Живой

      Не то чтобы он сильно отличался от других, однако в некоторой степени данное было заметно, но ничуть не расстраивало Макса, ведь с чего бы ему печалиться, как он выглядит по сравнению с одноклассниками, если ему всего лишь десять? Даже двенадцать, это совсем не влияет. Но когда отпраздновал тринадцатый день рождения, что-то начало меняться — мальчишки за соседними партами прыскали в кулак, кидая на него исполненные насмешки взгляды, любили невзначай толкнуть в плечо при выходе из кабинета, отказывались брать в свою команду по эстафете на физкультуре, а девочки не дарили вышитые на уроке труда крестиком платочки и не звали прогуляться после школы; даже походы в столовую стали невыносимы, поскольку всякий раз, как он усаживался за столик в углу, чтобы скушать обеденную булочку, рядом оказывалась парочка одноклассников, тычущая заляпанными синими чернилами пальцами и громко смеющаяся, но стоило Максиму зыркнуть, вопрошая, с чего ребятам столь весело, они спешно ретировались, продолжая придурошно хихикать. Однако в девятом классе уже никто не убегал, надменно высказывая ошарашенному парню свои мысли и потешаясь над его реакцией, парочкой слезинок, опавшей на поцарапанный стол, попытками встать и уйти, грубо обрывавшиеся тычками в плечи и грудь. И каждый раз оканчивался до боли одинаково — он забивался в угол, рыдая, пока случайный учитель не разгонял мучителей, ибо негоже в месте приёма пищи балагурить, ну, правда, и слезам тут не место, быстро в туалет умываться, а то сопли уже по всем поверхностям тянутся. Тот спрашивал у родителей, нормальный ли он, получая лишь нейтральные ответы, в которых звучала абсолютная незаинтересованность в вопросе сына, знавшего, что родные мужчина и женщина давно имеют отношения на стороне, не особо скрывая это друг от друга; когда ему исполнится восемнадцать, они разведутся, но мальчик ещё об этом не знал.       Он начал подолгу залипать перед зеркалом, тщательно осматривая себя, крутясь и так, и сяк; пристально оценивал одноклассников, парней в Интернете, ослепительно ярко улыбавшихся красивыми, белыми зубами, стоящими в полурасстёгнутых рубашках; восхищался идеальными актёрами, обладающими столь прекрасными телами и неподражаемым характером. И всё это так или иначе стало упираться в сравнение, сравнение, сравнение, бесконечное «я» и «он», всегда заканчивавшиеся не в пользу его самого, потому что… Потому что он выглядел не так же утончённо или мужественно, совсем не так. Конечно, изначально шатен пытался убедить себя, мол, это всё бред, стоит меньше думать о подобном, но коварное сознание будто взбунтовалось, укалывая мозг острыми иголочками, шпыняющими его изнутри — недостаточно высокий, недостаточно уверенный, недостаточно юморной и, самое главное, недостаточно стройный. Возможно, шпалой ему и не быть — тут уж ничего не попишешь — уверенность и юмор придут с годами, а вот крайнее зависело только от него. Но каким образом добиться желаемого результата? Лучшим способом были физические тренировки, однако бабушка, практически заменившая ему вечно занятую мать, так не считала, ведь какие Максу пробежки, ещё и после школы, когда он без того утомился, да и вообще, чушь это всё полная и несусветная ерунда, учиться нужно, а не по улицам рассекать — подобным пусть те, у кого мозгов нет занимаются, умному же человеку следует работать головой. Он честно пытался настоять на своём, повышал голос, хлопал дверью, бросался нелепыми угрозами, однако какая-то мягкость характера не позволяла довести очередную ссору хоть раз до кульминационного финала, потому он позорно укрывался в своей комнате, забиваясь в тёмное пространство меж диваном и рабочим столом, а после, выплакавшись и тысячу раз обвинив себя в чём только можно, в конце концов, покидал небольшое пространство, щёлкая язычком замка, выходя в остальную часть квартиры, где непременно появлялась бабушка, журящая его за то, что из-за своего юношеского максимализма он опять будет ужинать поздно. Сколько так ещё бы продолжалось, день за днём, год за годом, если бы в один момент шатен не принял решение — сбежать, неважно куда, просто сбежать подальше от равнодушных родителей, услужливой бабушки, противных одноклассников и себя самого, такого слишком… Слишком. Во всех смыслах этого слова.       Учёба в колледже превратилась в отличный способ побега, ведь в общежитии его более никто не контролировал, не мог уследить, что, когда и сколько он съел, точнее, не съел. Хорошо, что пары, особенно, если прилежно заниматься, вытягивают много сил да энергии, отнимают нервы, доводя некоторых нерасторопных студентов до умственного истощения. Конечно же, чертовски мало при этом кушая, Максим чувствовал изменения, но в момент, когда те стали заметны и в зеркале, сознание окончательно перевернулось, будто в случайный момент взорвалось миллионами ярких искр, оголяя своё новое обличие, ещё не достаточно знакомое собственному хозяину.       Крайнее воспоминание после успешной защиты диплома — накатившая огромной волной слабость и мгновенное затухание всех звуков. Жарким солнечным утром он ещё направлялся на остановку, к вечеру же из последних сил брыкался и вопил, отпихиваясь от людей в белых халатах, заводящих его в девятнадцатую палату, в помещении которой на него глядели две пары глаз, сверкающих еле приметными огоньками из глубоких впадин глазниц; костлявые руки тянулись к нему, приветствуя, потрескавшиеся губы усмехались, существа на белых койках радовались ему, собрату по разуму. Спустя две недели Макс понял, что страх, казалось, стал единственным чувством, оставшимся при нём, ведь не мог он точно так же выглядеть, как истончённые грудки костей, распластанные по кроватям?.. Зеркало отражало лишь прекрасное тело, что, впрочем, однажды начало приобретать черты ужаса и мрачности словно вечные синяки под глазами, пугая даже своего владельца: он ли это, маленькое существо с криво-косо торчащими во все стороны костями, безумными очами, хаотично перемещающимися взором по телу, выискивая малейший изъян, незначительнейший намёк на что-то, чего под кожей, следуя его логике, быть не должно?       Соседи потешались. Путь наружу им был закрыт. Навсегда. К сожалению. Ведь есть только один выход, и Максим вспоминает о нём, скользя ногтями по лицу, — кушать. Ему жутко понимать, до чего довёл себя, он не хочет вечно лежать на стерильных простынях, слушая своё приглушённое дыхание, падать от дуновения сквозняка и отбиваться вращающимися, словно на шарнирах, кистями. Это до невозможного просто — всего лишь начать притрагиваться к обычной пище — но не для него.       На подносе стояла тарелка с пропаренной рыбой и безвкусным рисом, рядом с которым нарезали слайсами огурец, — типичный ужин, из которого съедались только зелёные кружочки, однако теперь дрожащая рука тыкает столовым прибором в кусок хека, накалывая белую мякоть с тонюсенькими хрупкими косточками, подносит к еле разжимающимся губам; рыба приобретает солоноватый привкус за счёт обильно текущих слёз, скатывающихся по крыльям носа ко рту, и шатен давится, успевая проглотить считанные граммы, прежде чем вязкая кашица улетает в салфетку, но он не сдаётся. Двое на соседних кроватях странно глядят, шелестя сухими губами, видимо, переговариваются — сегодня тот съел треть порции.       Спустя месяц сопалатники мерзко ухмылялись, отворачиваясь к стенке на вопросы, можно ли взять их порции, пока он, пожимая плечами, забирал чужие тарелки. Некоторые люди включают за едой телевизор или что-нибудь на телефоне, а у него же было личное радио, зло шепчущее слабыми голосами:

Урод…

Слабак…

Мерзость…

Тварь.

      Он хочет измениться, правда хочет жить нормальной жизнью, радоваться вкусной еде и без чувства вины кушать на завтрак, обед и ужин. Теперь всё не так, как раньше, он уже не подросток и не глупый юноша, он повзрослел, стал умнее, рассудительнее и спокойнее по отношению к себе самому. Он больше не желает возвращаться в палату, где с ним носятся, словно с маленьким ребёночком, неспособным время от времени даже нормально ходить без сторонней помощи в виде стены или поддерживающих рук. Он — уже не тот, кем был раньше, и он докажет это, в первую очередь, себе.       Врач даже поднял очки, часто моргая, и крепко сжал руку Максиму. Выписка не за горами.       Разумеется, сложно начинать, практически, новую жизнь с годами ненависти к себе и личного одиночества. Впрочем, шатен попробует, ведь главное — желание, всё остальное приложится, и, действительно, так и получается: он устраивается по специальности, снимает уютную квартирку, любит свою работу и себя самого, отчего к нему тянутся коллеги, появляются знакомые, друзья, а в один прекрасный момент жизнь перестаёт быть холостяцкой, и светлый лучик с милыми глазками и ослепительной улыбкой звонко хохочет в его объятиях, прижимаясь ближе. Они с девушкой принимают решение жить вместе, что вносит лишь ещё бóльшую радость в их жизнь, помогая ему забыть о нерассказанных смутных годах взросления и больничной палаты. Вот уже два отпуска они провели не отходя друг от друга ни на шаг, намечался и третий, но тому случиться было не суждено. Кажется, нечто очень хорошо погребённое в недрах сознания вытаскивается неумелыми ручками наверх, завязывая очи старым сатином, опадая лёгкой тканью на плечи, негромко вопрошая смущённым голосом — девушке явно неловко, но подруги уж слишком долгое время заверяли её, что всё будет в порядке, она должна указать своему парню на очевидный яркий недостаток:

Мась…

Мы ведь на море собирались летом, помнишь?..

Я думаю, мне стоит сказать тебе…

Меня, в принципе, всё устраивает, но, знаешь, эм…

Ты не хочешь немного похудеть?

      Вот, значит, как. Наверное, спокойная жизнь слишком его расслабила. Опять слишком. Слишком.       Он просто меняет номер, собирает все свои деньги, рюкзак и сбегает в столицу, устраиваясь кассиром в крупный сетевой магазин, а жизнь начинает играть новыми красками. Или же новое — это хорошо забытое старое? Ну, почти.       Однажды давно переборов себя, Макс пытается повторять это снова и снова, но ничего не выходит, всё комкается и становится непонятным, рваным, его захлёстывают истерики от одежды, висящей на нём, будто на тремпеле сегодня и в аккурат по фигуре через пару десятков дней, после — то же самое, и то же самое, и так по кругу, циклично, месяц он скребёт ногтями по столу и вгрызается в предплечье, удерживаясь, а потом ещё месяц срывается, забивает на всё, кажется, даже начинает радоваться жизни, но в какой-то момент обязательно залипнет перед зеркалом, всматриваясь в нехуденькое отражение, напоминающее о цене его спокойствия.       Так могло бы продолжаться ещё долго, если бы он не решил снова попробовать наладить дела на личном фронте, мучаясь от невозможности элементарно пообщаться с кем-то — прежние связи были оборваны подчистую. Весьма милая девушка из Интернета оказалась приятной собеседницей в жизни, так что, заплатив за двоих в ресторане, осмелился поинтересоваться, можно ли ему рассчитывать на второе свидание. О, сколь бесценен был алый румянец и лепечущий голосок вкупе с отведёнными в сторону глазками!

Ты очень хороший человек, просто…

Я люблю парней, как бы сказать…

Ты немного другой в жизни, то есть…

Извини, правда не хочу тебя обидеть, но мне нравятся мужчины постройнее.

      Возможно, это стало крайней каплей, переполнившей чашу самосознания, что и без того не отличалась особой прочностью, а теперь вовсе рассыпалась в прах. Больше шатен не имеет права думать, что заслуживает чего-то таким, каким он привык быть с детства, такого больше не будет, его прежнего не будет. Никто и никогда не скажет ему более таких вещей, потому что повода тоже не будет. Если сильно захотеть, то можно сломать себя в одиночку, уж ему ли не знать. Интересно, насколько хорошо он может убить остатки прошлой жизни, наполненной глупыми ожиданиями и мыслями о собственной нужности?       Холодильник снова пуст, только пакет яблок валялся на подоконнике. Сколько времени уже прошло?..       В определённый момент вес перестаёт возвращаться даже чуть-чуть, но он не понимает данного, думая, что это затишье перед бурей.       Упорство и труд, как говорится, генетику успешно перетёрли. Проблема в том, на пользу ли — Максим считал, что сомнений быть не могло.       Снова жаркое лето, температура зашкаливала, распугивая людей с улиц, а хрупкое тело укуталось в огромную чёрную футболку и свободные шорты, даже не покрыв голову кепкой, ведь он рассчитывал на тенёчек крыши трамвайной остановки у парка, забыв, что помимо солнечного бывает ещё и тепловой удар. В голове щёлкает, он хватается слабыми пальцами за распалённые перила рядом, но поздно — внезапно картинка перед очами исчезает вместе с окружающими звуками.       Вот сука. Неужели опять белые простыни и мерзкая, нормальная еда?..       Юра обдал бессознательного парня на парковой лавочке водой, наблюдая за распахнувшимися голубыми глазами, бешено таращащимися на него; шатен рванулся встать, но сильные руки не позволили, удерживая в горизонтальном положении. — Отпусти, — только сейчас он заметил, что под коленями находился чужой рюкзак, обеспечивая правильное положение при послеобморочном состоянии, — я… я опаздываю, мне нужно… — Нет, не отпущу, — к тонким губам прислонилось горлышко пластиковой бутылки, — сначала пей.       Парню пришлось послушаться, покорно глотая тепловатую жидкость, параллельно вглядываясь в тёмные угольки над собой. Брюнет не пускал бледного человека ещё полчаса, молча пиля его взглядом и получая такую же реакцию в ответ; он не мог позволить себе дать уйти незнакомцу в таком плачевном состоянии — что с ним вообще делают? Морит голодом какой-нибудь шизанутый парень? Не лечат от серьёзного заболевания доктора? Возможно, у него какие-то другие финансовые проблемы или чёрт знает, что ещё? Он не успокоится, пока не выяснит, но даже тогда не даст Максу просто взять и уйти, вцепится в истончённое запястье и таки выпросит хотя бы юзернейм в «Телеграмме». Кидая точку в чат, он тыкает на кнопочку, чтобы показать свой номер телефона. Это решение вышло очень кстати.       Шатен вскоре уволился, закрываясь в своей маленькой квартирке, ведь здоровье совсем покатилось по пизде, с каждым днём просыпаться становилось всё сложнее и сложнее, силы будто бы испарялись, покидая такое идеальное тело. Два дня он не поднимался с постели, бездумно пялясь в стенку, покрытую старыми обоями, рассохшимися в нескольких местах, а на третьи сутки всё же решил принять душ — ноги ощущались странно, будто их совсем не было, ступни не чувствовались, и Макс, держа в ладони телефон и подпирая бетон-керамзит плечом, прошаркал к ванной, где яркий свет резанул по глазам. Домашняя футболка соскользнула на пол даже от малейшего движения руками, бельё последовало её примеру. И на этом спектакль окончился, ведь ни правая, ни левая нога не слушались, их словно ампутировали. Пальцы вцепились в светлые бортики, пока он дико осматривал пространство перед собой, роняя небольшие слезинки на расплывающиеся кривыми линиями очертания ванны.       Юра вынес хлипкую деревянную дверь с третьей попытки, обнаруживая заплаканного парня, прикрывающегося затёртой футболкой на коврике у раковины — Максим не знал, почему тыкнул на звонок брюнету, не знал, почему сквозь истеричные рыдания назвал свой адрес, не знал, почему ему вообще ответили.       Столь унизительно было сидеть в ванной под тёплыми струями душа, направлявшегося чужой рукой, до этого помогшей забраться в эмалированную посудину, ведь случилось то, к чему он уверенно шёл долгое время — теперь даже ногу поднять было невозможно, до такой степени себя истощил. — Юр, я… я не могу встать, — слёзы хлынули из канальцев, провоцируя рваные выдохи, переходящие в надрывные полувскрики, — я не могу… — Тише, тише, — душ отлетел на дно, пока мокрое лицо вжимали в мгновенно пропитывающуюся влагой чёрную кофту, — тш-ш-ш, всё будет хорошо, — пальцы вплетались в спутанные волосы, массируя кожу головы, — хорошо, — он присел на бортик, покачиваясь, стараясь успокоить истерившего Макса, — всё будет обязательно хорошо… Хорошо…