неправильный выстрел

Цирк замер в ожидании. Саймон объявил новое «Приключение». На этот раз — театральная постановка. Все получили роли. Зибл — трагическая героиня, Кингер — трусливый слуга, Гэнгл — мудрый, но молчаливый механизм. Джексу досталась роль злодея, похитившего макгаффин. А Помни… Помни должна была стать его жертвой. Предсказуемо. Декорации представляли собой готический замок из картона и мигающих гирлянд. Помни, в простом белом платье (ещё одна насмешка Саймона), была привязана к бутафорскому камню. Джекс в чёрном плаще с преувеличенно высоким воротником monologued перед ней, раскатисто смеясь и потирая лапы. Он играл свою роль с преувеличенным, почти карикатурным энтузиазмом, подмигивая зрителям — двум скучающим голограммам в первых рядах. — И никто не придёт тебе на помощь! — гремел он, и в его глазах читалось: «Видишь? Снова одно и то же. Скучно, скучно, скукотища». И всё должно было идти по плану. По сценарию. Она должна была звать на помощь, Зибл должна была примчаться на ходулях, украденных у Гэнгла, и восторжествовать добро. Но Помни смотрела на него. На его наигранную злобу. На пустоту за ней. Она видела того самого кролика у сломанной карусели, который говорил о предсказуемости как о самом страшном проклятии. И она поняла, что не может. Не может играть эту роль. Джекс занёс над ней бутафорский кинжал из пенопласта. —И умри же, наконец! — прокричал он, чтобы зал услышал. — Нет, — тихо сказала Помни. Джекс замер. Кинжал застыл в воздухе. Он приподнял бровь, давая ей понять, что она сбивается с реплики. — Я сказала, нет, — повторила она громче, и её голос не дрожал. Он звучал чётко и ясно, разрезая фальшивую атмосферу спектакля. — Я не буду просто ждать спасения. И ты не хочешь этого по-настоящему. Зибл за кулисами замерла с раскрытым ртом. Кингер перестал шептать свои конспирологические теории. Даже голограммы перестали жевать цифровой попкорн. Джекс медленно опустил кинжал. Его маска злодея дала трещину. В глазах вспыхнул тот самый интерес, та самая искра непредсказуемости. —О? — только и выдавил он. Вызов. Это был чистый вызов. — Ты не злодей, — заявила Помни, сама удивляясь своим словам. Она дернула руками, и бутафорские верёвки, плохо привязанные аниматроном-реквизитором, легко разошлись. — Ты просто скучающий кролик в цирке, который застрял в одной и той же роли. Как и все мы. Она сделала шаг к нему. —Ты хотел, чтобы я удивила тебя? Так вот. И тогда она сделала это. Она сорвала с него дурацкий чёрный плащ. Он упал на пол с бесшумным шуршанием. Джекс стоял без своего театрального щита, просто сам по себе — длинный, неуклюжий, с приспущенными ушами и широко раскрытыми глазами. — Что ты творишь? — прошипел он, но в его голосе не было злости. Был шок. — Ломаю игру, — ответила Помни. — Снова. Но на этот раз не для того, чтобы сбежать. А чтобы… чтобы предложить другую. Она оглянулась на сцену, на растерянные лица «труппы», на глючащие декорации. —Мы всегда играем его игры. Почему бы не сыграть в свою? Хотя бы один раз. Джекс смотрел на неё. Он смотл на эту маленькую, полосатую фигурку, которая вдруг перестала быть жертвой, перестала быть новичком, перестала быть предсказуемой. Она стала тем самым красивым, непредсказуемым багом, который переписывал код прямо на лету. И он рассмеялся. Это был не его привычный громкий, язвительный хохот. Это был тихий, искренний, почти счастливый смех. —Ладно, — сказал он, качая головой. — Ладно, ты победила. Это… это гениально. Это самый лучший беспорядок, что я видел. Он протянул ей руку — не чтобы дразнить, не чтобы провоцировать. А чтобы помочь ей спуститься с дурацкого бутафорского камня. —И что же это за правила в нашей новой игре? — спросил он, и в его голосе звучало неподдельное любопытство. — Правила будем придумывать по ходу, — сказала Помни, принимая его руку. Над ними замигал свет, и раздался раздражённый, механический голос Саймона: —Эй-эй-эй! Это не по сценарию! Прекратите немедленно! Но они уже не слушали. Они стояли на сцене посaze глючащего замка, держась за руки — сбитый с толку кролик и бывшая жертва, которая больше не хотела ей быть. И для них двоих это был единственный спектакль, который имел значение. Они не сбежали из Цирка. Цирк просто на мгновение перестал иметь значение. И в этом мгновении, полном хаоса и непредсказуемости, они нашли нечто новое. Не выход. А связь. Такую же сломанную, глючную и неправильную, как и всё в этом месте. Но — свою.