всё её внимание

      — Джисон опять убежала к своей ненаглядной, так что мы сегодня вдвоём, — Чанбин залетела в их уютную студию с широко распахнутой дверью и громким голосом.        Чан ответила лишь тихим мычанием, и на этом их разговор закончился. Всегда заканчивался.        Компания из восьми человек, где все, в основном, по парам и встречаются. Они вдвоём, всегда вместе и рядом, но никогда не близки по-настоящему.        Они вряд ли могут звать себя хотя бы подругами.        Они работают вместе, они живут в одной квартире, они ходят за руки и ведут себя мило друг с другом на глазах у других их подруг.        Они не делятся друг с другом чем-то личным, никогда не трогают друг друга и не разговаривают наедине, если нет необходимости.        Они просто знакомые, коллеги, соседи и, неожиданно, сексуальные партнёры. Это как дружба с привилегиями с одной лишь разницей.        Они не друзья.        Чанбин завязывает свои длинные черные волосы с кислотно-зелёными прядями в хвост и садится в кресло рядом. Включает свой ноутбук, разминая шею и плечи, и утыкается в написание текстов, которые они в будущем превратят в песни. Она ничего не говорит через час, когда заканчивает набросок, просто молча присылает его и откидывается на спинку кресла. Даже не смотрит в чужую сторону, прикрывает глаза и смиренно ждёт.        — Неплохо, но я думаю, лучше поменять несколько строк в первом куплете.        Чан тоже не отрывает взгляда от текста, вчитывается снова и снова, пытаясь докопаться до смысла.       — Мне тоже не нравится. Щас что-нибудь подумаю.        Чан просто хмыкает, создаёт новый файл и пытается набросать мелодию. Чанбин рядом молча пытается редактировать несчастный куплет.        Когда через ещё полчаса работы Чанбин тяжело вздыхает, резко встаёт и выходит из студии, даже не выключив ноутбук, Чан не удивляется. Они не должны отчитываться.        Через пятнадцать минут прямо перед лицом появляется стакан кофе, и это уже заставляет удивиться. Чанбин на неё не смотрит, снова погружаясь в работу.        — Спасибо.        — Ага.        Сконцентрировавшись на бегущих музыкальных дорожках, Чан даже не замечает сначала, как чужое кресло становится пустым, а на щёку опускается чужая рука.        Она тяжело вздыхает от усталости, трёт глаза быстрым движением и откидывается на спинку, наклоняясь к прикосновениям. Запрокидывает голову, холодным взглядом смотря на Чанбин снизу вверх.        Та выглядит слишком хитро, оглаживает юркими пальцами чужие скулы, шею, ключицы, ползёт к груди. Чан резко сжимает её запястье, не позволяя спускаться ниже. Чанбин хмыкает.        — Мы на работе.        — И что? — она наклоняется к чужому лицу, выдыхая слова куда-то в висок, прижимается горячими губами к холодной коже и посмеивается, когда Чан немного дёргается.        — Сюда может зайти кто угодно.        — Я заперла дверь, когда пришла, — оставляет влажный поцелуй в уголке губ, кладёт обе ладони на шею, гладит, гладит, гладит, гладит...        — У Джисон есть ключ. Если она решит поработать здесь...       У неё нет шансов договорить, когда Чанбин буквально затыкает её своим напором. Целует немного грубо, языком ласкает чужие губы, лижет, лижет, лижет, лижет.        Это не очень удобно, учитывая их положение, но Чан не смеет жаловаться. Она поднимает руки, желая прикоснуться, обхватить чужое лицо ладонями, сжать крепче, так, чтобы она не могла думать ни о чём другом. Притягивает ближе, ближе, ближе, так, что между ними вообще не остаётся расстояния, целует, целует, целует, целует...        Внезапно всё прекращается, руки безвольно падают вниз, а Чанбин обходит кресло, чтобы оказаться перед ней. Голодным взглядом скользит по чужому телу, скрытому мешковатой одеждой, смотрит, смотрит, смотрит...        Чан рывком тянет её на себя, впивается в ворот чужой футболки и снова целует. Жадно и быстро, буквально толкаясь языком через распахнутые горячие губы, глубже, глубже, глубже.        Как бы она не притворялась, что ей всё равно... Она хочет больше. Больше прикосновений, больше поглаживаний, больше одного воздуха на двоих, больше поцелуев. Просто больше.        Чанбин в её руках внезапно брыкается, пытаясь отстраниться, дышит тяжело, глядя прямо в чужие ледяные глаза, наклоняется и прижимается щекой к чужой груди.        Ведёт носом по шее, вдыхая запах резких мужских духов, прижимается губами, выдыхает прямо в холодную кожу, целует почти нежно, прежде чем грубо всасывает её, оставляя свою метку и наслаждаясь судорожным вздохом сверху.        Как бы Чан не притворялась, что смирилась, как бы не делала вид, что ей всё равно... Чужие касания возбуждают до дрожи, жар в животе становится почти нестерпимым, пальцы впиваются в чужие волосы, прижимая ближе. Из горла вырывается сдавленный стон, когда чужая рука отодвигает вырез свитера и ряд поцелуев опускается к груди.        Чанбин вдруг отрывается и с глухим звуком падает на колени в чужих ногах, прижимается щекой к бедру, скрытому под тканью широких штанов, смотрит, смотрит, смотрит, смотрит своим невозможным взглядом. Будто Чан что-то значит. Будто это не просто договорённость. Чан от этого горит только сильнее.        Чужие пальцы ползут к ремню, расстёгивают его, пуговицу, ширинку, подцепляет край... Чан просто не смеет сопротивляться, только привстаёт, чтобы штаны вместе с нижним бельём оказались на полу, и раздвигает ноги пошире.        Чанбин между ними выглядит властно, будто полностью контролирует ситуацию, распутно и искушающе. Она двигается плавно, в отличие от обычного своего резкого поведения, приближается медленно, дразняще дышит на чужую промежность и хрипло смеётся над чужим жалким стоном.        Первое прикосновение языка лёгкое, почти незаметное, он проходится чётко посередине, едва задевая клитор. Ноги непроизвольно раздвигаются в стороны, оказываясь на подлокотниках кресла, живот напрягается, а грудь быстро вздымается от тяжёлого дыхания.        Язык давит всё увереннее, с силой нажимая на нежную кожу, кружит вокруг трепещущего входа, слизывает вытекающие капли смазки, вызывающе чавкает от влаги. Вся нижняя часть чужого лица мокрая от выделений и слюны, нос упрямо давит на клитор, слегка потирая при каждом движении.        Чанбин жадно всасывает нежные половые губы, мотает головой из стороны в сторону, будто пытается съесть их, и упивается громкими стонами сверху и ладонью в своих волосах.        Чан чувствует себя так, будто все её внутренности горят, плавятся от умелого языка, кружащегося вокруг чувствительного чуть набухшего клитора, от пальцев, бесстыдно раскрывающих её для ласк, от взгляда, бегающего по лицу, считывающего все её эмоции. Чувствует себя так, будто скоро сгорит заживо, растечётся бесформенной жидкостью прямо в своём кресле в их студии.        Она не сдерживает громкие стоны, когда к её пульсирующему входу прижимаются чужие пальцы, ползут выше, дразня быстрыми движениями клитор, снова вниз, собирая смазку и размазывая по коже. В жидкости буквально всё, нежные складочки, пухлые половые губы, часть гладкого лобка и оснований бёдер, они блестят в слабом освещении комнаты.        Сразу два пальца осторожно входят внутрь, медленно растягивая стенки влагалища, они длинные, умело давят в самые нужные точки, словно достают до мозга, заставляют забыть обо всём, кроме этих ловких рук и горячего рта, не оставляющего бусину клитора ни на секунду.        Вторая ладонь неожиданно ползёт вверх и останавливается в низу живота, осторожно поглаживая несколько секунд, прежде чем аккуратно, но весомо надавить. Чан почти кричит, изгибаясь в кресле, прижимает чужую голову ближе, сжимает чужое запястье, то ли призывая нажимать сильнее, то ли прося остановиться.        Она знает, что уже близка к оргазму, знает, что Чанбин видит это в её стонах, движениях, в том, как грудная клетка бешено вздымается, как живот напрягается, как сокращаются мышцы вокруг её пальцев, как голова откидывается назад, а глаза закатываются и закрываются.        — Чанбин, — Чан заставляет себя посмотреть на чужое лицо. Стонет от того, как затраханно она выглядит со всем этим беспорядком и блестящими губами, сжатыми на её клиторе. — Блять, Чанбин!        Она смеётся, слегка отстраняясь, чтобы хрипло прошептать.        — Кончай.        Пальцы внутри начинают двигаться с почти бешеной скоростью, большой палец быстро кружит вокруг набухшего клитора, а вторая рука снова давит на низ живота, когда она начинает расцеловывать внутреннюю часть бёдер, размазывая по ним прозрачные жидкости.        Чан вскрикивает, когда кончает, почти плачет, выстанывая чужое имя, трясётся от оргазма, чуть не падая с кресла, но Чанбин ловит ее за талию, гладит успокаивающе и целует нежно в раскрытые раскрасневшиеся губы. Она дожидается, когда Чан полностью приходит в себя, помогает убраться и одеться и долго-долго целует.        — Я скинула тебе готовый куплет, посмотри потом.        И уходит, не сказав больше ни слова. Чан её не винит. 

···

      — Мы даже не подруги.        Они сидят в каком-то клубе, куда их не очень добровольно притащили Феликс и Хёнджин, на обшарпанном диванчике в самом углу. Джисон разлеглась на бёдрах Чан, и они обе подвыпившие достаточно, чтобы откровенничать. Речь об их с Чанбин отношениях зашла совершенно случайно, с развязанного алкоголем языка слетело такое глупое признание.        — А ты бы хотела?       Чан не думает ни секунды.        — Очень... Я ничего так сильно не хотела.       — Она тебе нравится? — снова спрашивает Джисон.        — Очень... — она ненадолго замолкает. — Боже, почему всё так?       — Может, ты тоже ей нравишься?       И она действительно пьяна, но... Может ли она нравиться Чанбин?        — Нет, точно нет.        — Ты столько времени убеждала меня поговорить с Минхо, а сама не можешь поговорить с Чанбин?        — Получается, так.        Чан заправляет бесящую чёлку своих только-только покрашенных в блонд с красным на концах волос за уши и руками зарывается в длинные светлые волосы подруги, гладит нежно с почти материнской улыбкой и посмеивается, когда она довольно прижимается к прикосновениям.        — Отстой. Я думала, вы просто умалчиваете о своих отношениях, а тут...       — она тихонько гудит, обдумывая свои выводы. — Да, действительно отстой.        К моменту, когда они обе уже почти засыпают прямо в таком положении, к их диванчику почти вприпрыжку подбегает Минхо, вся такая довольная и счастливая.        — Джисони, потанцуй со мной.        В ответ она получает что-то неразборчивое, череду отборных матов и злой взгляд из-под чёлки, но своего добивается довольно быстро. Они кидают напоследок комплимент её новой прическе и уходят. Именно так Чан и остаётся в гордом одиночестве, отрезанная от всего клуба и своих девочек, и именно так ей становится необъяснимо грустно.        Она любит их, любит, когда они собираются ввосьмером, любит эти внезапные вылазки. Любит, когда ей приходится успокаивать разбушевавшихся младших, когда они мило канючат, выпрашивая у неё что-то. Она не любит долго быть в разлуке с кем-то из них и тем более не любит сидеть пьяной вдалеке от них, когда всё в ней хочет позаботиться о них.        — Классная причёска. Чего это ты скучаешь тут? — незнакомый парень подсаживается неприлично близко, облизывает её всю жадным взлядом, и Чан не без труда узнаёт в нём идиота из танцевальной студии, который получил в лицо от Минхо за свою дерзость.        — Я не скучаю. Отсядьте, пожалуйста.        Парень, к сожалению пьяной девушки, наоборот только придвигается так, что соприкасается с ней боками. Тело почему-то совершенно не слушается, встать и уйти не получается. Большая грубая ладонь оказывается на бедре.        — Что, по-твоему, ты делаешь? — громкий голос Чанбин одновременно пугает и успокаивает. Чан глупо улыбается. — Тебя прошлый раз ничему не научил, да? Ублюдок.        Она грубо отпихивает его, и Чан успевает заметить, как он сильно ударяется головой о стену, прежде чем её хватают за руки и тянут за собой. Чанбин выглядит отчего-то раздражённой, что тоже невероятно расстраивает, но её ладонь на своей ощущается тепло и приятно.        Они выходят из общего зала, выходят из клуба, ни с кем не попрощавшись, и отпускают руки друг друга, чтобы Чанбин смогла заказать такси и закурить. На улице в такое время очень темно, фонари здесь светят слабо, и Чан, всё ещё пьяная, думает, что никогда не видела никого красивее девушки напротив.        Она просто пялится на тлеющую сигарету между длинными пальцами, на пухлые губы, плотно обхватывающие фильтр, на клубы дыма, вылетающие в воздух. Красиво.        Она докуривает к моменту, когда машина подъезжает, усаживает и пристёгивает старшую, устраивается сама и сжимает чужую ладонь. Чан снова улыбается.        В салоне тихо играет ненавязчивая музыка, таксист подпевает себе под нос, за окнами бегут огни фонарей. Голова сама опускается на чужое плечо. Прямо над ухом раздаётся недовольное фырканье, но никакого сопротивления не следует. Чан думает, что правда счастлива.        «Может, ты тоже ей нравишься?»       Первое, что понимает Чан, как только заходит домой, голову от алкоголя кружит уже не так сильно. Второе — в квартире пахнет ванилью от благовоний, которые они вместе жгли сегодня. Третье — её прижимают к стене и грубо целуют.        С губ срывается тихий стон, когда чужие зубы смыкаются на пухлой нежной губе, кусают, оттягивают. Руки сами ложатся на чужие плечи, прижимают ближе, чтобы глубже, сильнее, ярче. Чужой язык толкается между губами, наводит беспорядок, совершенно пошло хлюпая.        Внезапно ощущение тёплых губ на своих исчезает, на шее сжимаются чужие пальцы, фиксируя голову, затылок неприятно бьётся о стену.        — Ты сидела так, будто тебя не заботило его внимание. Тебе это нравилось? Я зря забрала тебя? Мне стоило оставить тебя с ним там?        Чанбин буквально выплёвывает эти слова, с каждым вопросом душит всё сильнее. У Чан перед глазами бегают звёзды, пока что едва уловимые и тусклые. Она смогла бы запросто свернуть ей шею, если бы захотела.        Чужая сила нисколько не пугает, только невозможно сильно возбуждает. Девушка знает, на что давить, и умело давит, заставляя захлебнуться резким вздохом и попытаться сжать ноги, между которыми в ту же секунду оказывается чужое колено.        — Я не...        Она не может договорить. Язык не слушается, губы пересыхают, и она быстро облизывает их, пытаясь собрать свои мысли в кучу.        — Что? Ты чувствуешь себя неудовлетворённой? Обделённой вниманием? Я не достаточно ублажаю тебя? Может, мне стоит доставлять тебе больше удовольствия?        Вторая её ладонь ползёт ниже, пробирается под футболку, нежно оглаживает талию, щекочет рёбра, грубо сжимает грудь. Чан в её руках дрожит, она держится за чужие широкие плечи так, будто упадёт, если не будет этого делать.        Пальцы на шее разжимаются, вместо этого на ней оказываются губы, целующие и оставляющие отметины. Чан чувствует вторую ладонь у себя между ног, давящую на истекающую промежность, горячее дыхание на ключицах и пальцы, с силой сжимающие сосок с пирсингом на нём.        — По крайней мере, он оценил мои волосы.        — Так тебе нужна моя оценка? Так хочешь моего одобрения? — она резко кусает основание шеи и почти рычит. — Конечно, тебе очень идёт этот цвет. Выглядишь невероятно. Чем ещё он лучше меня, ну?       Чанбин резко отрывает её от стены и поворачивает спиной к себе, чтобы снова прижать, навалившись всем телом. Она расстёгивает ремень, выцеловывая чужую шею и покусывая загривок.        — Он смотрел на меня, — ей приходится прерваться для несдержанного громкого стона, когда девушка стягивает с неё широкие штаны, оставляя их валяться в ногах, и с силой шлёпает по закрытой тонким бельём ягодице. — Вообще не отрывал взгляда.        — Я тоже могу смотреть на тебя, — она стаскивает трусы, усмехаясь от вида небольшого мокрого пятна на них, просовывает руку между Чан и стеной, чтобы пальцами прижаться к влажным нежным складкам вагины. — Только на тебя, ни на кого больше, — дразнит клитор круговыми движениями. Шепчет в самое ухо. — Всё моё внимание будет только на тебе, хочешь? — Кружит вокруг пульсирующей дырочки, собирая вязкую смазку. — Я вся буду только для тебя, пока ты не будешь сыта моим вниманием.        Палец входит непривычно мягко, он двигается размеренно и плавно, нежно растягивая. Чан правда думает, что упадёт, цепляется руками за стену, будто это поможет. Чанбин обнимает её вдоль живота, удерживая ровно, пока вставляет второй палец и начинает давить в переднюю стенку так правильно, что стоны почти переходят в высокий визг.        — Хочешь или нет? — пальцы замирают внутри, рука сжимает талию сильнее, когда Чан пытается подвигаться, не позволяя.        — Хочу! — кричит, отчаянно хватаясь за ладонь на животе. — Блять, хочу... сука, Чанбин двигайся!       — Я дам тебе всё это. Я избалую тебя во внимании и удовольствии.        Толчки становятся быстрыми и резкими, глаза закатываются, тело напрягается, мышцы сильно сжимаются, когда она резко кончает с пронзительным стоном, наваливаясь на стену. Она тяжело дышит, по виску стекает капля пота, горло саднит, между ног неприятно мокро.        — Сразу продолжим, или хотя бы до кровати дойдём? — спрашивает Чанбин, нежно целуя в затылок, гладит все части её тела, до которых достаёт, и тяжело дышит на ухо.        — Хочу пить и лечь. Спина отваливается, — хрипит Чан в ответ и снова визжит, когда её поднимают на руки, несут в комнату младшей и укладывают на постель.        — Сейчас принесу что-нибудь.       «Может, ты тоже ей нравишься?»       Неожиданно, это всё меньше похоже на бред. Чан думает об этом, пока Чанбин нет, и вывод её одновременно обнадёживает и напрягает.        «Может...»       — Держи.        Она приносит бутылку холодной воды из холодильника, терпеливо ждёт, когда Чан выпьет, сколько нужно, и убирает её на тумбу. Одним движением раздвигает чужие ноги, ложится между ними, обхватывая их руками, и прижимается губами в внутренней стороне бедра, оставляя мокрые поцелуи.        — Разве сейчас не моя очередь что-то делать? — спрашивает, запуская пальцы в длинные волосы и поглаживая чужую голову.        — Я буду удовлетворять тебя, пока я не стану для тебя главным и единственным источником удовольствия. Пока ты не будешь переполнена этим удовольствием. Пока ты не будешь испытывать только его.        Она резко присасывается к клитору, вбирая его в рот и играя с ним языком, пока Чан не может перестать кричать. 

···

      — Не хочешь рассказать, что происходит?        Джисон старается говорить безразличным тоном, даже не смотря в её сторону, но получается у неё откровенно плохо. Беспокойства в её голосе и движениях так много, что Чан и сама начинает нервничать.        — Ты о чём?        Она беззаботно крутится в своём кресле в их общей студии, глядя перед собой и ощущая себя дальней родственницей медузы. Если так подумать, они милые. А ещё не чувствуют боль и жалят всех, кто к ним прикасается. А ещё плавают себе спокойно, ни о чём не думая...        — Чанбин уже несколько недель не появляется в студии, когда здесь ты, а ещё на наших групповых тусовках прилипает к Ликси и Хёнджин, вместо того, чтобы как обычно обжиматься с тобой. Чан, что происходит?        «Что происходит?»        Она тяжело вздыхает, переставая крутиться, смотрит в полоток. Думает. Она не знает, что происходит, и понятия не имеет, как узнать.        — Я без понятия.        — Так достань язык из жопы и спроси у неё, что не так.        — Я не могу.        Джисон резко поворачивает голову и смотрит непонимающе. В самую душу, будто пытаясь найти что-то в её глазах.        — Вы буквально живёте вместе.        — Она всё это время не приходит домой, — Чан усмехается как-то печально. — А ещё она меня везде заблокировала и испаряется, как только я пытаюсь подойти к ней.        А ещё она обещала, что будет купать её в своём внимании, но вместо этого шарахается и откровенно игнорирует. Они будто откатились в то время, когда ещё не начали спать друг с другом. Когда единственное, что между ними было, — общая компания и Джисон, которая захотела объединить их для работы над музыкой. Когда они даже не смотрели друг на друга, предпочитая общаться с другими людьми.        — Ты... Хочешь, я попробую с ней поговорить? — она как можно более ненавязчиво подъезжает на кресле ближе, чтобы положить свою ладонь на чужое плечо и мягко сжать. — Ты же знаешь, я могу убедить её всё обсудить.        — Не нужно. Всё в порядке, — ложь. — Мы с ней действительно никогда не были близки.        — Но она же тебе нравится!        — Это неважно, — важно. — Я смогу это пережить, — возможно.        — Тебе правда всё равно? — Джисон готова отступить, и Чан правда благодарна.        — Да. Всё хорошо.        Дверь студии резко распахивается, когда Чанбин залетает внутрь с шуршащим пакетом закусок.        — Джисон, твоих чипсов не было, я взяла другие, — она останавливается и окидывает взглядом Чан. Её глаза словно тускнеют, когда они замирают так, смотря друг на друга впервые за несколько недель. — Онни, я думала, ты придёшь только к вечеру.        — Я так и собиралась сделать, но мне нужно было кое-что забрать, — она резко встаёт и идёт к вешалкам, обходя Чанбин, чтобы взять свою джинсовку. — Я всё равно уже ухожу. Хорошей работы вам двоим.        И она уходит, не обращая внимания на возгласы Джисон. Она идёт быстро, нервно ждёт лифт, который, словно специально, едет так медленно, заходит и, наконец, нажимает на кнопку. Если она и расстроена тем, что Чанбин не пошла за ней, она усиленно убеждает себя, что это не так.        Ей незачем переживать. Они не подруги.        Как только она переступает порог квартиры, перед глазами встают глупые слёзы, мешающие разобрать вид перед собой. Она буквально стекает на пол, сворачиваясь клубочком на боку и рыдая, задыхаясь от боли и спазмов в груди.        Наверное, ей всё-таки плохо. И, может быть, она действительно переживает. Они не подруги, но они никогда не доходили до такого открытого игнорирования. Чанбин никогда не уезжала без предупреждения на месяц.       «Может, ты тоже ей нравишься?»        Сейчас это звучит глупо. Как насмешка, напоминание о том, чего никогда не будет, идиотская шутка. Это странно. Это больно. Это глупо. Чан неожиданно понимает, что просто не может заставить себя успокоиться.        Она плачет в долбанном коридоре из-за девушки, с которой они в этом коридоре трахались в последний раз. В котором она обещала смотреть только на неё, дарить ей столько удовольствия, чтобы у неё не было ни шанса думать о чём-то другом. Но Чанбин обманщица, она такая обманщица.        У неё получается подняться только через час, ноги еле волочатся, сил хватает только упасть плашмя на кровать и накрыться одеялом. В комнате приятно пахнет лавандой, потому что Сынмин заходила, чтобы прибраться и, видимо, зажечь благовония.        Чан впервые за время их общей карьеры не приходит на работу вечером. Она впервые за всё время существования их группы пропускает очередную вылазку, спланированную Ликси и Хёнджин, на следующий день. Она впервые за всю свою жизнь позволяет себе не вставать лишний раз и не трогать телефон, разряженный после непрекращающихся звонков, в течение целой недели.        В глубине коридора хлопает входная дверь. Это кажется бредом, галлюцинацией, страшным сном. Совершенно не вовремя. Вдалеке слышно глухие шаги, сначала ближе к кухне, а потом уже где-то рядом. Чан утыкается лицом в подушку. Дверь комнаты открывается после двух тихих стуков.        — Поговорим? — голос Чанбин непривычно робкий, будто она сама не уверена, что хочет, чтобы этот разговор произошёл.       — А нам разве есть о чём разговаривать? — она специально отворачивается к стене и уходит с головой под одеяло. Глупо.        — Я натворила хуйни. Мне... мне жаль.        Это настолько ошеломляет, что Чан почти подскакивает на кровати, чтобы посмотреть в чужое лицо. Чанбин неловко бегает глазами по комнате и жуёт губу, но не хмурится, как когда врёт. Она ненавидит извиняться, но всё равно делает это.        — Ладно. Больше так не делай. Это всё?        Чанбин выглядит удивлённой. Это почти мило, но её взгляд становится почти маниакальным. Теперь это почти страшно.        — Нет. Слушай, я помню, что мы договаривались притворяться лучшими подружками и иногда трахаться, но, может...        — Хорошо, — перебивает, глядя прямо со всей серьёзностью в чужие глаза. — Можем больше не притворяться и не трахаться. Если хочешь, я даже съеду. А теперь уйди, пожалуйста, ты мешаешь мне спать.        — Я не... — она выглядит разбитой. Это почти смешно.        — Уходи-и-и, — тон скучающий и безразличный. — Мне нужно ещё раз это повторить?        И Чанбин уходит. Сначала из комнаты, потом из квартиры. И, вероятно, теперь уже из её жизни. Им обеим так будет лучше. Утром Чан находит в холодильнике несколько коробок еды из её любимого ресторанчика, а на столе одинокую связку ключей.        Так будет лучше. 

···

      Чан буквально чувствует, как всё, что они выстраивали столько лет, трещит по швам. Их компания, их маленькая, ими же созданная семья, разрушается. И она прекрасно знает, в чём причина.        Когда спустя ещё месяц отшельничества Чан всё-таки возвращается к друзьям, её ждёт действительно неожиданная новость.        Джисон и Минхо поссорились. Поссорились сильно, достаточно, чтобы разговор уже почти что шёл о расставании. Это буквально немыслимо: эти двое действительно никогда не ругались.        Никто не задаёт Чан вопросов. Джисон смотрит как-то печально и обеспокоенно, ластится к её боку и едва ли не мурчит от любой крупицы её внимания. Минхо её открыто игнорирует, как, впрочем, и всех остальных, сидит всегда в стороне вместе с Чанбин и тихо с ней же перешёптывается.        Феликс, всегда милая и солнечная Феликс, кричит на Чонин за пролитый на стол кофе. На Чонин, в которой всегда души не чаяла и оберегала от любого дуновения ветра. Она просто поджимает губы и утыкается в плечо Сынмин, а уже через минуту они уходят, чтобы побыть наедине. Хоть что-то не меняется.        Хёнджин пытается вести себя как обычно, но её внимательные взгляды действительно сложно не заметить. Она пытается пробраться в душу, узнать все её мысли и реакции. Кажется, она делает для себя какие-то выводы, потому что успокаивается и сидит остаток дня в телефоне.        Чан знает, из-за чего это всё произошло. Знает, что девочки увидели конфликт там, где его просто не могло быть. Она не знает, почему Джисон и Минхо поссорились, почему у Ликси впервые на её памяти сдают нервы и почему Хёнджин будто смотрит со стороны, но это всё явно связанно с ней и Чанбин.        Это безумно пугает. Возможность потерять их всех из-за такой глупости давит слишком сильно. Это её вина, и она это знает. Она виновата в том, что происходит сейчас.        — Онни, ты хочешь пойти поработать сегодня? — Джисон обнимает её за руку, когда они выходят из квартиры Сынмин, самой стабильной из них.        — Не думаю, что у меня есть силы для этого.        У неё действительно их нет. Она выбралась из кровати только из-за длительных стуков в дверь, когда Чонин решила, что ей пора проветриться. Всё, чего она сейчас хочет, это оказаться под тёплым одеялом и заснуть на ближайший год. Она так устала.        — На самом деле, есть одна песня, с которой Чанбин хотела попросить тебя помочь. Я, вроде как, не должна этого говорить, потому что она не собиралась действительно спрашивать, но, может, ты бы хотела?        И Чан идёт. Она проклинает себя по дороге, по меньше мере, раз пятнадцать за свою очевидную слабость. Она не может просто отпустить. Она не может отпустить человека, которого настолько сильно любит. Не может заставить себя не давить на кровоточащую рану сильнее, не может остановить себя от этой пытки.        Она оказывается около двери студии через полчаса. Она сильно хочет спать и сильно не хочет быть рядом с Чанбин. Она заходит в комнатку раньше, чем успевает собраться с мыслями.        — Джисон сказала, что у тебя проблемы с какой-то песней.        Без приветствия, сразу по делу. Ровно так же, как и всегда до этого. Чанбин вздрагивает от неожиданности, смотрит на неё огромными глазами, прежде чем вернуться к ноутбуку.        — Сейчас отправлю тебе текст.        Чан садится на своё кресло и терпеливо ждёт. Текст будущей песни приходит буквально через пару минут. Она внимательно читает несколько раз и невольно усмехается. Надо же, какая глупость.        «Может, ты тоже ей нравишься?»       — Знаешь, непонятно, любишь или ненавидишь ты этого человека, — она откидывается на спинку кресла и чуть крутится из стороны в сторону.        — Это, вроде как, основная задумка. Мне не очень нравится припев, — Чанбин тяжело вздыхает, словно несколько строчек действительно мешают ей дышать. — Знаешь, как будто мне просто не хватило слов, чтобы описать это.        У Чан перехватывает дыхание на секунду. Хочется задать столько вопросов, что сложно выцепить в этой куче хоть один. Она читает снова. Ей кажется, она понимает. Сильная страсть, желание, горячая любовь, и такой же жгучий гнев. Ей кажется, она видит в этих строках свои чувства. И она действительно хочет спросить.        «Это правда то, что ты чувствуешь?»       «Это как-то связано со мной? С тем, что мы делаем?»       «Ты чувствуешь это ко мне?»       Джисон всплывает в памяти удивительно ясно. Чан до этого действительно не обращала особого внимания на это но... в тот вечер она выглядела слишком нарочно небрежной, словно что-то знала.        «Может, ты тоже ей нравишься?»       — Чанбин?       Она смотрит прямо, неожиданно набравшись какой-то решимости. Только сейчас она может действительно оценить чужой внешний вид. Под глазами синяки, скулы заострились, а взгляд уставший и разбитый. Беспокоит.        — Да? — не отрывается от экрана, имитируя занятость, лишь бы не смотреть на неё.       — Что ты хотела тогда сказать?       Чанбин смеётся. Нервно и скорее зло, чем радостно.        — Как-то ты поздно решила спросить.        — Я была уверена, что ты хотела закончить всё это, но сейчас я уже не уверена. Что ты...        — Я собиралась позвать тебя на свидание, — они обе замирают на несколько секунд. Чанбин почти судорожно выдыхает и прячет горящее лицо в ладонях. — Когда ты ушла из студии, Джисон устроила целую лекцию, чтобы убедить меня рассказать тебе всё. Эта семейка крыс ничего не умеет держать в секрете, я позвонила и призналась в этом Минхо сразу после того, как ты заснула в наш последний раз, и... Представляешь, на следующий день Джисон уже про всё знала. А потом, когда ты буквально выгнала меня... Они серьёзно поругались из-за того, кому из нас с тобой хуже. И мне так плохо из-за того, что я понадеялась на взаимность, но теперь у нас нет совершенно ничего, и это... ранит.        Чан, утягивая её на свои бёдра и крепко обнимая, точно видит, что она плачет. Впервые за всё время их знакомства, она плачет, плачет, плачет, почему-то бесконечно извиняется.        — Всё хорошо. Всё будет хорошо. Мы с тобой справимся, да? Со всем справимся.        «Может, ты тоже ей...»       Она начинает плакать тоже. Они действительно потеряли много времени. Может быть, даже несколько лет. Они могли бы поговорить гораздо раньше, и всё уладить тоже раньше, и не доводить до такого состояния ни друг друга, ни остальных девочек, и...        Чанбин её целует. Прижимается солёными губами к её, выдыхает в них и не двигается, будто боится. Они сидят так, молча деля воздух, трепетно стирая слёзы с щёк друг друга и улыбаясь. А потом целуются, целуются, целуются, нежно, медленно, смакуя ощущения, лижутся и по-детски чмокаются.        Всё будет хорошо. 

···

      Это как-то неловко. Они обе смотрят куда-то в сторону, пока неторопливо идут по парку. Уже темно, улицу освещают красивые причудливые фонарики, которые отражаются и сияют в чужих глазах.        Они всё обсудили. Назначили свидание на день, когда обе уже прийдут в себя и привыкнут к мысли об их новых отношениях. Помирили всех девочек, из-за чего Минхо и Джисон пропали на несколько дней.        Это всё равно ужасно неловко. Хочется взять Чанбин за руку, болтать обо всем, что они видят, и целоваться на специальных больших качелях. Чан не решается.         — Я сейчас резко стала понимать Хёнджин, — Чан в ответ смотрит непонимающе, а потом видит чужой взгляд на собственной ладони.        — Мне казалось, что они не отлипают друг от друга, — она осторожно протягивает мизинец ближе к Чанбин и слышит тихий выдох, когда пальцы соприкасаются.        — Ликси вообще мало от кого отлипает. А Хёнджин ссыт наконец-то её засосать, — ладони переплетаются крепче.        — Почти уверена, что видела, как они целовались пьяные у нас в гостиной, когда мы ездили на море.        — Точно Феликс постаралась.        Они пытаются вести себя как все те милые парочки на свиданиях вокруг, но вскоре начинают смеяться с этого. Чан почти валится на землю, и её приходится сквозь смех придерживать.        — Это глупо. Чанбин, ты глупая.        В ответ она получает несколько тычков в бока и приглашение в ближайший круглосуточный за рамёном.        — Серьёзно? То есть всё это время мы могли спокойно поесть, но строили из себя какую-то херню?        Чанбин смеётся снова, и этот смех зажигает что-то очень горячее в её груди. А ещё она смотрит прямо на неё, смотрит, смотрит, смотрит, ни на секунду не отворачивается.        — Пойдём уже, покормлю тебя.        К сожалению работников магазина, Чанбин воспринимает свою миссию слишком серьёзно. Она не просто оплачивает их покупки, но и пытается запихнуть ей лапшу в рот своими палочками, и они обе ржут с этого на весь магазин.        — В принципе, я знала, что романтика в нашем случае — хуйня, — говорит она, нежно поглаживая почти плачущую Чан по голове.        — Нахуй романтику. Мы идём домой трахаться.        И, получается, правда идут.        Чан думает, что она испытывает чувство дежавю, когда её снова, хоть и нежно на этот раз, прижимают к той же стене и целуют, лаская мягкие губы языком, и гладят, гладят, гладят. Руки не могут найти себе места, бегая по чужим плечам, шее, щекам, затылку.        — Есть пожелания? — Чанбин немного отрывается, чтобы заглянуть в глаза, и смотрит, смотрит, смотрит, гипнотизирует взглядом. Пальцами оглаживает талию и вжимает сильнее.        — Сядешь мне на лицо?       Её припечатывает к стене напором, когда они снова медленно целуются. Чан жмётся ближе, пытается притереться о чужое бедро и громко стонет прямо в губы Чанбин, когда у неё получается. Колено идеально давит на промежность, и она почти растекается в нежных умелых руках.        Они перебираются в комнату Чанбин, медленно и осторожно, не отрываясь друг от друга. Чан восторженно выдыхает, когда её быстро раздевают и укладывают на кровать. Она чувствует столько внимания на себе, что ей кружит голову.        Всё её тело обсыпают нежными поцелуями, лёгкими укусами и полизываниями. Ей почти поклоняются, её купают в этом чувстве, в этих ощущениях любви.        — Разденься уже, — цепляет чужой подбородок, чтобы поцеловать, и вскрикивает в чужие губы, когда её руки резко прижимают к матрасу. Она всегда была в восторге от силы Чанбин, но сейчас, когда всё это направлено на неё...        — Потерпи немного, — чмокает напоследок и спускается ниже, туда, где в шее бьёт пульс.        Чан чувствует себя так, будто её окутали огнём, будто она сама сгорает, будто этот пожар уже не получится потушить. Руки невольно дёргаются, но выбраться из крепкой хватки не получается. Её прижимают к кровати так сильно, что она при всём желании не смогла бы пошевелиться.        Чанбин отпускает её, чтобы скинуть с себя одежду и прижаться голой кожей к чужой. Она садится сверху на одно её бедро, вплотную к промежности, и начинает с силой покачиваться, тихо выдыхая от трения по клитору, наслаждаясь хлюпаньем их смазки и чужими стонами. Чан вздрагивает и почти кричит.        — Не так. Блять, Чанбин, не... не так...        Говорить тяжело, в голове каша, но Чанбин смеётся. Смеётся и поднимается, ползёт на коленях выше по кровати, оказываясь на уровне чужого лица и прижимаясь мокрыми складочками к чужим губам. Дрожит от горячего выдоха на них.        Чан вцепляется пальцами в её пышные бёдра и ягодицы, двигает языком резко и быстро, так, как они обе любят, то кружит вокруг клитора, немного толкается в трепещущую дырочку, присасывается к половым губам, тянет на себя. Пытается вернуть все те ласки, которые Чанбин ей подарила в последние разы.        Она ёрзает, плавно двигается на чужом языке, и Чан позволяет ей использовать свой рот так, как только захочется. Она лижет, лижет, лижет, так, будто это то, для чего она была создана. Доводить её меняющимся темпом и силой, дразнить, коротко дуя, гладить, гладить, гладить, гладить.        Чанбин кончает через несколько минут после того, как она начинает терзать клитор пальцами, прямо так, сидя на её лице, на её языке, упираясь руками в стену около изголовья кровати и тихо постанывая. Чан успокаивающе гладит её по спине и нежно чмокает в бедро. Они обе хихикают.        Они ещё долго целуются, прежде чем немного меняют положение, чтобы Чан смогла раздвинуть ноги достаточно для продолжения. Её живот подрагивает под чужими губами и заботливыми ладонями, она громкая, отзывается на каждое касание звонким стоном, зарывается пальцами в чужие волосы.        Чанбин всегда была немного грубее, но это никогда не было слишком. Она одной рукой сжимает сразу два чужих запястья, чтобы держать подальше, локтем давит на колено, раскрывая, и вставляет пальцы внутрь, почти сразу набирая быстрый темп, выбивая из чужого горла крики и всхлипы.        Она подводит Чан к оргазму долго, иногда замирает внутри, чтобы полизать клитор и животик, но идеально давит во все чувствительные места, заставляет дрожать и сжиматься.        — Хочешь кончить? Ты можешь это сделать, — она резко ускоряется, ей приходится усилить хватку, чтобы Чан не дёргалась так сильно. — Давай, будь хорошей девочкой, дай мне полюбоваться тобой. Я буду смотреть только на тебя. Кончай.        Чан кончает с особенно громким стоном, изгибаясь всем телом и шепча какие-то глупости. Чанбин поднимается, чтобы нависнуть сверху и поцеловать напоследок. Когда девушка перестаёт вздрагивать, поднимается, чтобы немного убраться и вытереть их обеих, а потом ложится рядом, укрывает их одеялом и крепко обнимает.        — Я тебя люблю, кстати. Ну так, чтобы ты знала, — шепчет в самое ухо и убаюкивает своим дыханием.        — Я тебя тоже, кстати.        — Какая пошлость. Мы должны были бороться с этими устоями.        Они тихо хихикают, пока не засыпают. Чан думает, что теперь правда счастлива.