Психологическая поддержка

В Формуле-1 слишком много хлопков по плечам. Хоть вешай на спину бумажку «Не трогать». Кацуми выпила обезболивающее – пережив послегоночное интервью, дорогу до отеля и чёртову сотню проклятых хлопков по плечам. Она могла бы обратиться к Алве ещё в моторхоуме, но решила, что, раз уж впереди перерыв, грузить кого-то её болезненными ощущениями в области шеи будет лишним. Она ведь возвращается в Японию – с первыми деньгами – и как только вернёт долги, направится с мамой в больницу – мама обследовалась в последний раз слишком давно, чтобы Кацуми была уверена в её здоровье. Там и она подлечит шею. Боль не гаснет, но потихоньку ослабевает. Минами лежит на огромной кровати, распластавшись звёздочкой, бездумно пялясь в потолок, поверх которого мягкой пыльцой ложится оранжевый свет закатного солнца, мыслями стараясь отвлечься от ощущений в теле и зудящих лёгких – курить хочется оголтело, но воспоминания об отдышке ещё слишком свежи. Основание шеи словно очаг, пускающий волны жгучей боли вдоль позвоночника. Маленькая подушка под головой, как Кацуми кажется, должна облегчить недомогание, но пока с задачей не справляется, так что она старается заполнить голову мыслями. Итак, деньги. Крис – с его длинным носом и очень хорошо слышущими ушами – доносит до неё всё, что разнюхивает сам. Её базовая зарплата, указанная в контракте на четырнадцать этапов нынешнего сезона: шестьсот тысяч долларов. Договор заключён на шесть месяцев, так что зарплата, очевидно, будет выплачиваться каждый месяц – по сто тысяч. Двести уже в её пользовании. С пояснениями от всеведущего Криса Джонсона: базовая зарплата Оливера Бермана, как новичка, составляет миллион долларов, хоть он и ушёл в резерв – в начале года его контракт этого не предполагал, так что выплачиваться зарплата будет, как было установлено изначально. И зарплата самой Кацуми считалась по этому же окладу – миллион делился на общее количество этапов, двадцать четыре, и умнажался на количество этапов, в которых она гарантированно примет участие, четырнадцать. Вышло пятьсот восемьдесят три тысячи долларов, ради удобства число округлили. Для Кацуми концепция получения за участие денег далека – в Формуле-2, GP3 и японских сериях платят за участие сами гонщики, так что она во всём доверяет Мистеру Бухгалтеру Крису Джонсону. Итак: бонусы. Базовая зарплата может вырасти в разы за счёт коэффициентов: обычно бонусы капают за победы, попадания на подиум, поулы или высокую позицию в личном зачёте. Ничего из этого ей не светит, но, как известно Крису, Эстебан получил свой бонус за очко в Великобритании, так что ей есть к чему стремиться. И ещё. Личные спонсоры. Часто это самая жирная часть дохода для звёзд мирового уровня. До этого титула ей как до вышеупомянутой звезды, но постараться привлечь хоть парочку компаний лишним не будет. Крис говорил, что предложения о сотрудничестве уже поступали, но все были неоднозначными и мутными, так что он отказывался. Долговая сумма в подпольной финансовой конторе, которую с неё тряс тот ублюдок в комбини, на момент рейса из Токио составляла пятнадцать миллионов иен. Округляя, это сто тысяч долларов – одна её зарплата. Сумма кажется более, чем подъёмной, и это удивительно контрастирует с тем чувством абсолютной безнадёги, тяготившей её эти годы. Изначально долг составлял четыре миллиона иен – и из этих четырёх за пять лет его существования она выплатила чуть больше трёх. Несанкционированные гонки, проходящие во всех уголках Японии, три работы одновременно, отказ себе во всём – она старалась делать всё, чтобы погасить долг и он перестал висеть над ней грозовой тучей, от которой не знаешь, чего ждать – ублюдок всегда появлялся неожиданно, вёл себя непредсказуемо, реакции на одни и те же вещи изо дня в день были совершенно разными и непрогнозируемыми. Неизвестность, как известно, пугает. Страх не обходил стороной и Кацуми. Ублюдок давал понять, что знает. Всё. Адреса. Пути от всех мест работы до дома. Точное время, когда она выходила на улицу. Точное время, когда возвращалась домой. Прошлое. Её отца. Болевые точки. Он чувствовал власть над ней – её ошибка. Она позволила этому случиться. Если бы она была более неуступчивой, то, возможно, всё было бы несколько иначе. Четыре миллиона бы не выросли до пятнадцати – ублюдок наращивал проценты в зависимости от её поведения и собственного настроения. И она старалась угождать в надежде, что это поможет. Никогда не помогало. Она могла молча терпеть нападки – сегодня это ему нравится, и он оставляет сумму прежней, завтра это его бесит, и он накидывает процентов. За полтора месяца сильно вырасти долг не может, но опять же – как ублюдок отреагировал на её исчезновение, она даже представлять не хочет. Как отреагирует на её возвращение? Например, накинет сверху ещё десять миллионов иен? Сломает ещё один палец? Вновь зазовёт в местный клуб под предлогом, что скосит пару сотен тысяч, и накачает наркотой? Скоро Кацуми узнает. Если обойдётся десятью миллионами сверху, она просто заплатит – вывалит ему эти сто шестьдесят тысяч долларов, чтобы он наконец отстал. Если он опять что-то выкинет, она пойдёт в правоохранительные органы – у неё появился статус, её послушают, а не отмахнутся, как поступали раньше. В кромешной тишине номера вдруг раздаётся короткая вибрация. Она не глядя тянется за телефоном, лежащим совсем рядом с правой ладонью. Экран привычно колется трещинами. Когда-то её одиннадцатый айфон был новеньким и блестящим – она купила его сразу же, как вышел, и её XS Max даже не успел состариться. Сейчас он выглядит довольно печально. Кацуми не двигается, занося телефон прямо над головой, и подставляет лицо, чтобы он разблокировался, тычет на иконку сообщений и заходит в диалог с Ландо. «Так, где мы встречаемся?» «Думаю, в отеле будет безопаснее всего».

«Согласна».

«Тогда у кого?» «Джордж написал, что точно не у него». «Наверняка, как обычно, перед тусовками бардак развёл». «У меня тоже не вариант». «Маги в сборах».

«Выбор без выбора?».

«Какой номер?»

«408».

«Жди!» Кацуми с горем пополам садится, стараясь держать спину и шею ровными – наверное, со стороны была похожа на восстающего ото сна вампира. Взгляд утыкается в высокие окна – небо до сих пор оранжевое и такое яркое, словно дневных туч и проливного дождя никогда не было. Ручка балкона манит – выйди и закури, но Минами тщательно воссоздаёт в голове воспоминания о горящих – в буквальном смысле – лёгких во время гонки. Жгло яро и неумолимо. Хотя боль в шее, конечно, затмевала. Обезболивающее наконец начинает действовать вкупе с покоем и горизонтальным положением – остаётся только тупая, ноющая боль. Хотя повернуть голову Кацуми сейчас не осмелилась бы. Созерцание неба умиротворяет. Облака ползут медленно, солнечный свет отражается от них, пронзает насквозь и дотягивается до её номера, вливаясь внутрь животворящими тенями. Крыши невысоких зданий вокруг отеля покрываются лёгкими отблесками, создавая впечатление, будто на них тонкий слой лавы, даже с высоты четырёх этажей. Город превращается в яркое, пятнистое нечто – и в нём так много лета, что это неконтролируемо возвращает в прошлое. Сейчас состоится разговор, который никогда не должен был состояться, который никогда не мог состояться. Кацуми и Ландо с Джорджем разошлись в разные стороны, чуть ли не на разные полюса Земли, и единственное место, в котором их встреча представлялась ей возможной, – это сон. Мучительный, разрывающий на части сон, от которого она проснулась бы с режущей болью в груди и головой, полной непонимания, сожалений и откровенной обиды. И просыпалась. Не единожды. Даже не трижды. Десятки раз. И что она чувствует сейчас? Предвкушение? Может быть, страх? Или чувство вины? Точно не последнее. Она не виновата в том, что они решили исчезнуть из её жизни в самый трудный и переломный момент. Тогда, может, злость? Но и её нет. Шесть лет затушили её, сделали незначительной. Время её сгладило, обточило со всех сторон так, что она перестала беспокоить. Та самая обида? Что-то такое есть, но на них ли она направлена? Не на отца ли? Сложно. Даже если она обижается на них, то и это чувство такое же неважное и совершенно не ослепляющее. Время сделало Кацуми равнодушной, научило, что обида и прочие неприятные эмоции бессмысленны. Она давно смирилась. Приняла факт отсутствия Ландо и Джорджа, как должное. Как последствие её провала – одно из многих. Как закономерное истечение обстоятельств. Так что, наверное, она в смятении? По крайней мере звучит логично. Но чувствует ли она это смятение? Да, пожалуй, немного. Кацуми обращается к себе внутрь, старается заглянуть глубоко, чтобы понять. Понять, что внутри почти ничего, что там безветренный штиль – гудящая пустота. Они вот-вот заявятся на порог, а внутри только толика замешательства и растерянности. Никаких сильных эмоций. Ничего, что по своей интенсивности хоть сколько-нибудь напоминало тот оголтелый, проникающий абсолютно во все уголки её тела азарт, который наполнял её часами ранее. Она вздыхает, стараясь не паниковать. Разве это нормально? Разве она не становится зависимой от адреналина? Разве могут обычные, бытовые эмоции тухнуть на фоне яркого гоночного возбуждения? Стук раздаётся резко, но вполне ожидаемо. Кацуми быстро вспоминает: держаться спокойно, расслабленно, не зажиматься, не теребить волосы, не бегать глазами, не закусывать губы. Её обычные правила поведения. Дверь открывает с характерным щелчком, а улыбка – доброжелательная, нацеленная на то, чтобы обмануть – мягко, едва заметно и неконтролируемо приподнимает уголки её губ. Ландо напротив кажется совершенно взвинченным. Носок его кроссовка мелко постукивает по полу, плечи напряженны, взгляд мечется из стороны в сторону. Она чуть двигается с проёма, как бы приглашая пройти. И он, спешно кивнув, просачивается вглубь его номера, на ходу стягивая кроссовки – носками с пяток. — А где Джордж? — она осторожно, чтобы не тревожить шею, выглядывает из номера и, не найдя ни одного Джорджа Расселла в пределах коридора, закрывает дверь. Отодвинув ногой брошенные посреди прихожей кроссовки в сторону, проходит внутрь, складывает руки на пояснице и прислоняется к стене, за которой находится ванная комната, разглядывая Ландо. — Не знаю. Наверное, марафет наводит. Ну, я ему написал, так что скоро должен явиться. Норрис выглядит так, будто оказался на вражеской территории: прохаживается сначала до балкона, потом до стола, берёт в руки отельный буклетик, – что-то об услугах, меню и прочем, – вертит в руках, кладёт на место, смотрит на неё, переводит взгляд на окна, прячет свой телефон в заднем кармане джинсов, и тот тут же вибрирует, так что ему приходится его достать. — Он идёт. Голос. У него такой ужасно взрослый голос, что из памяти совершенно выветривается тот девятнадцатилетний пацан, у которого голос начал ломаться непозволительно для мальчишеского коллектива поздно. Кацуми кивает, не переставая тянуть губы в полуулыбке. Она не смогла бы её убрать, даже если бы захотела. Она стала рефлексом, ответом организма на малейшее шевеление эмоций внутри – даже банального смятения. Ландо упирается в неё глазами – серьёзными, внимательными. Взгляд медленно ползёт от лица ниже, задевая ворот узкой чёрной футболки, которую она носит в качестве домашней, вдоль широких спортивных штанов с резинкой на щиколотках, почти щекочит голые пальцы ног и возвращается к глазам. Взор до того пристальный, что хочется съёжиться. Его серо-голубые глаза отливают в закатном солнце, отражающемся от стен, зеленоватым. Они всегда горели по-разному в зависимости от освещения. Деликатный стук мало похож на спешный ландовский. Минами не отводит взгляд до последнего, а когда отворачивается, чувствует его собственный затылком. — Привет, — выдыхает Джордж, стоит Кацуми открыть дверь и остолбенело наткнуться на него, одетого с иголочки – золотой, дорогущей иголочки, с которой одеваются люди с очень хорошим вкусом и толстыми кошельками. — Привет. Расселл заходит, аккуратно снимает туфли и ставит их рядом с перевёрнутыми подошвой вверх кроссовками Ландо. — Джордж, ты ради нас так расстарался? Прости, мы не думали, что ты так подготовишься, иначе тоже принарядились бы... — Я собираюсь на вечер, — не ведётся на очевидную попытку Ландо рассеять неловкость. — Вечер начинается в одиннадцать, — язвит Норрис в ответ и, включив телефон, показывает экран. — Ещё девяти нет, а ты уже в пиджачке. — Мне надо раньше в Будапешт, — отмахивается от него, как от назойливой мухи, и стягивает с плеч пиджак, вешая на спинку кресла на колёсиках. Тогда в номере встаёт густое молчание. Джордж садится в это самое кресло на колёсиках, Ландо – на край кровати, Кацуми остаётся на прежнем месте у стены. Неловкость и тупая расстерянность нависают над ними шестью годами вдали друг от друга, шестью сезонами в Формуле-1 и одним конкретным этапом. — Эм, ладно, думаю, стоит начать мне. Иначе мы не начнём никогда, — резонно замечает Джордж, закидывая ногу на ногу, один локоть вальяжно располагая вдоль подлокотника, другой – на бедре, обёрнутом в брюки тёмно-коричневого цвета. — Итак. В Бельгии, в одном из интервью ты сказала, что наши пути разошлись. Что ты имела в виду? Первый порыв – обвинить в ответ. Вместо этого: — Я хотела сгладить углы и не выставлять вас в плохом свете. По доброй памяти, — расслабленная улыбочка не даёт трещины. — Но как бы ты выставила нас в плохом свете, если бы рассказала правду? Случилось бы обратное, разве нет? — продолжает Джордж. Ландо ёрзает. — Правду? — Да-да, Кацуми, правду. Почему ты не рассказала, как игнорировала все наши звонки, сообщения, попытки связаться? Как испарилась со всех радаров, будто мы и не были никогда знакомы? А потом, спустя шесть лет, шесть блядских лет, возвращаешься и пытаешься выставить себя в лучшем свете? — вклинивается Норрис – нетерпеливо, обвинительно, наотмашь. Как обычно – язык опережает мысли, тело говорит само за себя. Чувства бьют через край и выливаются скорее, чем он успеет подумать. — Что? Я исчезла? Когда? Когда конкретно? Когда писала, что нуждаюсь в вас или что мне пиздецки обидно? Или где-то между? — любезная полуулыбка лишь крепче вцепляется в лицо, тон становится обманчиво спокойным и ровным, отдаёт холодом. И внутри шевелится, переворачивается с боку на бок похороненное месиво из обиды, непонимания и слепой злости. Нежданные эмоции бьют под дых. Ландо напротив теряется – так искренне, что это ебаное, абсолютно отвратительное месиво лишь набирает обороты. Вся её деланная маска – эта тщательно выстроенная самооборона из полуулыбок, расслабленных плеч и безмятежного тона – вот-вот начнёт трещать по швам. — Чего?! Ты о чём? — Я о том, что вы были теми, кто испарился, — произносит, и месиво сжимает когтистую лапу в кулак и ударяет прямо куда-то в грудь, выбивая воздух. И Ландо приходит в ещё большее замешательство – вопросительно кривит брови, расстерянно озирается на Джорджа, уткнувшегося в телефон. Тот вдруг поднимается и идёт к ней. Медленно, но уверенно. Шаг, второй, третий, и у неё в руках оказывается его телефон с открытой перепиской. Сообщения, датированные декабрём 2019-го года:

«Кацуми, я не знаю, почему ты не отвечаешь, но ответь».

«Ты же знаешь, что мы не можем найти себе место?»

«Мы переживаем».

«Ответь».

«Это по крайней мере некрасиво».

«Ты ведь должна была хоть раз слышать, что такое правила приличия? Хотя бы раз?»

«Ответь».

«Пожалуйста».

Их целые сотни. Второе декабря, третье, четвёртое – и так каждый день. Она нетерпеливо листает ниже, спешнее, теряясь и не понимая, пролистывая сообщения, словно обжигаясь. Как? Январь, февраль 2020-го года:

«Боже, Кацуми, ты должна ответить»

«Ты НЕ МОЖЕШЬ бросить нас вот так».

«Я понятия не имею, что я сделал не так, но мне жаль, окей?»

«Блять, ответь».

«Просто напиши, что жива».

«Я вижу, что ты просматриваешь сообщения».

«Так сложно ответить?»

И сообщения действительно висят просмотренными. И пазлы – кривые, уродливые – неожиданно начинают складываться в безобразную, отталкивающую картинку. Кацуми читает отрывками, вычленяя основное, пропуская короткое «Ответь», наспамленное тысячами. Это до сих пор каждый день. Март, апрель 2020-го года:

«Короче, ладно я. Плевать на меня. ЕМУ ответь».

«Он не в себе уже четвёртый месяц».

«Это мешает ему соревноваться».

«Мешает ему жить».

«Слово».

«Всего слово».

«Ладно, три».

«Я в порядке».

«Это ж мелочи, да?»

«Три слова».

«Чего тебе стоит их написать?»

«Три секунды».

«Потрать на него ХОТЯ БЫ их».

«Я переживу, он – нет».

27 мая 2020-го года:

«Ты стерва, Кацуми».

«Последняя сука».

«Он...»

«Блять».

И после этих четырёх сообщений остальные перестали доходить. Кацуми поднимает на него глаза – стеклянные, но не от слёз, а от осознания. Внезапного и такого прозрачного, что в горле встаёт ком – и опять не слёзы. Тошнота. Её тошнит от собственной тупости. От собственной слепой доверчивости, которой нельзя было допускать. Так это её вина? То есть и это тоже – её вина? — Блять, — вырывается скорее, чем она успеет подумать. — Блять, — рука летит к переносице и сжимает сильно, чтобы боль отрезвила, помогла собраться, прийти в себя, обернуться в привычный кокон видимой любезности, под которым прячется безразличие. Шея гнётся – и боль простреливает в затылок. — Я... Я, кажется, понимаю. — Да ты что?! Неужели? — бросает Ландо из-за спины Джорджа, продолжая плескаться едким раздражением. Она упирается глазами в третью снизу пуговицу на рубашке Расселла и сглатывает, стараясь толкнуть комок обратно. — Ландо, — осаждает самый старший и, очевидно, самый здравомыслящий из присутствующих. Кацуми вскидывает голову, даже не кривясь от рези, пронзившей шею. Эту ебаную шею, последствие главного провала в её жизни. — Почему ты извинился? — неверяще, полушёпотом спрашивает она, и руки обнимают собственную талию быстрее, чем мозг успевает сообразить, что это выдаст её состояние. Джордж смотрит долго, задумчиво. А потом поджимает губы и произносит: — Я счёл это самым лёгким выходом из ситуации. Мне не хотелось разборок и драмы. Мы могли бы просто начать сначала. — Что за бред, Джордж? — громче, но до сих пор не во весь голос. — Из всего этого... — кивает на телефон, — Да я бы никогда не простила. Я... Блять. Блять-блять-блять... — ладони подлетают к лицу и прячат. Не слёзы, нет, разочарование. Она... Как она, блять, вообще могла тогда довериться ему? Как она могла допустить это? Как она могла вести себя настолько неосмотрительно? Как она могла быть такой дурой? И когда отрывает ладони от лица, рядом уже стоит Ландо – она даже не слышала, как он подошёл. Она вглядывается в его глаза – покрасневшие, но сухие, – в жёстко сведённые брови, и чувство вины – такое интенсивное, что и не снилось – поднимает ком в горле выше, бьёт по лицу звонкой оплеухой. — Вы... — сглатывает, стараясь прогнать это ощущение. Мерзкое, липкое, совершенно выворачивающее. — Что вы знаете о моём отце? На лицах напротив отпечатывается непонимание. — Он, судя по твоим последним интервью, был не самым хорошим человеком, — глухо отзывается Джордж. Ей вдруг перестаёт хватать воздуха, Ландо и Джордж стоят довольно близко и нависают над ней, словно скалы – над морем. Она рывком протискивается между ними и идёт к кровати, встряхивая кистями, стараясь прогнать предательскую дрожь, завладевшую не только пальцами, но и нутром. Словно кто-то задел струну, и она затрепыхалась – медленно, неугасающе. Шаги отдаются гулко, набатом стучат в ушах, примешиваясь к сердцебиению. — После Абу-Даби... — и её голос ломается – всего на секунду поддаётся высокой волне эмоций глубоко внутри. Она останавливается у подножия кровати и заставляет себя сделать вздох – лишь бы от непривычки не подавиться чувствами, которые спали последние годы, которые она упорно усыпляла. — В общем... — ещё один судорожный вдох, и Кацуми неуклюже приземляется на кровать, садясь лицом к стоящим у стены парням. Колени начинают бесконтрольно подпрыгивать, и она теряет остатки самообладания так быстро, как малейшая тень улыбки сползает с губ. — Тот несчастный случай закончился для меня удивительно удачно. Мне говорили, что после таких столкновений не выживают. А если и выживают, то навсегда остаются прикованными к постели. Мне повезло. Ландо двигается ближе, и Джордж следует за ним. Первый садится рядом на расстоянии вытянутой руки, второй – в кресло. Она не смотрит на них в страхе наткнуться на жалость. Она не хочет выглядеть жалкой в их глазах. В чьих угодно, но не в их. Они всегда смотрели на неё, как на равную. На достойную. Сочувствие её бы убило. — Стокновений на такой скорости раньше не случалось, — Кацуми пялится в пол, спина болезненно сутулится, служа живым напоминанием. — Как мне рассказывали врачи, при таких резких и сильных ударах происходят разрывы сердца, аорты, перелом таза и ещё с десяток травм, приводящих к мгновенному летальному исходу. А для меня всё закончилось куда более обнадёживающе... — сипло продолжает она, переплетая пальцы и сжимая их в замок, пряча между бедёр, потряхивающихся из-за мелко подрагивающих вверх-вниз коленок. — Короче, одной из травм была черепно-мозговая, и она привела к корковой слепоте. Пальцы дрожат даже так. Стыдно. Со стороны не звучит даже дыхания, словно они боятся спугнуть откровенность. Она молчит, пытаясь сложить слова в наиболее доходчивые предложения, опасаясь, как бы они не вылезли наружу взрывом обвинений и невысказанной обиды, такой яростной, что трепещет желудок. Адресованной тому, кого в этом номере нет. — Она обратима, но в моём случае врачи предсказывали, что я останусь слепой до конца жизни. Вот. Я, как вы можете догадаться, не могла просматривать сообщения самостоятельно. Месиво внутри наполняет организм, выталкивает органы, здравый смысл, за который она хватается в надежде не потерять лицо окончательно. Внутренности обжигает и холодит одновременно, словно бросает в озноб. — Я... Тошнота подступает ещё выше, но Кацуми упрямо её игнорирует. — Он не подпускал ко мне никого, кроме врачей. Брови нахмуриваются невольно, в носу начинает жечь, и это жжение навязывает мысль о собственной слабости, недопустимой, наказуемой слабости, за проявление которой раньше всегда следовали едкие комментарии и болезненные, припекающие пощёчины. Ощущения сбиваются в снежный ком, прихватывающий обломки болида и грозящий закатать и саму Кацуми. — У меня не было выбора. Я сказала ему пароль и попросила... Идиотка. — Попросила читать и передавать ваши сообщения. Она разжимает ладони и, уперев локти в колени, трёт глаза, сгибаясь – боль в голове-шее-спине опять нарастает. Слёз нет – давно не было. Даже удивления нет – только тихая, сгущающаяся ненависть, отдающая прошлым. Он не мог стать нормальным за месяц. Как она могла в это поверить? — Он уверял, что вы ничего не пишите, что... Блять... Как я могла ему довериться? Закусывает губу – сожаление и обида, которые, казалось, давно были за ненадобностью оставлены в прошлом, давно стёрлись в крошку, напоминают о себе горечью на корне языка, усиливают желание закурить стократно. — Он так резко изменился. Сказал, что, как только вы придёте, сразу же попросит, чтобы вас пустили. Что будет поддерживать нашу связь. А я... — бубнит в никуда. Кацуми осмеливается взглянуть. Ландо попадается на глаза первым, и на его лице застыло такое серьёзное выражение, что она считывает в этом злость. Он не смотрит на неё – тоже куда-то мимо пола. Он сжимает ладони, желваки дёргаются под скулами. Кажется, раздражение вот-вот достигнет пика, поэтому она спешит спрятать взгляд. Ей не нравится мужская злость. Ей никакая злость не нравится. — Он говорил, что вы не давали о себе знать, и настоял на том, чтобы сменить номер. Он навязывал ненависть к вам, и я так легко поддалась. Поэтому я не писала, — выдох теряется в коже кистей, когда она вновь утыкается в дрожащие ладони лицом. — Зрение вернулось только через полгода. Я идиотка. Я так виновата. Я должна была понять. Блять... — Господи, — ошеломления в голосе Джорджа при желании можно коснуться. — Нет, Кацуми. Нет-нет-нет. Шуршит ткань брюк, и его лицо неожиданно оказывается в поле зрения между пальцев – он присаживается перед ней на корточки, не нарушая личных границ, но находясь близко. — Ты не виновата. Большие голубые глаза настойчиво пытаются пересечься взглядом, но ей бы не хотелось. Не хочется увидеть в его глазах жалость. Не хочется, чтобы он видел её, потому что она понятия не имеет, что в них плещется. — Он был твоим отцом, а ты была в ужасно уязвлённом состоянии, — искренне говорит Расселл. — И ты правильно сказала. У тебя не было выбора, — слова всё-таки вынуждают бросить на него мимолётный взор. В его глазах нет жалости. По крайней мере, он этого не показывает. — Спасибо, — надсадно произносит Кацуми. И она правда благодарна. Что нет обвинений, нет подтверждения её вины. Что они не просят её извинений, хоть они и так рвутся наружу. — Мне жаль. Мне правда жаль, — поворачивается к Ландо, и он смотрит на неё так прямо, так открыто и внимательно. Так обеспокоенно. Он не шевелится, не говорит – но в его молчании так много, что этого и не требуется. Глаза говорят за него. Всегда говорили. — Это было несчастным стечением обстоятельств, — резюмирует Джордж. — Из нас троих никто не виноват. — Виноват только он, — цедит Ландо, кажется, разделяя её эмоции по отношению к отцу. — Он... Дерьмо... Я понятия не имел, — признаётся он, и вся была серьёзность слетает с лица, обнажая его искренние чувства. Он выглядит до ужаса опечаленным. Таким тоскливым, что ей думается, лучше бы он злился. Его глаза полны эмоций, плечи опускаются, руки лежат на коленях безвольными плетьми. — Он хорошо притворялся. Всегда, — оправдывается она. — И что сейчас? — спрашивает Джордж, продолжающий сидеть напротив. — Как только врачи сказали, что моё тело не сможет вернуться в тренировки и перегрузки в ближайшее время, он ушёл. Да и будущего в автоспорте у меня не было, так что я не видела Харуто Минами пять с половиной лет, — Кацуми чувствует, как буря начинает успокаиваться, как внутри начинает остывать, как пожар оборачивается в тлеющие угольки и возвращается способность натягивать на лицо улыбки, как колени перестают ходить ходуном и тремор рук спадает до едва ощутимых подрагиваний. Понимание, конкретно их понимание утешает. Порой нужно немногое, да? Чтобы выслушали, чтобы поверили, чтобы поняли. — Кацуми, я всё понял. И принял решение, — твёрдо произносит Ландо, стараясь – она видит эти тщетные попытки – вернуть обычную непринуждённость. Норрис пытается обнадёживающе улыбнуться, но получается кривовато – на короткий миг показывается щербинка. — Мы начинаем с чистого листа, но пропускаем этап знакомства и притирки. Возражений нет? Он бросает взгляд на Джорджа и, не дожидаясь ответа, выносит вердикт: — Возражений нет. — Так точно, генерал Норрис, — шутливо отзывается Расселл, и настроение в номере словно совершает оборот в сто восемьдесят градусов. Даже воздух перестаёт быть густым и забивающимся в ноздри патокой. — Я рад, что мы всё прояснили. — Я тоже, — кивает Кацуми, возвращая контроль над телом и лицом. Джордж ярко улыбается и поднимается, упираясь руками в колени. Она встаёт рефлекторно, Ландо следом. Они замирают тремя башенками посреди её номера – почти по возрастающей. Минами смотрит то на Джорджа, то на Ландо, испытывая даже больше того, что испытала после аварии Окона. Эмоции и тогда всполохнулись всеобъемлющим, пожирающим штормом и осели белыми кудрявыми барашками на волнах морской глади. Штиль вернулся, погрузив её в обыденную, привычную внутреннюю тишину. Гулкую, отдающую едва ощутимыми привкусами чувств, разгоняемую только гоночным адреналином. И сейчас пустота возвращалась также необратимо и без возможности нарушить этот цикл – с маленьким отклонением в виде горького осадка, подрагивающих пальцев и затихающей тошноты. Норрис протягивает ладонь, протяжно глядя в глаза, улыбка – деланно лёгкая, почти небрежная – вновь растягивает губы. Кацуми вкладывает свою – медленно, сомневаясь. Ландо сжимает мягко и просто держит их руки сцепленными – пять секунд, десять, пятнадцать. Становится неловко перед Джорджем. А потом он сжимает губы, словно принимая какое-то важное решение, и шагает. Всего один шаг – расстояние сокращается мгновенно, воздух между ними лопается излишней осторожностью, почти благоговейным трепетом, и Ландо обвивает руками её талию. Надёжно, почти до боли в рёбрах крепко. Её обдаёт цитрусовым парфюмом, обволакивает теплом горячего тела. Она не понимает – он прижимается или прижимает. Но он так близко, так совершенно рядом. Увесистая ладонь перемещается осторожно, – по пояснице, вдоль позвоночника, задевая рёбра, докасаясь до лопаток, – а сам он едва дышит. Она упирается лбом куда-то в чётко ощутимые ключицы, заторможенно кладёт руки на спину и прислушивается. Его сердце отстукивает ускоренный ритм, барабаня в грудную клетку. Её, пожалуй, делает примерно то же. Шесть лет. Шесть. Лет. Потрачены в никуда из-за абсурдной жестокости Харуто Минами. Кацуми прикрывает веки всего на миг, чтобы обрести силы отстраниться, но прежде чем они находятся, на голову ложится рука, и сбоку прибавляется тепла. Джордж. Теребит по волосам аккуратно, даже спокойно – почти гипнотизирует. Расслабленный вздох срывается с губ и впитывается в футболку Ландо. Она ощущает плечом тело Джорджа и продевает одну руку между ними, чтобы зацепить и его в их странное, нереальное объятие. — Ладно, дети мои, — звучит расселловский голос откуда-то сверху. — Я бы постоял так подольше, но Будапешт не ждёт. И одномоментно вокруг становится пусто – холодно. Она не успевает моргнуть, как Ландо уже оказывается в прихожей, пальцами натягивая кроссовки, а Джордж его поторапливает. До сих пор немного замороженная, она не сразу понимает, что стук в дверь – это стук в дверь, а не отголоски сердцебиения. — Кто там? — шипит Джордж, оглядываясь на неё, будто они в этом номере кого-то убили, и их вот-вот должны повязать. — Эм... — ноги шагают к двери, чтобы приоткрыть до узкой щели. Обрубленное этой щелью лицо Криса вопросительно кривится. Кацуми захлопывает дверь и оборачивается к парням. — Это Крис. Ландо усиленно пытается что-то поправить, не поднимая глаз, а Джордж демонстрирует облегчение и наконец запрыгивает в свои блестящие туфли. — Увидимся, — бросает Расселл напоследок, дёргая ручку и натыкаясь на сконфуженного Криса и по обыкновению спокойного Анселя. — Добрый вечер, — вежливо здоровается с ними, пока Ландо будто под шумок протискивается за ним, не прощаясь и не здороваясь. — Оу, привет, — отзывается Кристофер, приветливо улыбаясь и, пропустив гонщиков, они спешат затечь в номер, заполняя успевшую образоваться пустоту своим присутствием и суматошными сборами на тусовку. *** Джордж задумчиво пялится в зеркало лифта, перебирая слова Кацуми в голове. Это ужасно. С оглядкой на её интервью, в которых затрагивался её отец, – не просто ужасно, а даже жутко и крайне отвратительно. И Джордж принялся вспоминать. И не вспомнил ничего, что в то время могло бы показаться странным в отцовском отношении Харуто Минами. Она сказала, что он всегда хорошо притворялся. Это такой пиздец. Глаза случайно задевают прислонившегося к стенке Ландо, который до сих пор упорно теребил и отряхивал край футболки, пытаясь то ли её поправить, то ли помять, не поднимая головы. — Нормально всё с твоей футболкой, — мягко произносит Расселл и встаёт напротив, прислоняясь к противоположной стенке. Кудрявая копна трясётся в отрицании. А потом узкое пространство пронзает надсадный всхлип, рука Ландо взлетает к лицу, а сам он молниеносно отворачивается к стене и упирается в неё лбом. Джордж шагает ближе, виском прижимаясь к металлу лифта, вглядываясь в полуспрятанное от него лицо. Норрис утирает глаза с таким яростным остервенением, что кажется, вот-вот вдавит их в черепную коробку. — Блять, — хрипло вываливается из его горла. — Сука, — продолжают сыпаться проклятия. — Этот... — плечи крупно вздрагивают. — Этот ублюдок... Я догадывался. Я, блять, догадывался. Челюсть Норриса сжимается с такой силой, что Джордж переживает за сохранность зубов. Жевательная мышца прыгает под кожей резво, когда он начинает сбивчиво цедить, стараясь не захлёбываться в судорожных вздохах: — Ты помнишь летний перерыв 2019-го? Мы поехали сначала в Дубровник, потому что там снимали «Игру Престолов» и нам с Кацуми приспичило там побывать, а потом полетели в Модейру, хотя хотели на Кипр, потому что там активная ночная жизнь и ты отказался возиться с пьяными нами. Оба курорта предлагали тучу пляжей, и мы проводили в воде часы. И когда Кацуми по обыкновению обернулась в свой купальник, её запястья и плечи были покрыты россыпями синяков. Она сказала, что у неё просто повышенная ломкость сосудов, и тема вроде бы была исчерпана, но потом я загуглил и понял, что сосуды не могут лопаться только в определённых местах, что они лопаются везде, а не как у неё. Блять... — выдыхает Ландо, шмыгая носом. — Я подумал, что её кто-то постоянно хватал и таскал за собой. Подумал на идиотов в паддоке, мысль, что это мог бы быть её отец меня даже не посетила, — и резко отнимает он стенки голову, встречаясь глазами. Красными, поддёрнутыми влагой глазами. Ландо вытирает щёки, будто если кто-то увидит, то тут же его засмеёт. Ландо выглядит разбито. — Я начинаю вспоминать, — признаётся Джордж, и дымка начинает рассеиваться, все те немногие неоднозначные моменты обретают смысл. — Ты помнишь, как Кацуми вытолкала нас на балкон в Сочи в 2019-м? Когда её отец зашёл в номер, и они на сильно повышенных тонах принялись ругаться на японском? Ты помнишь тот шлепок? Или это мой взбудораженный мозг дорисовывает? — Оу, — взгляд Норриса замирает. — Да. Да, я помню, — плечи напрягаются, сам он весь как-то надувается, слова едва пробиваются сквозь стиснутые зубы, когда он тихо продолжает. — Она сказала, что такого раньше не случалось, что он просто переживает. А сама стояла с красной щекой и улыбалась, пытаясь спрятать мокрые глаза. Как я мог этого не понять? — и будто в наказание себе впечатывается виском в стенку. — Я тоже этого не понял, — отвечает Джордж, просовывая между холодным металлом и головой Ландо руку, не допуская второго удара. — Но уже поздно. Мы ничего не сделаем, так что лучше просто жить дальше. Если Кацуми захочет поднять эту тему, – что-то мне подсказывает, что она не захочет, – мы поговорим. Если нет – мы знаем, что он больше не отравляет ей жизнь, и этого достаточно. Норрис проникновенно смотрит в голубые глаза, и Расселлу хочется найти ебаного Харуто Минами, чтобы... Чтобы что? Ничего. Он ничего не может. — Мы наконец поговорили, Ландо. Мы можем постараться вновь стать друзьями и оставить прошлое в прошлом. — Да, — медленно кивает он. — Да, ты прав, — проводит ладонью по лицу, зачёсывает волосы, и лифт наконец останавливается. Он тянулся вверх бесконечно долго. Этого времени хватило, чтобы Ландо Норрис, будучи до сих пор не в себе, в этого самого себя пришёл. Чтобы влага, которую он ненавидит называть слезами, высохла, а ком в горле с плеском рухнул обратно в желудок. Всё нормально. Относительно нормально. Всё будет лучше.