *** Жарко. Температура на улице – тридцать градусов, асфальт прогрелся до пятидесяти, а в огнеупорном костюме и шлеме она ощущает все семьдесят. В голове проскальзывает вопрос «Что я тут забыла?», но он исчезает, как только гаснут красные огни – Кацуми почти не верит своим глазам. Пелотон приходит в движение с характерным моторным рёвом, первые ряды стартуют мгновенно, не проходит и пары секунд, как волной подтягивается расположившийся спереди болид Эстебана, болиды Карлоса и Нико также дёргаются с места. Только она почему-то стоит на месте. — Ребят, что-то не так с двигателем. — Включи режим старта, — звучит в ушах Ронан, — режим старта. До неё даже доносится саркастичное комментаторское, сотрясяющее трассу: — Да уж, перед тем, как сесть за руль болида, неплохо бы прочесть инструкцию. Эта реплика искажает губы в усмешке. Да, это правда не бывает лишним. — Минами давно не было на трассе, и такими темпами она гонку даже не начнёт, — подключается другой голос. Она видит, что чёрно-зелёный Заубер скрывается за подъёмом, и жмёт на нужную кнопку. Не то чтобы она не знала, как стартовать. — Порядок, разобралась, — рапортует Кацуми и срывается – в реалиях хаасовских болидов просто трогается – с места. Она постаралась отстать так, чтобы ФИА не приняли решение об отмене старта прогревочного круга, а лишь закатили глаза и подумали, что Джин Хаас крупно ошибся, утвердив её кандидатуру, и что другого от неё ожидать нельзя было. В итоге она проезжает прогревочный круг на бóльшей скорости и останавливается на стартовой решётке с полностью прогретыми шинами. Это вовремя подмечает один из голосов, комментирующих гонку. Специально? Господи, конечно, нет. Снова гаснут огни. Она ныряет в центр быстрее Хюлькенберга, Окон не успевает её заблокировать, и Кацуми удаётся оставить его за собой, Сайнс пытается боднуть, но ей удаётся улизнуть. В животе сплетается приятный клубок азартного возбуждения, он поднимается выше, норовя вылиться из неё счастливой улыбкой – благо, в шлеме она незаметна. На торможении перед первым поворотом проходит Цуноду по внутренней траектории, не забывая смотреть в зеркала, и в последний момент притормаживает. Во всей этой суматохе, будучи на длинной прямой, исключительно на мимолётном преимуществе – до мастерства ей ещё шагать и шагать – обгоняет Альпин. Перед ней белый с голубыми вставками VCARB с Хаджаром за рулём и синий Уильямс, сзади маячат Цунода и Колапинто. Хаас ощущается особенно медлительным, когда она равняется с Исааком за вторым поворотом. — Две десятые, используй ДРС, — командует Ронан. ДРС, и получается объехать – с горем пополам, но получается. Она старается прокладывать путь в хвосте пелотона всеми правдами и неправдами, обороняясь в торможении. Уильямс резко проседает в темпе, – наверное, что-то не так с машиной, – и она садится на заднее антикрыло успевшего оторваться Астон Мартина. В крови бурлит запредельная доза адреналина, но она удерживает голову холодной – занималась этим всю ночь. Терпение – очень важная штука в Формуле. Именно благодаря ей Минами сдерживает опередившего Уильямс и VCARB Цуноду в связке, суясь в траектории, которые он пробует. Она перегораживает аккуратно, не сбавляя скорости. Выруливает из восьмого поворота, и начинает теряться. — Грязный воздух, болид виляет, не могу подобраться, — предупреждает Кацуми, преследуя Алонсо. — Попробуй ДРС. Зажимает кнопку, открывается крыло, и машину правда значительно выносит вперёд, Алонсо остаётся за спиной, пытается перекрестить на выходе из девятого поворота, но Кацуми оказывается чуточку более вертлявой – и это на Хаасе. Одиннадцатая позиция, впереди... Впереди – неважно. Фернандо наседает. — Он сейчас снова меня обойдёт. На связи тишина, и из атаки Кацуми переходит в глухую оборону – шины прогреты у всех, её преимущество бесследно утеряно. За поворотом они ожидаемо меняются ролями, болид не дожимает на выходе из проклятого десятого. — Задние колёса заносит, идеи? — Притормаживай на входе в повороты. Как будто она этого не делает. Двадцать первый круг. За плечами команды неудачный пит-стоп Окона, Кацуми, уже довольно отставшая от Алонсо, но не пропускающая Албона и Цуноду, образовавших «паровозик ДРС», вновь жалуется на задние колёса – уже пора переобуваться. С остановки сокомандника прошёл круг, и она надеется, что в этот раз механики уложаться в три секунды, вместо подаренных Эстебану шести. Он, к слову, за круг поднимается с девятнадцатого после стопа до шестнадцатого – наверное, его сильно бесит факт её условного лидирования. Кацуми сворачивает на пит-лейн. Нетерпение поднимается из мёртвых, – ей правда казалось, что это чувство ей чуждо, – когда ломается домкрат. Феноменальное везение, да? Механики одаривают её восьми секундами, она выскакивает из пит-лейна прямо перед Оконом, растеряв четыре позиций. Четыре! Эстебан открывает крыло, но Кацуми упорно сопротивляется. — Кацуми, не мешай, пропусти его. Подарить ему ещё одну позицию? Нет, спасибо. Она филигранно жмёт его к бортику, и в ушах повторяет уже руководитель. — Кацуми, не мешай ему. — Я не мешаю, у нас гонка. Молчание, и, преоделев связку, Окон выбирается из захвата и продолжает нападать, вновь используя ДРС. Он равняется с ней с внешней стороны, осторожно подвиливая, тем самым вынуждая отступить, но она твёрдо едет по своей траектории. Секунда, пять, десять, и он ошибается на повороте, контакт, один краткий миг – и обе машины вылетают на гравий. Если Кацуми просто зарывается, то Эстебан пролетает до ограждения и с громким хлопком врезается. Жёлтый флаг. — Худший из возможных результатов, до финиша не добрался ни один из пилотов! — громогласно подчёркивает голос над трибунами.