Психологическая поддержка

Крис притащил с собой три комплекта одежды в тёмно-синих тонах и с нечёткой границей между излишним официозом и небрежной расслабленностью. Кацуми – до сих пор немного растерянная и замедленная, будто вне своего тела – разглядывает себя в зеркале. Формальность плещется в застёгнутом пиджаке с острыми плечами и очках в прозрачной оправе. В остальном же проявляется неряшливость – в самом пиджаке размера на два больше, широких брючных шортах по колени, кожа которых проглядывается едва-едва, прячась к низу под высокими белыми гетрами, и кроссовках, аккуратно балансирующих между спортивными и повседневными. Полосатое поло с тремя пуговками, треугольником выглядывающее из-за лацканов, дополняет приятный глазу контраст – что-то между «Кто пустил школьника в клуб?» и «В этом что-то есть». Лично она склоняется ко второму. В этом реально что-то есть. Тёмные волосы, тщательно выпрямленные стайлером, принесённым Крисом, – и выпрямленные Анселем, потому что Крис отказался мучиться с её непослушной копной и не доверил столь важное действие ей, предварительно предупредившей, что после гонки у неё ни сил, ни жизненной энергии, – разделены прямым пробором. Половина струится вдоль контура лица на грудь, доставая до нижних рёбер – они с Анселем высчитывали. Вторая прячется за плечом. Единственное, что ей не особо нравится, – довольно объёмная сумка из чёрной кожи, которую Крис строго наказал носить без использования ручек и прижимая к боку, чтобы «не портить образ». — Господи, ты можешь не дёргаться?! — Конечно, могу, — обыденно серьёзно отзывается Анс на обыденно несерьёзное возмущение Криса. — Но хочу ли? Кацуми стреляет взглядом в их сторону через зеркало, наблюдая, как Джонсон упорно старается закатать рукава голубой рубашки Анселя – так, чтобы они сложились одинаково поверх коротких рукавов свободного синего поло. Словосочетание «Миу Миу» прозвучало за эти полтора часа раз двести, так что Минами вынуждена была загуглить, чтобы утвердиться в мысли, что это бренд – будто маленького, но заметного «Miu Miu» над сердцем Анса недостаточно. Ансель, сидящий на кровати, тычет пальцем в бок стоящего перед ним Криса – первый физический контакт, не вызванный нуждой передать вилку, в её присутствии. Крис шлёпает по ладони и ругается сквозь зубы, в голосе отчётливо слышна улыбка. Кацуми отмечает, что они, кажется, считают её лицом достаточно доверенным, чтобы проявлять привязанность друг к другу в её обществе. Заглядывает внутрь, головой понимая, что должна этому хотя бы обрадоваться. Да, наверное, капельки удовлетворения шлёпаются о штиль эмоций где-то глубоко, там, где только недавно случилась буря, но вновь стало необратимо тихо. Она возвращает глаза на себя. Последний короткий взор, – от кроссовок до макушки, – заставляет признать, что иногда вылезать из джинсов может быть красиво и комфортно одновременно. Впрочем, она понимает, что эта идея потухнет в первое же утро, когда перед ней распахнутся чертоги её гардероба, обнажая великое множество однообразных футболок и джинсов. Кацуми поправляет гетру на правой коленке, следя, чтобы продольный шрам оставался прикрытым и шагает к парням. *** «Традиционная предотпускная туса» проходит в самом шумном и ярком клубе Будапешта – так его, по крайней мере, оценил Крис. Лица поворачиваются в их сторону, стоит только перешагнуть порог и оказаться во вспышках стробоскопов. Между людей, имён которых она не знает, взлетает рука с бокалом, и спустя мгновение показывается Льюис. Улыбка на его губах становится шире. Он подмахивает бокалом, рядом возникает официант. Кацуми вежливо трясёт головой, пока Крис хватается за две тонкие ножки. А потом Льюис принимается её оглядывать. Заинтересованно, ещё немного – и оценивающе. Минами следит за выражением его лица, и в момент, когда взгляд доползает до талии, – до увесистой руки Анселя, лежащей на ней, – тот поднимает глаза и хитро улыбается. Она отвечает тем же. — Крутой аутфит, — громко произносит Льюис, чуть склоняясь ближе и стараясь перекричать музыку. — Крис собирал, — и оглядывается на Джонсона. — Крутой аутфит, — повторяет уже Крису, заметно смутившемуся. Льюис разворачивается и, махнув рукой, чтобы следовали за ним, принимается пробираться вглубь зала. Кацуми краем глаза замечает, что они привлекают внимание – их провожают взглядами, оборачиваются вслед. То, что им и надо. Рука Анселя едва ощущается – он удивительно деликатен для, казалось бы, не самого чувствительного человека. Интерьер клуба теряется в костюмах и платьях, так что оценить его не удаётся – да и не то чтобы сильно хотелось. Кацуми старается не крутить головой, чтобы не разбудить только уснувшую боль в шее, так что, возможно, помогает этим себе избежать. Избежать того, чего избегать больше не стоит – они же поговорили. Спустя пару мгновений в тесной толпе становится просторнее, и они оказываются в приятном отдалении. Тут тише всего немногим, да и вспышки такие же яркие, но хотя бы не приходится повышать голос. — Рад, что ты согласилась, — произносит Льюис, отпивая из бокала и украдкой поглядывая чуть выше и левее – на Анселя. — Эм... Мне стоит вас представить, да? — слегка неловко. Хэмилтон весело хмыкает и кивает, облегчая её жизнь. — Крис Джонсон и Ансель Де Зордо. — Рад встрече, — заученно вежливым тоном говорит Льюис, протягивая ладонь сначала Крису, а затем и Анселю. — Взаимно, — последний даже не пытается придать себе энтузиазма. Льюис это безошибочно считывает и вновь улыбается, упираясь взглядом в Кацуми. Ансель и Крис разумно решают смыться, первый даже показательно склоняется к её уху, изображая нежность: — Тут так шумно и душно, что я скоро сойду с ума, но Крису такое по душе, так что пиши, если что-то случится. Кацуми демонстрирует милую улыбочку, будто он признался ей в любви, а не предупредил о возможной потери рассудка, и кивает, провожая их спины взглядом. Они успеют посветить обществом друг друга и позже. — Так, механик, Мисс Самооборона Японии? Золушка, но наоборот? Она борется с порывом поджать губы: — Пожалуй..? — Мне нравится. Довольно феминистично, — глубокомысленно провозглашает Льюис. — О, рада угодить, Сэр Льюис, — чуть ли не салютуя, докладывает Кацуми. Говоря откровенно, под «традиционной предотпускной тусой» она подразумевала нечто не настолько масштабное и что-то с участием более узкого круга лиц, но, наверное, до попадания на тусы более узкого круга лиц она не доросла, да и не то чтобы стремится. Шум, духота и давка перестали приносить Кацуми удовольствие, когда среди тел на танцполе больше не тряслось одно конкретное, – чуть загорелое, британского происхождения и с кучерявыми волосами, – а другое – повыше, постарше и поразумнее – пристально следило, чтобы они с первым не вляпались в неприятности. Впрочем, с тех пор она в клубах была всего три раза, и все разы кончились так плохо, что вспоминать об этом точно не хочется. — Не пьёшь? — Льюис продолжает ползать любопытным взглядом по её лицу и телу. — Хватает других вредных привычек. — О, я видел. И как, не мешает? — искренне спрашивает он. — По-разному. В этот раз было не очень, — честно отзывается Кацуми. Осознание, что она общается с Льюисом Хэмилтоном, как со знакомым, и обсуждает с ним собственное курение, бьёт по лбу. Она до сих пор будто спит, будто смотрит фильм – и это начинает тревожить. Господи, она же даже шутит, и всё равно остаётся сторонним зрителем, ощущая внутри тянущую пустоту. Кацуми словно отказывается вписываться, видеть себя в подобной обстановке, и потому прячется. Ощущается странно. Ей не нравится. Подбородок мелко дёргается, когда она пытается заземлиться. Прежде такое случалось далеко не раз, и обычно она понимала, что могло стать причиной – идиотская вывеска одного из филиалов больниц, слишком долгий взгляд случайного прохожего, в котором она считывает несуществующую угрозу, присутствие того ублюдка в радиусе десяти метров и дальше-дальше-дальше. Кажется, посещение клубов стоит внести в этот же список. — Не думала бросить? — Эм... — оборачивается скорее рефлекторно, просто чтобы откинуть импульсивную мысль о том, что ублюдок где-то здесь и прячется среди толпы. Но там только ослепляющие вспышки и покачивающиеся тела. Дура. Конечно, его здесь нет. Никого, кто мог бы причинить тебе неприятности, здесь нет. Успокойся. — Подумываю, да... Шея тут же мстит за необдуманное действие, и ладонь ложится поверх, чуть потирая. — Ты как-то резко побледнела, — произносит Льюис, но взгляд едва ли обеспокоенный – скорее, всё тот же интерес. — Тут довольно душно. — Да. — Выйдем на балкон? — Хорошая идея, — выдыхает Минами, ещё не зная, что наружу придётся пробиваться локтями. Клубы точно нужно внести в тот список нежелательных мест, действий и ощущений, вводящих её в ступор – выводящих за пределы собственного тела. Льюис по пути раздобыл банку холодной газировки, и если бы кока-кола была подана в другом виде, например, в стакане или банка была бы открытой, то Кацуми отказалась бы. Вместо этого Льюис очень уж по-джентльменски щёлкает ушком баночки и протягивает ей. — Спасибо. Заправляет волосы за уши, сетуя на оставшуюся на раковине резинку. Локти упираются в довольно устойчивые перила, взгляд устремляется в сторону моста Сечени. Она бы не вспомнила название, если бы не тикток Криса, игравший на всю машину и разъяснявший, что тот в свое время соединил две исторические части Будапешта – Буду и Пешт. Влажный воздух с Дуная приятно освежает. Краем глаза замечает появившегося в зоне видимости Льюиса, вставшего по правую руку. Короткий взгляд и натянуто извиняющаяся улыбка – он только усмехается в ответ. — Я до сих пор не могу перестать думать кое о чём, — признаётся он, устремляя взгляд на ночной город. Чёткий контур лица подсвечивается тусклыми перемигиваниями из-за спины, серёжка в крыле носа блестит лунным светом. — Сам факт твоего появления в Формуле. Кацуми переводит глаза на тёмную воду реки, перепрыгивая с одного длинного мазка, отражающего свет фонарей набережной, на другой. Шею словно окатило огнём после того необдуманного поворота. — Формула-1 заметно отстаёт от остального мира по части равенства прав мужчин и женщин, — продолжает Льюис, и она никогда бы не подумала, что его могут тревожить подобные темы. Пальцы сжимают жесть банки, дарующей отрезвляющий холод. Она цепляется за него, как утопающий – за соломинку, вслушиваясь в бархатный голос. — Твоё появление на стартовой сетке обнадёживает. И в то же время не даёт мне покоя. Тишина разбавляется приглушёнными битами и звуками ночных улиц. — Хаас... Господи, не знаю, как сформулировать, — и прикладывается к ободку бокала. — Когда я узнал, что Хаас садит в болид Кацуми Минами, о которой я никогда в жизни не слышал... Хотя тут вру, кажется, когда-то всё-таки слышал. Когда ты гонялась в Формуле-2? — Восемнадцатый, девятнадцатый. — Точно. Девятнадцатый год был довольно трагичным. В общем, сначала я подумал, что руководство Хааса сошло с ума. Потом я загуглил, узнал о двух сезонах в Ф-2, которые ты провела в прошлом десятилетии, и только утвердился в своей мысли. Где они тебя откопали вообще? — Ты вряд ли знаешь, кто такой Агури Судзуки, да? — Впервые слышу, — открыто признаёт Льюис, вертя бокал так, чтобы золотистое шампанское ласковыми всплесками овивало стенки. — Он гонялся в Формуле-1 в поздних восьмидесятых. Даже заехал на подиум единожды, — голос перестаёт казаться чужим – спасибо холодной кока-коле и свежему воздуху. — В общем, эти годы я продолжала участвовать в местных гонках, а Агури Судзуки как раз... Не то чтобы заправляет ими... Скорее, очень интересуется. И, насколько я понимаю, довольно хорошо общается с руководителем моей команды, — небрежно пожимает плечами. — И..? — тянет Льюис. По реке неспешно скользит белый силуэт прогулочного трамвая. — Не знаю, почему Олли сошёл с дистанции, так же, как и точных мотивов команды – наверное, хотели рискнуть первыми и привлечь этим внимание. — О, это у них получилось. — Не уверена, оправдан ли риск. Пузырьки щекочут язык при глотке, сладковатый вкус, не похожий ни на что другое, оседает терпковатым послевкусием. — Олли хорош. И если бы не моё желание погоняться в ярко-красном, то, вполне вероятно, сейчас в нём сидел бы он. И почему только все так стремятся в Феррари? — вопрос риторический, оба знают ответ. Престиж, тяга стать частью легендарной команды и разделить наследие с Михаэлем Шумахером и Айртоном Сенной. — Мне в детстве хотелось в Ред Булл, — едва заметная улыбка приподнимает уголки губ, порыв ветра, отдающий чем-то сырым, выдёргивает прядку волос. — Разница поколений! — поддевает он. — Не сказала бы, — с усмешкой выдыхает Кацуми. — Точно... Проклятие второго пилота Ред Булл, — таинственно понижает голос Льюис. — Обо мне говорите? Оба вздрагивают и вмиг оборачиваются, не отнимая локтей от перил. В дверях балкона появляется причина проклятия собственной персоной. — Да, обсуждаем тут одну ведьму, — громко отзывается Хэмилтон, сверкая широкой улыбкой. — Не знаешь, кто бы это мог быть? Макс Ферстаппен прищуривается, бегая глазами от Льюиса на Кацуми, и безапелляционно выдаёт: — Не та немецкая блондинка случайно? Минами непроизвольно задерживает дыхание. Ого, так вот о чём говорят семикратный и четырёхкратный чемпионы во время тусовок..? Так, теперь Льюис должен упомянуть Даниэля Риккардо или что-то в этом роде..? — Туше. И по выражению лица, с которым Льюис признаёт поражение, она понимает, что подобные подколы между ними в порядке вещей – Макс не преследует цели обидеть, а Льюис и не обижается. Он давно пережил одну немецкую блондинку – правда ведь? — Почему Ред Булл? — обращается к ней тот, кто в этом самом Ред Булле завоевал все имеющиеся титулы, прислоняясь к стене и скрещивая на груди руки. Кацуми чувствует себя так, будто оказалась на собеседовании перед работодателем, от которого зависит, поест она сегодня или нет. — Сезон десятого года был первым, который я смотрела более-менее осознанно, — говорит Минами, не прерывая довольно напористого со стороны Ферстаппена зрительного контакта. Тот медленно качает головой. В том году Себастьян Феттель взял первый титул. — Ну, а потом одиннадцатый, двенадцатый и тринадцатый, — понимающе продолжает он. Льюис преувеличенно громко вздыхает. — И шестнадцатый, — договаривает Кацуми. Хэмилтон стреляет в неё цепким взглядом, и она спешно поясняет, указывая глазами на Макса: — Победа в первой же гонке после перехода в Ред Булл. Льюис смотрит внимательно – слишком театрально, чтобы быть серьёзным. Ответ принят. Он вновь отпивает из быстро пустеющего бокала и мягко улыбается. — И всё? — продолжает действующий чемпион. — Да, — Кацуми едва не дёргает плечами, вовремя останавливая себя от новой волны боли. Макс кивает, тоже принимая ответ. Собеседование окончено? — Кстати, Льюис, тебя ищут. — Ни минуты спокойствия, — деланно устало жалуется тот, мазнув доверчивым взглядом по Кацуми. — С нами? — Чуть позже, — звучит неожиданно неуверенно, и Льюис понимающе кивает. Макс смотрит до последнего – взгляд изучающий. Когда их широкие спины растворяются в толпе, она оборачивается обратно к Дунаю, сжимая банку обеими руками, чувствуя нарастающее желание закурить. Неприятно свербит в груди, так что она спешит запить это ощущение. Господи, она многое пережила за свою относительно недолгую жизнь, так чего ей стоит бросить курить? Раз плюнуть. *** — Итак, — начинает Карлос, но Ландо прерывает, выставляя ладонь. Стопка опрокидывается мгновенно. — Вы всё уладили? — Да, уладили, — громко чеканит Норрис, дотягиваясь до второй стопки с прозрачной жидкостью. — И как прошло? Он передёргивает плечами. Как всё прошло? Ну, наверное, лучше, чем могло бы? Наверное, могло бы быть куда хуже – хотя Ландо, блять, не знает, куда ещё хуже. Он испытывает такое обилие гнетущих чувств, что единственным выходом из ситуации видится алкоголь и музыка. — Ландо? — Карлос осторожно отнимает стопку и двигает ближе блюдо с тарталетками неизвестного наполнения. — Господи, я не знаю, — кажется, с тем вздохом, что последовал, воздуха в лёгких не остаётся. Ландо берётся за песочное тесто и принюхивается. Рыбой вроде не воняет. Сайнс пристально всматривается в его лицо, Ландо пытается это игнорировать. Глаза скользят по бармену, улыбающемуся слишком сладко и заискивающе, по наполнению клуба – такому же однообразному и безликому, как во всех прочих. Он до сих пор прокручивает разговор в голове. Надеялся, что текила поможет. Но напиваться сейчас кажется неправильным. Вдруг алкоголь смажет воспоминания о разговоре, сотрёт важные детали? И хотя Ландо прекрасно понимает, что в этом не смысла, всё равно переживает. Растерянность мешается со злостью. Какой отец вообще будет так поступать? Сколько у него психических отклонений и есть ли хоть одно психиатрическое заключение? Почему такие, как он, имеют право быть родителями? Он только таскал её за руки? Только единожды отвесил ей пощёчину? Что ещё он мог с ней сделать? И почему Ландо не мог сложить два плюс два и всё понять? Почему оставался таким глухим и слепым? Кацуми всегда вела себя деланно неуязвимо, – потому что была одной из немногих девушек в автоспорте, – но не настолько же, чтобы Ландо, с которым они стали близкими друзьями в кратчайшие сроки, ничего не заметил. Тарталетка приземляется обратно нетронутой, холодное стекло стопки не помогает вернуться в норму. Он осушает её резким движением, со звоном ставит на барную стойку и прячет лицо в ладонях, горбясь. Рядом Карлос, так что Ландо может позволить себе ненадолго стать собой. На плече появляется тяжесть дружеской руки. Он даже разрыдался, как последний идиот. Хорошо хоть, что не перед Кацуми. Как бы он выглядел при том условии, что она сама не проронила ни слезы? Её трясло, голос дрожал, но она не плакала – ни разу за время их общения. Это нормальная реакция организма? Нормально, что во всех интервью, где затрагивается тема её отца, она улыбается? Да она теперь всегда улыбается – такой спокойной, расслабленной улыбкой, что становится не по себе. Ландо хочет верить, что она просто пережила. Прожила все эмоции давным-давно и сейчас не чувствует по этому поводу ничего сильно печального. Что она в порядке. Хотя бы процентов на восемьдесят – потому что Ландо не уверен, что после такого можно полностью оправиться. Подушечки пальцев давят над бровями, пытаясь замедлить мыслительный процесс. Не получается. Корковая слепота? Черепно-мозговая травма – «одна из»? Одна из скольки? Она вылечилась полностью, прежде чем он её бросил? Прежде чем она заявила о банкротстве? Что с Такаши? У него же тоже были проблемы со здоровьем. Ландо укладывает лоб на стойку, упираясь взглядом в пол и торчащие носы кроссовок. Рука Карлоса продолжает лежать на плече, то сжимая, то похлопывая. — Может, тебе лучше вернуться в отель? В таком настроении ты обычно упиваешься до отказа, и потом случается что-то, за что тебя легко отменить в интернете, — предлагает Сайнс, склоняясь к уху. — Нет, я сегодня победил. — Ну, конечно, — Карлос сдаётся сразу же. Спорить с Ландо Норрисом – самая бессмысленная затея в мире. *** Вернуть социальный статус приятно – сначала ты спрашиваешь у официанта, есть ли в клубе вип-комнаты, и вот он уже распахивает перед тобой дверь, узнавая, чем ещё может помочь. Кацуми спрашивает, предлагает ли меню какие-нибудь фрукты, и спустя пару минут перед ней оказывается красочное блюдо с яркими ягодами и светлыми ломтиками и пара баночек холодной кока-колы. Длинные диваны молочного цвета составлены буквой «П», тут нет вспышек, тише и, самое главное, есть, чем дышать. Музыка едва доносится сквозь светлое дерево двери, прохладный ночной воздух пробивается через раскрытый настежь балкон, и Кацуми расслабляется – впервые по-настоящему за ночь. Бросает пиджак в другой конец дивана, стаскивает кроссовки и вытягивается, благословенно выдыхая. Ни лишних глаз, ни пристального внимания – только клубника, свежий воздух и возможность прилечь. Широкий подлокотник служит хорошей подушкой, принося облегчение натруженной шее. За вечер они отсвечивают с Анселем достаточно, чтобы подтвердить давно блуждавший слух, на них смотрят, не отрываясь, чуть ли не созерцая, что вполне оправдано внешностью Анселя и слишком заметным контрастом их размеров. Он ростом под метр девяносто, она же едва дотягивает до метра шестидесяти – до линии его плеч, не выше. И для себя решает, что такая разница в росте ей не по вкусу. С Юки, например, общаться куда приятнее – ей не надо закидывать голову, а собеседнику сгибаться в три погибели, чтобы услышать, что она говорит. А Юки появляется рядом сразу же, как она возвращается внутрь после того странного разговора с Льюисом и Максом – шутки про Нико Росберга совершенно не вяжутся с образом Ферстаппена, по крайней мере, в её голове. Юки навеселе и, оказывается, любит танцевать. Последний вывод она сделает чуть позже, воссоединившись с Крисом и Анселем – первый тоже навеселе и тоже любит трястись на танцполе, пока второй неустанно бдит, чтобы первый не натворил глупостей. Цунода сетует на то, что ему не удалось её догнать, потому что «этот блядский синий болид» не едет, и обещает обязательно её догнать и обогнать – Кацуми твёрдо кивает, веря в его способности. Разговаривать на японском в круговороте английского слишком приятно, чтобы переброситься лишь парой фраз, так что они ещё с полчаса сидят за барной стойкой – приходят ровно через мгновение после того, как Карлос отпускает довольного развеселившегося – опьяневшего – Ландо в свободное плавание. Сайнс здоровается, внимательно вглядываясь в лицо Кацуми в поисках чего-то непонятного, и двигается вглубь толпы вслед за другом. Юки и Кацуми обсуждают Японию, сравнивая родные префектуры. Префектура Канагава, родная для Юки, граничит с префектурой Токио на севере, а её южное побережье омывается водами Тихого океана. Хотя они давным-давно слились в единый мегаполис, оказывается, их атмосфера разительно отличается. Если Токио представляет собой один огромный неоновый небоскрёб, то Канагава – скорее, просторный домик в окружении горных курортов и песчаных пляжей. Кацуми со стыдом понимает, что знает о Японии непростительно мало. Она за пределами Токио-то ни разу не была. А потом из ниоткуда возникает Пьер Гасли и уводит за собой Юки, оставляя её в одиночестве. Оно, впрочем, продлилось недолго. К ней подсаживается Джордж. Ни слова о прошедшем разговоре, только сплетни. Сплетни-сплетни-сплетни. Будто он копил их с девятнадцатого года и наконец смог ими поделиться. Не то чтобы ей есть дело до слухов, но копаться в них интересно, и они когда-то даже связали их троих. Люди охочи до сплетен, перебор чужого нижнего белья помогает развеять скуку от скуки собственного. Всё начинается весьма безобидно: уход Себастьяна Феттеля затронут, по мнению Кацуми, исключительно ради приличия и чтобы показать – «Я помню». Потом речь заходит про «крота» в ФИА – история 2022-го года, когда Ред Булл и Астон Мартин превысили бюджет на миллионы евро, а Мерседес был обвинён в получении секретных данных. Затем обвинения Зака Брауна в шпионаже со стороны Ред Булла в 2024-м, и заявление чемпиона ИндиКар о том, что контракт с Макларен был основан на лжи. До сих пор не очень интересно, правда? Большое внимание уделяется личной жизни Льюиса Хэмилтона: приписывание романов с различными актрисами, певицами и моделями. Джордж развеивает все. Кацуми знает от Криса о не самой спокойной личной жизни Ландо, но Джордж тактично обходит её стороной, углубляясь в историю Кристиана Хорнера. Он сыпет суммами, деталями – грязными, но, как он убеждает, правдивыми на все сто процентов – и мнениями. Ей интересно слушать, появляется мимолётное ощущение, будто они вернулись в прошлое и прячутся по углам паддока, чтобы обменяться свежими новостями. Крис недавно показал фотку с церемонии награждения 2018-го, на которой Кацуми и Ландо тянутся через Джорджа и прикрывают рты ладонями, чтобы – упаси господь – никто не прочитал по губам причину, по которой появившийся в конце сезона Ф-2 Нико Кари (с которым она делила команду в Формуле-3 годом ранее и который тыкал носом в её половую принадлежность чаще, чем здоровался) с треском возвращается обратно. Фотка в своё время неплохо разлетелась и стала основой для мемов. Почему она всплывает снова, Кацуми не знает и лишь предполагает: наверное, потому что её появление до сих пор продолжает сотрясать общественность. Джордж мерно потягивает коктейль, поигрывая трубочкой, когда речь заходит о Шарле и слухах о его изменах, закономерно перетёкших в слухи о помолвке. Она вслушивается в звучный голос Расселла и чувствует пропасть. Не то чтобы Джордж сильно изменился. Он всё такой же важный, чуть манерный – в хорошем смысле – и всё также задирает свой прямой нос, вынося суждения и эмоционально их окрашивая. Едкие замечания и смешные комментарии до сих пор вызывают улыбку, но сомнения свербят на подкорке слишком щекотно, чтобы отдаться шуткам полностью – многочисленные «если бы», в самой своей сути бессмысленные, но чрезмерно прилипчивые. А если бы она не потеряла зрение на те бесконечные полгода? Сложилось бы всё иначе? Продолжили бы они дружить? Если бы не решила ему довериться? Сообщения бы остались, зрение бы вернулось, и она бы поняла, что им было не всё равно? Джордж говорит долго, целенаправленно заглядывая в глаза, чтобы убедиться. Кацуми не уверена, в чём именно, но к концу их непродолжительного разговора, который заканчивается обсуждением Макса Ферстаппена и Келли Пике, он выглядит удовлетворённым. Потом ей приходится давить тараканов в голове – когда среди толпы нужно делать вид, будто они с Анселем друг к другу куда ближе, чем есть на самом деле. Тараканы – толстые такие, мадагаскарские – зудят в голове назойливыми тревожными мыслями и, когда кто-то случайно задевает её локтём или вспышки бьют по глазам слишком ярко, словно перебирают мерзкими тонкими лапками по коже, пуская неприятные мурашки, норовя снова выпнуть её из собственного тела и бросить парить где-нибудь сбоку, оставив единственное развлечение – наблюдать за обстановкой вокруг. А наблюдать было за чем. Кроме широченной улыбки Криса, так и грозящей перетечь в возбуждённое «Мы вас обманываем, и у нас получается!», лица вокруг меняются со скоростью проезда поворотов Хунгароринга – вроде быстро, а вроде успеваешь присмотреться и задержать взгляд. Топча тараканчиков и ощущая руку Анселя на талии нежелательным грузом, – проблема не в Анселе, а в самой Кацуми, потому что часами ранее его ладонь не вызывала решительно ничего отрицательного, – она старается отвлечься на окружение. То вслушивается в музыку, разглядывая красивые платья ослепительных женщин, то старается от неё отделаться, чтобы лучше расслышать голос вновь подошедших поздороваться и перекинуться парой вежливых слов. Олли и Кими Антонелли совместной делегацией выражают радость наблюдать её в числе присутствующих, сумбурно жмут руку – как всегда делает Габриэль Бортолето с использованием обеих ладоней – и исчезают так же быстро, как появляются, сменяясь лучезарной улыбкой Александры Сен-Млё. Она доброжелательна и вновь благодарит за найденного Лео. Исаак Хаджар кажется раздражённым, и если лишь из-за той мельчайшей стычки в пятом повороте Сильверстоуна, то его реакция занятна. Они пересекаются случайно, столкнувшись у уборных. И Кацуми обошлась бы обычным кивком, – она и кивает, – если бы не демонстративно презрительный взгляд, которым он её окатывает, и едкое замечание, утонувшее в музыке, но долетевшее до слуха обрывком «Блять, опять ты». И вроде бы он имеет полное право быть задетым, а с другой стороны – он ведь тогда даже не пострадал. Да, Кацуми сунулась под его задние колёса, да, спровоцировала машину безопасности, но болид Исаака пополнился лишь парой царапин. Впрочем, сам Исаак исчезает так же быстро, как фраза слетает с губ. Прозвучи подобное «Блять, опять ты» в далёких сезонах GP3 или на втором году пребывания в Формуле-2, оно показалось бы ей почти пожеланием хорошего дня. Тогда она бы ответила, съязвила бы что-нибудь очень остроумное, задела бы родных, – единственное из всего ею сказанного, за что ей стыдно до сих пор, – но не сейчас. В двадцать три года и после всего, через что пришлось пройти, сложно обидеться на банальное «Блять». Клубника вкусная, виноград сладкий, диван мягкий. Набор тотального блаженства. Кацуми расслабляется до такой степени, что не сразу понимает, что её покой потревожен – только когда нарушитель показывается. Она расположилась на диване, стоящем спинкой ко входу, так что и Лэнса Стролла винить нельзя, потому что её было не видно. Он, наткнувшись на её присутствие, замирает на полпути. Очередная виноградинка не успевает спрятаться во рту, потому что она тоже замирает. — Эм... — растерянно тянет Лэнс, не сводя взгляда. Наверное, она выглядит комично. Хотя не то чтобы разворошённая фруктовая тарелка и опустошённые баночки из-под кока-колы могут кого-нибудь особенно развеселить. — Я искал место потише, но раз тут занято... — и указывает на дверь, как бы обозначая намерение уйти. — Тут тихо, — отвечает Кацуми, наконец закидывая виноградинку в рот. Лэнс заметно сомневается, но в итоге кивает и приземляется на дальний конец дивана, стоящего перпендикулярно к тому, на котором развалилась она. — Ничего, если я наплюю на этикет и останусь в горизонтальном положении? — спрашивает только ради приличия. — Конечно, — отзывается Стролл и замолкает. Она больше не чувствует себя так расслабленно, как в одиночестве, но виноград до сих пор сладкий, а подушки дивана – мягкие. Бездумно пялится в потолок, расправляясь с фруктами и обделяя вниманием нарезанную кубиками дыню, упорно игнорируемую с детства – грустная история о том, как любовь к дыням с острова Хоккайдо была настолько велика, что Кацуми из жадности и большой глупости съела за раз почти всю и целую ночь страдала от расстройства желудка. Её полоскало так, что с тех пор даже запах дыни вызывает отвращение и навевает не самые приятные воспоминания. Лэнс суёт в ухо наушник и утыкается в телефон – они удивительно быстро находят общий язык. Соседство довольно странное, но шея и так за день настрадалась, пусть отдохнёт. Кацуми хорошо помнит, как к ним присоединяется Оскар Пиастри, потому что он повторяет слова Лэнса точь-в-точь, а она вновь задаёт вопрос о соблюдении этикета и, не встретив осуждения, продолжает мирно выдёргивать с заметно поредевшей метёлки тёмно-фиолетовые виноградинки, неконтролируемо подёргивая пальцами ног в такт приглушённой музыке. Оскар садится напротив Лэнса, сооружая из них треугольник – бермудский? Тишина устанавливается вполне терпимая, и никто из присутствующих не спешит её нарушить – ради неё тут и собрались. Странное соседство умножается надвое. Она думает о возвращении в Японию – погашение долга, встреча с мамой, которая, кажется, пока не подозревает о её участии в гонках Формулы-1. Кацуми надеется, что Харуто Минами не станет её искать. Что угодно, но не это. Кто угодно, но не он. Даже представить себе не может, чтобы они встретились ещё хоть раз. Никогда. Ей бы этого не хотелось. Мысли сворачивают туда, куда не нужно, так что Кацуми нарушает молчание, поворачиваясь на бок, чтобы видеть собеседников. — Оскар? Тот отрывает глаза от экрана. — Да? Лэнс тоже отвлекается от телефона, переводя на них взгляд. — Извини за тот случай на Сильверстоуне, — беззаботно произносит Кацуми, кладя под щёку ладонь. Оскар выглядит озадаченным, даже растерянным, будто усиленно пытается вспомнить, что же такого произошло на Сильверстоуне. Она тогда провернула с ним примерно то же самое, что и с Хаджаром. — Да ничего страшного? — интонация у него такая же рассеянная. — Мне показалось, что Исаак до сих пор несколько опечален случившимся, так что я подумала, вдруг ты тоже... Оскар слабо улыбается и качает головой: — Нет... Нет, порядок. — Исаак довольно эмоционален, — как бы невзначай отмечает Лэнс, многозначительно дёрнув бровью. — Тоже заметил, да? — Кацуми повторяет движение, и Стролл только хмыкает в ответ. Если присоединение Оскара к их скромной компании она помнит хорошо, то момент, когда вип-комната наполняется шумом, смазывается в смутную череду эффектных появлений – бедная дверь бьётся о стену бесконечное множество раз. Их уютное молчание нарушается сразу двумя – Ландо и Карлос заваливаются внутрь, и первый из праздной вредности наотрез отказывается проваливать. Она вопросительно смотрит на Оскара, и тот пожимает плечами, поясняя: — Он спрашивал, где я. — И ты поспешил поделиться с пьяным Ландо Норрисом своей геолокацией? — неверяще уточняет Минами, подбирая под себя ноги и садясь – Ландо и Карлос облюбовали её диван, фривольно раскинув на нём конечности и не обращая внимания на мирно лежащий где-то там пиджак. — Во-первых, я не пьян, — вытягивает указательный палец очевидно пьяный Ландо. — Во-вторых, что в этом страшного? — и искренне недоумевает, уперев в неё мутноватый взгляд. — О, мне действительно стоит начать вспоминать? — в шутку угрожает Кацуми. Она до сих пор не до конца осознаёт уже вчерашний разговор, так что единственным выходом ей кажется непринуждённость. В любом случае лучше натянутости, да? — Я бы послушал, — признаётся Карлос, протягивая её пиджак, она принимает, благодарно кивая. — Я тоже, — отзывается Лэнс, и раздаётся характерный для футляра наушников хлопок. — Ну, например? — вызывающе восклицает Норрис, гордо распрямляя плечи, будто его пьяное поведение реально не приносило им с Джорджем проблем. — Что такого страшного я мог натворить, когда был немного навеселе?! Давай, просвети нас! Господи, они шутят друг с другом. Господи-господи-господи. Она никогда не разделяла синтоистскую веру отца в повсеместных духов, что уж говорить о христианстве – но в последнее время обращение к Господу звучит в голове всё чаще. Нет, правда. Господи, они поговорили. Господи, они даже не подрались. Господи, теперь они обмениваются подколами. — Только не говори, что забыл ту весёлую июльскую ночь в Будве? — Ночь в Будве? — заинтересованно щурится Карлос, выглядывая из-за плеча Ландо. — Да. Мы втроём тусили на берегу Адриатического моря, веселились и всё такое. Мы с Джорджем пили вино, Ландо – фруктовое пиво, — Кацуми переводит взгляд со стремительно краснеющего Норриса на других слушателей. — Буквально пара банок, всё было замечательно. Ровно до тех пор... — Кацуми... — Пока мы не вернулись в апартаменты... — Кацуми, — настойчивее повторяет Ландо. — И кое-кто не заблевал мой диван, а потом завалился звёздочкой на кровать, не оставив места Джорджу, и уснул наикрепчайшим сном в жизни, — она возвращает глаза на Ландо, выразительно приподнимая брови. — Всего пара баночек фруктового пива, и мы с Джорджем были вынуждены сначала отдраивать диван, а потом спать на полу, потому что... — Кацуми, хватит, — жалостливо просит Норрис, прикладывая к румяным щекам ладони. — Необязательно позорить меня перед всеми... Со стороны Оскара летит смешок и уточняющий вопрос: — Пара банок? — Да. Самое интересное – мы поели прямо перед этим, так что оттирать было что. — Ландо, неужели твой иммунитет к алкоголю развит не с рождения? — сердечно интересуется Карлос, выглядя при этом так преувеличенно озабоченно, что становится смешно. — Карлос! — И это я ещё не вспоминаю про Мадейру... — Кацуми! — А что было в Мадейре? — встревает Лэнс. — О, интересная история... — Кацуми! — Ландо подаётся к ней, грозно сверкая глазами. — Кацуми, ещё слово, и я... — Мы остановились в Фуншале... — продолжает она, не разрывая зрительного контакта. Улыбка мягко растягивает её губы, подпаляя решительный настрой Норриса. Он предупредительно хмурится. — Расскажу о Мадейре в другой раз, — она решает сжалиться и подмигивает раздосадованному Карлосу. Ландо такой расклад сначала устраивает, а потом он, кажется, понимает весь объём её власти над его репутацией – если таковая, конечно, имеет место быть. — Нет, не рассказывай, — шепчет он, косясь в сторону парней. — Меня засмеют. Кацуми чуть отодвигается, сооружая подобие свободного пространства, за что шея тут же напоминает о себе, и шепчет в ответ: — Но общественность должна знать такую занимательную историю! — Карлос – максимум, — идёт на компромисс. — Я обещаю подумать... — Кацуми! Обмен шипением нарушается новым звучным столкновением ручки двери со стеной и ввалившимися внутрь Олли и Кими, замеревшими при виде повёрнутых к ним лиц. Ландо икает, пригласительно кивает на диваны, и с этой самой секунды комната начинает полниться новыми лицами с такой скоростью, будто в общий чат, о существовании которого Кацуми может лишь догадываться, было сброшено приглашение. С появлением Франко Колапинто исчезает дыня, Габриэль Бортолето несёт несусветный бред про какого-то «Сахура», Олли показывает ей «эдит» (она очень давно не слышала этого слова, и приходится напрячь все свои извилины, чтобы вспомнить) с её участием. От прежней тишины не остаётся и следа, на столе начинают появляться новые банки кока-колы, коктейли и бутылки с бокалами и стопками, разговоры сливаются в общий шум, разбавляемый взрывами коллективного смеха – когда Ландо, пьяный вусмерть, очень умело пародирует пламенную речь Джорджа о «беспричинной злости и пограничном насилии» Макса Ферстаппена, гиперболизируя британский акцент Джорджа, будто у самого не такой, за что получает от Расселла шутливый шлепок по коленке. В общем, когда ночь за окнами начинает рассеиваться, Кацуми успевает удивиться тому, что происходящее не приносит ей сильного дискомфорта, отметить, что Лэнс Стролл обычно больше слушает, чем говорит, что Макс Ферстаппен, присоединившийся к ним в самом конце, имеет привычку заводить за ухо несуществующую прядку волос и что смех Ландо всё такой же искренний. — Кацуми. О, и она успевает уснуть. Настойчивый мужской голос выдёргивает из полусна рывком. — Тише ты, — перехватывая полетевшую в его сторону руку, спокойно произносит Ансель, склонившийся над ней со стороны спинки дивана. Кацуми резко садится, в очередной раз беспокоя шею, и трёт глаза. Когда остатки сна наконец отступают, поднимает голову и сразу же натыкается на задумчивый взгляд, сидящего на другом диване, Ландо, который, несмотря на выпитый за ночь алкоголь, кажется по-настоящему сконцентрированным – на Анселе. Норрис щурится, и в этом прищуре столько откровенного подозрения, что на мгновение становится стыдно за обман. Хотя с чего бы она должна стыдиться? Да, возможно, что-то когда-то и имело место быть, но прошло шесть лет. — Ты напилась что ли? — предполагает Де Зордо, пока она продолжает залипать на Ландо, который после сказанного щурится ещё сильнее. — Нет... — и она осматривает комнату, больше никого не обнаруживая. Только она, Ландо и Ансель. Ну, и бардак на столе – пустые бокалы бликуют в бледных лучах рассветного солнца. — Ладно, — говорит Анс. Норрис упирает локоть в мягкий подлокотник, располагает подбородок на сжатом кулаке и чуть наклоняет голову, оформляя взгляд исподлобья. — Тогда пошли? Кацуми с давних пор может смотреть вечно только на три вещи: на море, на подиумы Себастьяна Феттеля и на Ландо, внутри которого происходит усиленный мыслительный процесс. Зрелище редкое и оттого довольно захватывающее. — Пошли, — соглашается она, ставя ноги на пол и разыскивая кроссовки. Пара ловких движений пальцами, чтобы натянуть их на пятки, и можно отправляться в отель. Когда она выпрямляется, взгляд Ландо уже нацеливается на неё. Такой сфокусированный, что хочется спрятаться. Кацуми вопросительно дёргает подбородком. — Что? — Так, вы типа встречаетесь? — тон неожиданно серьёзный. В заключённом с Анселем договоре есть пункт о том, что разглашать суть замысла можно только членам семьи, так что: — Да. Ландо опять переводит глаза за её спину – и господи, сколько же в них неприкрытого оценивания. Кацуми сжимает губы, пряча почему-то полезшую на лицо улыбку, наблюдая, как Норрис шуршит обивкой дивана, поднимаясь, и двигается к Анселю. Она встаёт следом, прихватывая сумку. Ландо останавливается напротив Де Зордо, не переставая всё это время внимательно его разглядывать. Ей становится интересно. Давно стало, если быть точнее. — Как зовут брата Кацуми? Она непроизвольно фыркает, сжимая руку на сгибе локтя Анселя. Кажется, они дураки, потому что только дураки не обсуждают что-то настолько базовое друг о друге, прежде чем прикидываться парой. — К чему вопрос? — она старается отвлечь, но Ландо мотает головой. — Такаши, — звучит сверху, у неё получается сохранить лицо. Норрис медленно кивает и также медленно протягивает ладонь. — Ландо Норрис, — в ожидании рукопожатия представляет он, будто его тут никто не знает и знать не может. Будто он не претендует на чемпионство, а Ансель – случайно приблудившийся прохожий, а не механик её болида. Де Зордо задумчиво рассматривает протянутую руку – секунда, вторая, третья – и наконец вкладывает свою. — Ансель Де Зордо. Кацуми чувствует себя лишней и растерянной. Что происходит? Ландо... Проверяет Анселя? Нет, они, конечно, договорились быть друзьями и всё такое, но не настолько же открыто и быстро? Ни один из них не спешит разжать руку, продолжая пялиться друг на друга – Кацуми становится неловко. — А где Крис? Ансель тут же отступает. — В машине, — и мягко дотрагивается до плеча, подталкивая на выход. — Ладно. Тогда до встречи? — до последнего смотрит на Норриса. — Ага, — отрешённо отзывается он. — Увидимся, — и первым шагает к выходу, оставляя их наедине. Дверь хлопает как-то чересчур сильно. — Крис позаботился? — вспоминая о Такаши, спрашивает Минами — Да, — Де Зордо подхватывает со спинки дивана её пиджак. — Странно. — И не говори. — Кто в такой ситуации удовлетворяется одним-единственным вопросом? — аккуратно забирает у неё сумку – сама деликатность. Хотя она скорее поверит, что он играет на опережение – чтобы кто-нибудь увидел его любезность, сфоткал, выложил в интернет, и общественность сделала бы вид, будто это не базовый минимум, а проявление сильнейшей любви. — То есть сам факт заданного вопроса тебя в ступор не вводит? — придерживает перед ним дверь, пропуская вперёд. — Ну, между вами же какая-то долгая история? «Долгая история»? Иначе и не скажешь. — Как Крис? Ансель косится на неё – какой грубый способ перевести тему – и ведётся: — Не поверишь, трезвее, чем обычно. Если то полуживое тело, распластавшееся на заднем ряду машины, напевающее под нос неразборчивый мотив и срывающееся на тихое хихиканье, подходит под описание «трезвее, чем обычно», то Кацуми страшно представить, как бывает «обычно».