неправильный выстрел

Цирк жил своей обычной, безумной жизнью. Стены подмигивали обоями-клоунами, полы внезапно проваливались в порталы, а с потолка временно пошёл дождь из конфетти, которое на вкус оказалось горьким и солёным. Саймон, казалось, устроил очередной «творческий» кризис. Помни пыталась раствориться в этом хаосе. Она помогала Зибл развешивать абсолютно бесполезные гирлянды, кивала на бесконечные тирады Кингера о заговоре воздушных шариков и даже пыталась помочь Гэнглу с починкой сломанного автомата с попкорном, который вместо кукурузы выдавал теперь комки спутанных пикселей. Но Джекс был везде. Он не приближался к ней вплотную, не затевал разговоров. Он просто находился в поле её зрения. Сидел на балконе, раскачивая ногами, и наблюдал. Проходил мимо, делая какое-то едкое замечание о её «кривых стежках» или «выцветшей палитре», но без прежней ядовитости. Это было больше похоже на… проверку. На попытку спровоцировать ту самую, новую, непредсказуемую реакцию. Однажды она забрела в заброшенную часть цирка, где анимация подтормаживала, а клоуны на стенах плакали чёрными слезами из битых пикселей. Там стояла старая, сломанная карусель. Лошади с потухшими глазами замерли в неестественных позах, а сама платформа накренилась, словно корабль, идущий ко дну. Это место было тихим. И это нравилось Помни. Она присела на краю платформы, чувствуя, как сквозь перчатки проступает лёгкая вибрация — сбитый ритм сердца Цирка. Тишину нарушил скрип половицы. —Нашла себе новое убежище? — Джекс вышел из тени, его фигура казалась выше и тоньше в этом глючном полумраке. — Уютненько. Правда, пахнет старыми багами и разочарованием. Помни не ответила. Она просто смотрела на неподвижную лошадь с облупившейся краской. Джекс подошёл ближе и пнул колесо карусели. Оно с скрипом провернулось на четверть оборота и застыло. —Сломалось. Как и всё в этом месте. Как и все мы. Он прислонился к поручню рядом с ней, повернувшись спиной к гниющей лошади. —Я тут подумал, — начал он, и его голос потерял привычную театральность. Он звучал… обыденно. Что было пугающе необычно. — Твой little stunt. Этот выстрел. Это ведь был не крик о помощи. И не попытка выйти. Ты же знала, что это не сработает. Помни сжала пальцы. —Тогда что? — Это было… молчаливое «пошёл ты», — он произнёс это без насмешки. Констатируя факт. — Мне. Цирку. Всем этим правилам. Ты не стала играть. Ты сломала игру, даже не начав. — Он повернул к ней голову. Его глаза были скрыты в тени, светились только узкие зрачки. — Это уважительно. Глупо. Безнадёжно. Но уважительно. Она посмотрела на него, и впервые не увидела в его взгляде насмешку или скуку. Она увидела… понимание. Странное, искривлённое, но понимание. — Мне надоело бояться, — тихо сказала она, и её собственный голос прозвучал для неё чужим. — Надоело, что все ждут, что я буду бояться. Ты, Зибл, даже Кингер. Я — это моя паника. Но я же не только она. Джекс молчал несколько секунд. —Мы все здесь — это одна выпяченная черта, новичок, — наконец произнёс он. — Клоун. Робот. Тряпичная кукла. Костюм с паранойей. А ты… — он сделал шаг к ней, — ты вдруг показала, что у тебя их две. Паника… и упрямство. Это интересный софт. Он протянул руку и прикоснулся к её виску, к тому самому месту, где осталось розовое пятно. Его прикосновение было неожиданно лёгким, почти невесомым. —Больно? Она покачала головой. —Уже нет. — Глючит? Звенит в ушах? Видишь летающих слонов? —Нет. — Жаль, — он убрал руку. — А то было бы ещё веселее. Он отошёл и снова пнул колесо карусели. Оно с жалобным скрипом сдвинулось с места. —Знаешь, что самое скучное в этом месте? — спросил он, глядя на колесо. — Предсказуемость. Я знаю, что скажет Гэнгл. Знаю, как взвоет Зибл. Знаю, куда спрячется Кингер. Я могу расписать этот цирк по минутам на годы вперёд. А ты… — он кивнул в её сторону, — ты внесла ошибку в код. Баг. Красивый, розовый, полосатый баг. Помни почувствовала, как в груди что-то ёкнуло. Не страх. Не паника. Что-то другое. —И что ты будешь с этим делать? Со своим багом? Джекс широко ухмыльнулся, и его уши дёрнулись. Но на этот раз в его ухмылке было не только привычное зубоскальство, а что-то острое, живое. —А что с ним обычно делают? Его не исправляют. За ним наблюдают. Смотрят, что он натворит. Как он изменит систему. Он развернулся и пошёл прочь, оставив её одну у сломанной карусели. Но на прощание бросил через плечо: —Так что держись, баг. Работай. Удиви меня ещё раз. И Помни осталась сидеть в тишине, слушая, как скрипит на ветру старая карусель. И впервые за всё время её собственное сердцебиение не казалось ей сигналом тревоги. Оно казалось… ритмом. Новым, сбивчивым, но своим.