Гречка для звезды

^•-•^

      Лето в Задрюпенске — короткое и пьяное. Арсений, как истинная стрекоза, наслаждается каждым солнечным днём: пьёт березовый сок у бабы Мани, танцует на танцплощадке в парке и флиртует с местными гусеницами, кстати, безуспешно.       Антон всё лето пашет, как проклятый: сажает клубни, ремонтирует норку, отбивается от пьяных ежей, пытающихся украсть его запасы. На зазывы Арсения сгонять на речку, недовольно глаза закатывает — ну какая речка, синоптики обещают зимой лютые морозы, а завалинка на ладан дышит, ещё бы пару машин опилок не мешало привезти, утеплить.       — Антох, — зовёт того Арсений, проходя ранним утром мимо поленницы, в которую Антон тщательно складывает дрова, — в клубе вечером фильм новый показывать будут, пойдём? Комедия, говорят, смешная.       Антон и старый-то фильм в прокате не смотрел, и антенна у него на крыше присобачена, а телек он с зимы не включал.       — На кой ляд мне этот фильм сдался? — бурчит, не прерываясь на выкладку сухих берёзовых дровишек. — А ты куда спозаранку попёрся?       Арсений подбородок отводит и плечиком дёргает:       — В район поехал, там в сельпо плащи польские привезли, Олеська сказала, отпадные, брать надо.       — Женские?       — Что женские?       — Плащи-то женские? — вопрошает Антон. Он Олеську, козу, вторую модницу на деревне после Арсения, знает: той бы только вырядиться в вырвиглазные цвета. Как из столицы приехала, так словно ошалела, во что ни попадя себя одевает.       Арсений тут уже не только плечиком дёргает, всем телом крутится:       — Фьють, перешью, делов-то! — и, виляя бёдрами, уходит прочь от Антона. Пройдя метров пять, разворачивается, — так как на счёт клуба, пойдёшь?       — Нет, — Антон нагружает руки дровишками, но Арсений его уже не слышит, вышагивает длиннющими ногами по гравийке, словно по подиуму. Ягодицы в обтянутых джинсах ыть-ыть, наливными яблочками под молодыми солнечными лучами играют. Антон на это безобразие от стыда подальше отворачивается, — тьфу, в село поехал, а вырядился так, будто на блядки собрался.       Антон на блядках давно не был, а потому ему завидно. Честности ради, завидно не от факта, что кто-то на тех самых блядках, куда похаживает Арсений, на него пялится, а от того, что Арсений зовёт Антона хоть куда, но только не на блядки. У Антона куст чертополоха в сердце прорастает — негоже ему, человеку серьёзному, комбайнёру в третьем поколении, засматриваться на соседа, но сердцу, ой, члену, не прикажешь — реагирует Антон на коленки в дырявых колготках усиленным сердцебиением, ой, семяизвержением.       К вечеру Антон упиздякивается на огородно-хозяйственных делах так, что, когда Арсений в канареечного цвета лосинах проплывает мимо его забора, физика тела не срабатывает — член покорно лежит в трусах, а чертополох в сердце не колется. Руки Антона по локоть в мазуте и ему бы по-быстренькому баньку истопить, пот да грязь смыть — тут не до зависти, что кто-то Арсения по ягодицам шлёпать будет.       Но Арсений подходит ближе, укладывается подбородком на Антонов забор и мультяшно мурлыкает:       — Не правильно ты, Антох, живёшь, скучно. Молодой, а как дед себя ведёшь. Жизнь — штука короткая, главное — получать удовольствие здесь и сейчас, а ты со своими огурцами и картошкой всю молодость пропустишь. И потом, это вредно — соленья задерживают воду в организме, а от картошки вес ползёт вверх. — Арсений знает, о чём говорит, всю жизнь на гречке. — Антох, в соседнее село группа приехала, играть попсу будет, может пойдёшь, а?       Антон бы вприпрыжку за Арсением побежал, но он его хитренькую натуру сызмальства знает и мудровыебанный план по блистанию на фоне страшненькой подружки прочухал ещё в подростковом возрасте. Так что сейчас Антона вполне устраивает роль соседа первого парня на деревне.       — Не, Арсюх, мне ещё курам траву рубить и крольчихе клетку подлатать, со дня на день окролиться должна.       — Как хочешь, — Арсений вспархивает с забора и устремляется к подружке Олеське, вывернувшей из-за угла.       Антон, подперев руки в бока, провожает их нахмуренным взглядом — вот нечисти, идут, бёдрами виляют словно невесты на выданье, а потом сплёвывает на земь и идёт рубить траву для кур — они нынче нестись стали меньше, Антон им и зерна, и витамины, один хер, бастуют, чувырлы.

^•-•^

      Стук в окно будит Антона посреди ночи, он путается в одеяле, соскакивает с кровати, чуть не пробороздив носом пол. Отдёргивает занавеску и в свете уличного фонаря пытается сквозь отблески оконного стекла разглядеть нарушителей спокойствия.       Не иначе, ёжики из соседней деревни опять припёрлись чужими харчами разжиться. У Антона двустволка, заряженная солью, в сенках стоит специально для таких непрошеных гостей.       Дзыньк разбитого стекла в ночи звоном залетает в уши — вот наглецы! — и Антон как был, в трусах, босиком, по стеночке пятится в сенки, на ощупь вскидывает двустволку, и, надеясь на эффект неожиданности, с ноги распахивает дверь:       — А ну, стоять, ублюдки!       Две фигуры, в которых Антон признаёт козу Олеську и её хахаля Зайца, врассыпную, блестя пятками, улепётывают через калитку, а третья фигура поскальзывается и плюхается животом на землю.       В округлых ягодицах Антон угадывает знакомые очертания, но тело реагирует быстрее мыслей, и вот уже дуло двустволки приставлено к пятой точке пойманного нарушителя спокойствия.       — Щас выстрелю!       Как Антон и думал, распластанное на земле тело пищит арсеньевским голосом:       — Антох, не надо, это я!       В отблесках фонарного света тело на земле, непонятно, бьётся в судорогах от смеха или корёжится от боли. Голос Арсения тонкий и писклявый, Антон с просонья не вдупляет, плачет тот или смеётся.       Двустволка аккуратно откладывается в сторону, а тело Арсения приподнимается крепкими Антоновыми руками вверх.       — Арсюх, ты… плачешь, что ли?       Пьяненький Арсений с размазанными по щекам слезами в Антоновых руках тряпичной куклой обмякает:       — Дурак! Мы же пошутить хотели, а ты с ружьём.       — А зачем стекло разбили?       — Камешком кинул, думал, ты выйдешь.       — Шутники… — Антон продолжает поддерживать пьяненького Арсения, — а эти двое чего сбежали?       — Испугались.       Аромат приторных духов и сладкого портвейна, выпитого Арсением накануне, бьёт Антону в нос:       — Стоять можешь?       — Колено, придурок, из-за тебя ушиб.       — Давай, посмотрю.       Подхватив невесомое тело — чем только питается эта стрекоза? — Антон заносит Арсения в дом и пристраивает на стуле спиной к печке. Из порванных лосин торчит ободранная коленка.       — Ща, продизенфицирую.       В руках появляется спирт и комок ватки, и Арсений вновь пищит, когда разодранной кожи касается адская смесь.       — Ну-ну, потерпи, — Антон сидит на полу рядом с арсеньевской коленкой и дует на неё короткими выдохами, — щас промою, пластырем залеплю и будешь как новенький.       — Ай, — скулит Арсений на спиртовые манипуляции и по его щекам снова текут слёзы.       В глазах Антона читается испуг, что он своими действиями вызвал слёзный водопад:       — Больно, да?       — Угу, — кивает Арсений и всхлипывает.       Антон хоть парень и работящий, и руки его натружены тяжёлым трудом, в оказании первой помощи мастак, действует не хуже фельдшера. На его счету несколько десятков котят, принятых в родах у своих кошек, а про выхаживание цыплят и крольчат и говорить нечего — Антон ни к кому так трепетно не относился. Что, кстати, не мешало ему по осени выхоженным цыплятокурам рубить бошки и зажаривать на вертеле диетическое кроличье мясцо.       — Ну всё, как новенький, — поднимаясь с колен, резюмирует Антон, — до дома дойдёшь?       — Дойду, — говорит Арсений и встаёт, но тут же клонится в бок, — а можно я у тебя на диванчике посплю?       Антон бы и проводил этого бедолагу до его халупы, идти-то метров сто наискосок от дома — ну зачем Антону дома причина его неспокойных снов? Сны, как и непрошенный Арсений, без разрешения лезут в его жизнь, а Антон хоть и человек-кремень, но за молодой организм ответственность не несёт.       В раздумьях, всё также стоя посреди кухни полуголым в одних трусах, Антон кидает взгляд на притихшего в углу Арсения. Сердце вновь дерёт иглами молодого чертополоха, но колючки теперь бороздят мягко: полупьяненький Арсений в грязных разодранных лосинах с растрёпанной шевелюрой, непросохшими дорожками слёз на щеках и мокрыми стрелками ресниц вызывает жалость и почему-то умиление, ровно такое, какое Антон испытывал при родовспоможении своей кошки, когда брал маленького склизкого котёнка в руки.       — Оставайся, — вздыхает Антон, — постелю тебе на диване.       Арсений вырубается тут же, как только его голова касается подушки, а Антон всю ночь неспокойно крутится в кровати и когда за окном брезжит рассвет, тихо встаёт, чтобы не разбудить сопящее чудо, варит себе кофе, а Арсению похмельную похлёбку, пишет записку и уходит на работу.       Чертополох благородный расцветает внутри нежно-сиреневыми бутонами и до конца рабочего дня Антон решает-таки принять приглашение Арсения и сходить в клуб на просмотр фильма.       Собирая урожай, то и дело вспоминает свой гардероб: кажется, в шкафу на вешалке завалялась рубашка и почти неношеные брюки — негоже идти в клуб деревенским олухом.       Но по приходе домой Антон застаёт неприбранную постель, несъеденную похлёбку и полное отсутствие в их захолустье Арсения. Избушка того закрыта на клюшку и Антон приспрашивается к Олеське по поводу отсутствия в их краях Арсения. Та жеманно дёргает плечиком, ну точно у Арсения научилась, и с видом учительницы советует Антону прокачать Марс и носить по вторникам вещи красного цвета. Антон в душе не ебёт за этот Марс и хлопает оленьими глазами:       — Так Арсюха где?       — Смотался с группой на гастроли.       — Он вроде на музыкальных инструментах не играет, — вслух рассуждает Антон. Но может он чего и не знает о соседе, Арс парень так-то талантливый.       Олеся закатывает глаза и с выдохом сожаления убирается с глаз долой, оставив стоять Антона в полных непонятках.       Все последующие недели уборка зерновых и починка доисторической техники забирают у Антона силы, он приползает домой еле живой, кормит своих домочадцев, чистит клетки, курятник и валится спать в глубокой ночи. Изредка колючий чертополох царапает задубевшее Антоново нутро, но он проклёвывающие ростки срубает самурайским мечом — ласка и нежность, заточённая в теле сурового мужика вылезает наружу поглаживанием Мурки и её новорожденных котят.       Мысли об Арсении в голову Антона пролазают по-прежнему без разрешения, но при отсутствии оного пред очами, развития не получают. Во сне Антон воюет с ветряными мельницами, а в трудовые будни копнует стога сена, закручивает соленья на зиму, ремонтирует лаги и утепляет стены — народные приметы обещают лютую и суровую зиму.       В один из вечеров Антон после работы покупает три литра бочкового кваса и с банкой наперевес идёт домой — слюни текут от вкуса ржаного хлеба, освежающей кислинки и сладости, и живот бурчит от предвкушения вкусного ужина. В планах по-быстренькому настругать окрошечки или запечь картофан.       — Привет, сосед!       Банка брызжит осколками, земля впитывает медовую влагу, а Антон вопросительным взглядом смотрит на незваного гостя, сидящего нога на ногу на завалинке его дома.       — Вернулся?       — Ага! — Арсений спрыгивает на землю.       «Ещё стройнее стал» — оглядывает Антон тонкий стан Арсения. Волосы того отросли, спадают мягкими локонами, и он руками плавно машет, убирая их за уши — точь-в-точь как стрекоза.       — Где был, чё делал? — голос Антона сквозит безучастностью.       А Арсению только этого и надо, щебечет в бесплатные уши:       — Ой, где только не был, тыщи километров объездил. В городах и сёлах выступали, нам аплодировали, цветы на сцену бросали.       — Хорошо, хоть не трусы, — бурчит Антон.       — А? Не расслышал.       — Тебе, спрашиваю, на сцену цветы бросали?       — Мне! — Арсений гордо выпячивает грудь.       — Ты тоже, что ли, петь начал али на гитаре выучился играть?       — Нет, пел Саша, — щёки Арсения обдаёт румянцем, — я на подтанцовке.       — Жопой что ли вилял?       — Ну, вилял не вилял, а людям нравилось. Некоторые за мной из города в город ездили.       — Прямо как ты за своим Сашей, — желчь откуда ни возьмись из Антохиного нутра вытекает язвительными словами.       Конечно, Арсений умеет вилять жопой, Антон в этом не сомневается. Ещё Антон уверен, что не просто так тот попёрся за столичной группой в концертный тур — клавишник, гитарист или солист обворожился арсеньевской красотой и наобещал глупой птичке золотые горы, а Арсюха и растаял.       Но Арсений слишком увлечён пересказом своего увлекательного отдыха, что на интонацию и недовольный вид Антона внимания не обращает, запрыгнул назад на завалинку, сидит, ногами болтает.       — Сцена — это моё, Антох! Я прямо чувствую!       — А вернулся чего тогда?       — Ничего, — улыбка сползает с хорошенького личика Арсения, — кончились гастроли, завяли помидоры.       Антон слушает, а руки, не привыкшие находиться без дела, и пёселя за шерсть трепят, и свежей воды в миску наливают, и выросший сорняк вырывают.       — Стрекоза ты, Арсюх, бестолковая. Осень на дворе, не успеешь оглянуться, как зима настанет. У тебя крыша по весне текла, залатал?       — Неа, — мотает вихрастыми кудрями Арсений, — нужно решать проблемы по мере их поступления.       — Доиграешься, такими темпами по миру пойдёшь.       — Зануда ты, Антох, — Арсений спрыгивает с завалинки, — на танцы идём сегодня?       Очень, очень бы Антон хотел пойти с Арсением хоть в клуб, хоть на комедию, хоть куда, но только не на танцы. С ролью некрасивой подружки, пока Арсений скакал по чужим пестикам, Антон смирился и даже рубашку с брюками отгладил, повесил на видное место, но вот быть посмешищем в глазах Арсения — ну нахуй, не бывать этому! Дровосека из детской книжки точно списали с Антона — у него если что и гнётся, то только член, а в возбуждённом состоянии и тот, чем на самом деле Антон гордится, стоит каменным жезлом.       — Ты меня что, Арс, перед своими друзьями припозорить хочешь, да?       Гремучая смесь из унижения, зависти и гордыни поднимается в Антоне и встаёт поперёк горла. Сразу подкатывают воспоминания, как Антон на физре колченого через коня прыгал или неумело по канату взбирался. Арсений со своими дружками смеялся над ним, а потом утирал ему рот, крутясь на кольцах и выписывая сальто на бревне.       Антон не виноват, что уродился таким бесталанным, его место за баранкой сельхозтехники и в бытовых делах: там пристроить, здесь подлатать. Без ложной скромности себя Антон считал мастером на все руки, но всё же проигрывал некоему музыканту Саше, с которым Арсений смотался на гастроли, ой, на блядки.       Память подкидывает Антону все неожиданные исчезновения Арсения из родных пенат в гонке за красивой жизнью и его многочисленные возвращения. После каждого такого уезда-приезда по первости Арсений захаживал к Антону, одалживал то соль, то спички, обещая вернуть сторицей, но как только на горизонте появлялись старые или новые друзья, забывал дорогу к соседу.       У Антона от мыслемешалки в голове глаза открываются на личность Арсения — за тонкой и звонкой стрекозой с полупрозрачными крылышками скрывается хитрый и расчётливый жук. А жуков, в особенности колорадских, Антон на дух не переносит, одни проблемы от них.       — А ну, пшёл вон отсюда! — Антон выливает гнев на беззаботно стоящего Арсения.       — Ты чего? — у того глаза от неожиданности вспыхивают голубым пламенем.       — Проваливай, говорю! И дорогу сюда забудь! Ишь, повадился!       Антон для пущей серьёзности вилы в руку берёт и подаётся вперёд.       Арсений ойкает и отпрыгивает к калитке:       — Сумасшедший! Вот и сиди дома, хрыч старый! Хотел его в люди вывести! Никогда к тебе не приду, так и сгниёшь в своей берлоге!       Тонкая арсеньевская фигура исчезает за забором, и Антон стоит в растерянности — эх, не было у них никогда с Арсением дружбы, так и в будущем не сложится, разного они поля ягоды.

^•-•^

      Зима в Задрюпинск приходит не как в сказке — тихо и белоснежно, а как пьяный дембель после трёх лет службы — внезапно, шумно и с намерением всё вокруг разнести.       Начинается все с того, что баба Клава, главный метеоролог на лавочке около сельпо, заявляет: «Всё, девки, кирдык! Птицы вон ниже летать стали, значит, к морозам!». Никто, конечно, не знает, что за птицы и куда они там летают, но бабе Клаве виднее — у нее радикулит на погоду обостряется.       Затем в небе появляется первая снежинка. Одна. Не то, чтобы она прямо падала — скорее, её ветром занесло в Задрюпинск случайно, попутным рейсом. Но местные алкаши уже начинают креститься и доставать из закромов зимние шапки-ушанки, пережившие не один потоп.       К вечеру градусник, прикрученный криво к столбу у сельсовета, жалобно пищит, опускаясь ниже нуля. Это сигнал для коммунальщиков. Точнее, для единственного коммунальщика — дяди Васи, который обычно занимается высадкой петуний летом, а зимой, матерясь, пытается завести свой трактор, выпущенный еще при царе Горохе.       Трактор, естественно, не заводится, поэтому улицы в Задрюпенске чистят по старинке — лопатами и сапогами. Лопаты, в основном, принадлежат пенсионерам, которые, надев на себя всё, что только можно, выходят во двор, чтобы хоть как-то разнообразить свою серую жизнь.       На следующий день Задрюпинск просыпается в сугробах. Деревья стоят обледеневшие, как леденцы на палочке. Провода провисли струнами расстроенной гитары. Собаки, почуяв неладное, прячутся в будки и отказываются выходить на улицу даже за кость.       Но самое главное — это дороги. Точнее, их отсутствие. Задрюпинские дороги зимой превращаются в полосу препятствий для экстремалов. Машины скользят, как коровы на льду, единственный автобус застревает в сугробе на въезде, а пешеходы, балансируя на скользких тротуарах, мечтают о лете и тёплой речке.       В общем, зима в Задрюпинске — это не просто время года, это стихийное бедствие. Но, несмотря на все трудности, местные жители как-то умудряются переживать эту пору. Они достают валенки, наливают в термосы горячий чай, собираются вечерами за столом и травят анекдоты про зиму и дядю Васю с его трактором. Ведь, как говорится, смех продлевает жизнь. А в Задрюпинске, чтобы пережить зиму, нужно много смеяться. И много гречки.       Но у Антона на гречку аллергия, как, собственно, и на все крупы, поэтому осенью он ссыпает в погреб тонну картошки и маринует огурцы с помидорами. По вечерам сидит дома и изредка включает телевизор, листает каналы и поглаживает кошку Мурку, которая таскает ему на колени выводок котят.       Как только котята отрываются от материнской титьки, Антон раздаёт пушистых комочков сердобольным старушкам, а Мурка ищет на жопу приключения и находит, вновь падая в лапы очередному кавалеру, и спустя несколько месяцев приносит в подоле дюжину миленьких хвостиков.       С Арсением Антон не пересекается с осени, тот к своему жилищу теперь ходит исключительно в обход, минуя Антонов дом как прокажённую яму. Чертополох сбросил свои колючки и ничегошеньки Антона по отношению к Арсению не цепляет уже давно. Ладно, цепляет, но только чуть-чуть. Ладно, не чуть-чуть. Ладно, цепляет.       Тестостерон в молодом организме вырабатывается с удвоенной силой и Антон, дабы сбросить напряжение, не отказывает себе в обыкновенной дрочке. Представлять кого бы то ни было кроме Арсения в этом спермосливающем занятии он уже лет как -надцать не представляет, поэтому отработанным движением по вторникам, четвергам и субботам он присаживается на диван, выгнав перед этим из комнаты Мурку с котятами, — Антон стыдится её осуждающего взгляда — спускает с себя штаны, достаёт смазку, берёт в руку член и начинает впадать в нирвану.       Пару минут дрочки нирваной назвать сложно, всё же алгоритм отработан годами и организм спускает за пару движений, но иногда Антон растягивает удовольствие и медленно, с оттяжкой наслаждается процессом.       Прикрывает глаза и представляет Арсения в купальных плавках — как-то они толпой фотографировались на речке, дурачились и подкладывали в плавки речную гальку, увеличивая себе достоинства. На Арсения с той самой фотографии Антон дрочил неоднократно, но чаще Антон вспоминает, как они после купания оказались с Арсением в общей душевой и вымывали песок из плавок. Именно от гладкой загорелой кожи, кубиков пресса, округлых ягодиц и очень, очень красивого члена у Антона во рту скапливается слюна.       Он не проглатывает её, а перекатывает из одной щеки в другую, мысленно также перекатывая в своей ладони Арсеньевы яички в нежной мошонке. Почему-то Антону кажется, что кожа там непременно нежная-нежная и по ощущениям оглаживать её пальцами даже во сто крат приятнее чем гладить Муркиных котят.       Арсений при этом прикрывает веки и его ресницы трепещут, а из приоткрытых губ срывается тонкий писк. На эти приоткрытые губы Антон кончает, мысленно растушёвывая по ним, словно краски по картинке, свою сперму, а потом вылизывает и целует их.       Но от поглаживания головки собственного члена до орошения спермой лица Арсения Антон смакует каждый этап: подушечкой указательного пальца скользит по щелке, размазывает выступившую смазку. Подключая большой палец, чуть сжимает головку, чтобы прозрачная капелька стекала как капля дождя по оконному стеклу. Ствол при этом горяч, но суховат, и Антон льёт на него лубрикант со сладковатым запахом — именно так пахнет Арсений после выпитого портвейна и зажёванной фруктовой жвачки — и обхватывает член кольцом ладони.       К этому моменту в воображении Антона Арсений крутит перед ним голым задом и извивается гибким телом словно змея, и ритм движений руки на члене вверх-вниз повторяют вращения красивых ягодиц перед глазами Антона.       Пребывая в искажённой реальности, Антон шепчет Арсению жаркие слова на ушко, кожа того вспыхивает, покрывается испариной и вот он уже притирается к паху Антона задом, спиной, выгибается и стонет. Антон в этот момент начинает дрочить быстрее, скользит по влажному и блестящему члену пальцами одной руки, а другой рукой хлопает Арсения по ягодице, тот разворачивается и присаживается перед Антоном на колени.       И когда лицо Арсения оказывается напротив Антонова члена, по классике жанра Антон кончает ему прямо на сладкие губы.       Какие в реальности на вкус Арсеньевы губы, Антон никогда не узнает, возможно, пути бывших одноклассников разошлись навсегда и до конца своих дней Антону предстоит дрочить на светлый образ утонченной стрекозы с полупрозрачными крылышками и заливистым смехом.       Смеётся ли Арсений в чьих-то ещё грёзах, Антону нет дела. Пару недель назад, выходя из магазина, он увидел его мельком опять в дранных колготках и с голыми щиколотками. Так и до пневмонии недалеко, подумал Антон, но прошёл мимо и не остановился — кто он такой, чтобы давать советы соседу?       Зимние дни короткие, а вечера длинные и мечты об Арсении спасают Антона в холоде суровой зимы.       С утра у Антона першит в горле, и он полощет рот ядрёной смесью из соли и соды; ваткой, смоченной в керосине, мажет воспалённую гладь и пьёт на ночь молоко с мёдом. Спустя пару дней чувствует себя бодрячком, припеваючи готовит ужин и посматривает в темень за окном.       В сторону дома Арсения — если пригнуться и вывернуть шею вбок, то можно увидеть парочку окон арсеньевской халупы — Антон никогда не смотрит, он парень не гибкий и изворачиваться ради кого ни попадя не будет. Но тут чёрт дёргает его за рукав, и Антон сгибается в три погибели, а когда поднимает голову, боковым зрением видит отблеск света в арсеньевском окне.       Антон думал, что Арсений, как обычно, улетел за тридевять земель и присел на чей-нибудь пестик. Арсений — стрекоза вольная, сидеть на одном месте, тем более в такой холодрыге не будет.       Но, лёжа в постели, дурные мысли, что ежи из соседней деревни добрались до арсеньевской халупы, набирают обороты. Что там воровать, успокаивает себя Антон, у Арсения дома кроме шмоток никаких съестных запасов нет, а дырявые колготки, гордо именуемые Арсением джинсами в облипку, никто кроме него, носить не будет.       Но сон машет ручкой, и к середине ночи Антон поднимается и пытается рассмотреть в окне арсеньевского дома силуэт и какое-то подобие жизни в нём, но глаза выхватывают лишь темноту на фоне белых сугробов.       Подкидывая уголь в печку, зима и впрямь выдалась холодная и мороз с каждым днём крепчает, Антон вспоминает, что он и дыма-то давненько из трубы арсеньевского дома не видел. Точно, упиздовал на чей-нибудь хуёк, а Антон волнуется почём зря.       Но Антон — парень хозяйственный и знает, чем грозит, если незваные ежи после набега на Арсеньеву избушку не прикроют дверь — выстудят к едреням-феням тепло и штукатурка внутри пойдёт трещинами, считай, ремонт обеспечен.       Чёрт, сидящий на Антоновом плече, снова дёргает его за рукав и тот поддаётся, встаёт с кровати, надевает валенки, телогрейку и овчинный тулуп до пола, вооружается фонариком и в обход по расчищенным тропинкам бредёт к домику Арсения.       Около калитки снег лежит сугробом и ничьих следов не видать, и Антон было поворачивается уходить, но чёрт опять подкидывает мыслишку, что неспроста Антон блики света видел в окне — откуда им взяться, если вход заметён?       Если чертяка на плече вгоняет в сомнение, то ангел, до этого момента лишь наблюдающий за творящийся внутри Антоновой души сумятицы, легонько подталкивает его своим крылом к занесённой снегом тропинке в дом.       Ползком, на карачках, на животе, проваливаясь в сугробы по пояс, Антон добредает до двери, заметённой снегом по самую ручку. У хорошего хозяина подборочная лопата на видном месте стоит, но с Арсения и хозяин никакущий, и Антон не медлит, большими ладонями в рукавицах отгребает снег и дёргает ручку на себя.       Со скрежетом дверь поддаётся, и Антон высвечивает фонариком себе путь внутрь дома. В тёплом тулупе и после физической нагрузки тело его пышет жаром и собачий холод в доме не ощущается, но пар изо рта даёт понять, что печь топили в прошлом веке.       Шаги Антона по скрипучему полу в тишине дома отскакивают от пустых стен, и он останавливается, прислушивается. Антон совсем не трус, и бабаек, готовых выпрыгнуть и накинуться на него с вилами, не боится, но так-то он пролез в чужой дом и хер знает, кто здесь может находиться.       — Эй! Есть кто дома? — обозначает Антон своё присутствие.       В ответ доносится хриплый кашель из дальней комнаты и Антона окатывает огнём, он рвёт с места и оказывается в комнате Арсения быстрее истребителя.       Лунный свет, скупо проникающий в окно, выхватывает из полумрака лежащую фигуру на кровати. В тишине горячее дыхание и кашель режут воздух ледяным кинжалом.       — Арс! — Антон кидается к кровати.       Под грудой одеял, словно вулкан под снежной шапкой, лежит Арсений. Каждый вдох вырывается из его груди мучительным хрипом, переходящим в надсадный кашель, сотрясающий измученное болезнью тело.       — Арс! Слышишь меня? — Арсений под ладонями Антона горит кипятком, рубашка на теле мокрая, лоб и волосы липкие.       Арсений поворачивает к нему голову и открывает глаза, с потрескавшихся губ срывается:       — Антон… — и снова заходится кашлем.       Каким бы спокойным и нерасторопным Антон не был, в критические моменты его мозг работает с точностью швейцарских часов.       — Щас, Арсюх, потерпи, маленький, — и это совсем не слова. Антон скидывает с себя тулуп, вытаскивает из-под холодных одеял Арсения, тот в руках ощущается пушинкой, и закутывает его в тулуп. Надевает на него свою шапку, на ноги носки, и, подхватив невесомое тело, — ей богу, тулуп и тот тяжелее — несёт его на улицу.       Мороз кусает щёки злыми голодными собаками. По проторенной дорожке Антон тащит Арсения мешком картошки по искрящемуся снегу. Он, закутанный в бесформенный тулуп, лишь хрипит и кашляет, оставляя на морозном воздухе следы своего присутствия словно алые цветы на погребальном покрывале. Валенки скользят, тулуп цепляется за сугробы, каждое движение отдаётся мыслью в Антоновой голове: «Только бы успеть». Ползком, преодолев путь от дома до дороги, Антон хватает Арсения на руки и под лай соседских собак бежит к своей тёплой избе, зная, что под треск печи, с огромным желанием поставить Арсения на ноги, у того есть шанс. Шанс выжить.

^•-•^

      Вьюга, налетевшая стаей коршунов, гонит жителей Задрюпинска в дома, а зимний вечер в такую погоду — это не романтика с потрескивающим камином и бокалом глинтвейна. Зимний вечер в морозном Задрюпинске — это выживание в условиях приближающегося апокалипсиса.       За окном воет так, будто сам черт зубы заговаривает, ветер хлещет по стёклам, словно пьяный муж по морде жене, и кажется, что вот-вот вынесет рамы вместе с занавесками в цветочек. Снег заваливает все вокруг, превращая деревню в декорации к фильму о жизни в русской глубинке.       Антон топит печь и, несмотря на стужу за окном, утеплённые летом пол и стены держат тепло в доме; телевизор, показывающий один канал с новостями про надои и посевную, так и стоит, не включенный в розетку.       — Надо, Арсень, — Антон придерживает у губ Арсения кружку с тёплым молоком и мёдом, — пей.       — Фу, гадость, — Арсений морщит нос, но рот послушно приоткрывает и губы обхватывают ободок кружки. Антон фиксирует его затылок и наклоняет кружку, пока тот не делает последний глоток.       — Умничка.       Отставляя, по его мнению, приятное питьё, от которого Арсений нос воротит, Антон откидывает одеяло и заправским движением задирает майку Арсения. Тот вскидывает руки вверх и лежит покорно, пока ладони Антона втирают ему в грудную клетку барсучий жир. Затем Антон укрывает блестящую кожу мягкой фланелькой.       — Переворачивайся.       — Воняет, — вредничает Арсений, но крутится на живот.       Антон проделывает те же манипуляции и со спиной, Арсений молча сопит в подушку и после того, как Антон натягивает ему назад майку, снова переворачивается на спину.       — Мне жарко будет.       — Не спорь, нужно пропотеть как следует, — голосом, не требующим препирательств, Антон подтыкает одеяло по бокам всего тела Арсения.       Тот лежит в коконе, на подушке вихрастая голова, веки хлопают длинными ресницами — ну точь-в-точь взъерошенный цыплёнок, у Антона такие в курятнике по весне щебечут.       И Арсений щебечет. Уже без надрывного кашля, без воспалённого горла и заплывших гноем глаз. Антибиотики, которые на протяжении десяти дней Антон колет ему в жопу наряду с мазями, живительной настойкой бабы Мани, обильным питьём и уходом во сто крат лучшим, чем в пятизвёздочной гостинице, сотворяют чудо и выдёргивают Арсения с того света.       Тогда в ночи, притащив Арсения домой, Антон с железным самообладанием применил все свои знания по спасению простуженного и ослабшего длительной болезнью организма. Как главнокомандующий, провёл комплексную атаку на вирусы, взявшие в плен Арсения. Растирал его водкой, сбивая температуру, сандалил в бледные ягодицы уколы, выпросил у бабы Мани чудодейственную настойку, которой поднимают с постели заблудших в лесной чаще путников.       Сказавшись на работе больным и дав на лапу, Антон получил законный бюллетень и две недели не отходил от Арсения. Перетащил диван в комнату и поставил его рядом со своей кроватью, на которой теперь лежит Арсений.       — Чешется, — смешно фыркает носом Арсений. Руки его спрятаны под одеялом, он лежит словно спелёнатый ребёнок и не может пошевелиться.       Антон переползает с дивана на кровать и подушечкой указательного пальца чешет ему кончик носа.       — Щекотно, — улыбается Арсений.       Ноготь легонько царапает крылья носа.       — Выше, — голубые глаза хитро прищуриваются.       Палец Антона скользит вверх по переносице.       — Ниже, — Арсений жмурится и хихикает.       Наверное, Арсений не осознаёт свою значимость для Антона, иначе бы он почувствовал, как чертополох терзает его сердце. Котята, крольчата и щенята, которых Антон выкармливал из пипетки, гладил им животики при вздутии и убирал какашки — вот, по сути, вся забота, которую он когда-либо оказывал кому-то кроме себя.       Бессонные ночи, проведённые около постели больного, в прямом смысле слова, выхаживание Арсения как маленького цыплёнка, кормление, обтирание, переодевание не могли оставить равнодушным сердце Антона. Оно прикипело насмерть к тёмным завиткам волос, полуулыбке и ямочкам на щеках; взмахам длинных, как крылья стрекозы, рукам; худой грудной клетки и впалому животу; тихому смеху и голосу, произносящему «Антон» сто раз за день; и взгляду, тому самому, которым Арсений смотрит на него.       Взгляду, в котором Антон читает благодарность в ответ на заботу. Заботу, в которой Арсений нуждается сию секунду, но потребность в которой отпадёт, когда Антон поставит его на ноги. С первыми тёплыми лучами солнца Арсений, как стрекоза, упорхнёт на новые поля за неизведанными ощущениями, оставив Антону лишь воспоминания о себе.       Чертополох внутри цепляется колючками, пытаясь урвать хоть чуточку того тепла, которое испытывает Антон рядом с Арсением. Неосознанно, повинуясь чувствам и никак не здравой логике, Антон кружит пальцем по его щекам и останавливается рядом с уголком губ. От уголка до уголка две плавные линии и Антон очерчивает контур, невесомо проходится по пухлой нижней губе, не отрывая взгляда от нежно-розовой кожи.       Секунда или минута — Антон теряет счёт времени, пространство схлопнулось, оставив лишь новое ощущение от прикосновения. Он приходит в себя и встречается с глазами Арсения — они большие, смотрят невиданным ранее взглядом. Антон резко отдёргивает руку и поднимается с кровати.       — Тебе нужно отдохнуть.       — Не уходи, — пропавшим голосом шепчет Арсений.       У Антона тоже пересохло в горле:       — Я тут, — и присаживается на свой диван.       — Побудь со мной... рядом.       Не смея взглянуть Арсению в глаза, Антон поднимается с дивана и молчком укладывается боком на кровать, прижимается к кокону, в который закутан Арсений, кладёт голову на ту же подушку. Глаза Арсения оказываются напротив.       И Антон тонет в них, падает в бесконечный океан, где каждый оттенок радужки — отдельный, неизведанный мир. Там, в глубине синего омута, отражаются его собственные мечты, страхи и надежды. В этих зрачках, расширенных от волнения, он видит свое будущее рядом с Арсением, яркое и безграничное, как рассвет над морем.       А эти перепутанные ресницы… Они всегда его умиляли. Какая-то трогательная, детская беззащитность в этом несовершенстве. Словно ангел, второпях собираясь на свидание, не успел причесать свои пёрышки.       Ангел смотрит на Антона и как маленький ребёнок цепляется за единственно хорошее, что есть у него в жизни:       — Ты теперь всегда будешь рядом, да?       Не успевает Антон пересохшими от волнения губами ответить, что «Да, да, да!», его счастье — быть с Арсением, по утрам готовить ему гречневую кашу, а вечером слушать звонкий голос. За такое короткое время Антон окрестил Арсения своей путеводной звездой и готов свернуть ради неё горы, достать луну с неба. Готов на подвиги, на безрассудства, на всё, что угодно, лишь бы звезда по имени Арсений продолжала светить ему, озаряя его жизнь своим ярким и неповторимым светом. Вот только Арсений свою перелётную натуру до конца не знает и выпорхнет из Антонова гнезда на сверкающих в солнечных лучах полупрозрачных стрекозьих крылышках, едва почувствует себя здоровым.       Слова признания застревают в горле. Без особой на то его воли, защитная реакция всей Антоновой сущности без спроса пытается защитить его самого от дальнейших страданий и действует вопреки чувствам и готовой расплескаться нежности.       — Рядом с тобой? Ну до весны точно буду рядом, Арсюх. Не выгонять же тебя из дома в мороз, в твоей халупе окоченеть можно.       Взгляд Арсения, такой близкий, но с каждым словом, выплёвывающимся из Антонова рта, становится растерянным, недоверчивым, а по итогу и злым:       — Щас оклемаюсь и уйду! — Арсений пытается выбраться из одеяльного кокона и скидывает руку Антона с себя.       — Куда?       — Да хоть куда! — кто-то в голосе Арсения, до этого момента спокойного и тихого, увеличивает громкость, — к друзьям!       Столкнутый Арсением с кровати, Антон возвышается над ним:       — К каким друзьям? Где были твои друзья, когда ты в холодной халупе умирал? Забыли все о тебе!       Антон кромсает себя по кусочкам, сначала отрезает свой поганый язык, раздирает рот и выкалывает глаза, чтобы не видеть потухшего арсеньевского взгляда и худого тела, дрожащего под одеялом. Буркает сквозь зубы:       — Спать давай, Арс. Мне завтра на работу.       Щёлкает выключателем и ложится на диван. Спина и плечи его напряжены, словно каменные, ком в груди давит так, что дышать тяжело. Он закрывает глаза, но видит перед собой лишь лицо Арсения — искаженное болью и полным недоумения. И всё внутри Антона кричит от раскаяния: без Арсения его мир потеряет краски, станет серым и безжизненным. Он знает, что ещё можно всё исправить, скинуть одеяло, схватить Арсения в охапку и признаться, как давно и как сильно он его любит…       Мысль, что завтра Арсений может уйти из его жизни, пронзает ледяной иглой. Сердце разрывается на части, а он лишь сжимает кулаки, стараясь сдержать рвущийся наружу стон. Антон готов отдать всё на свете, лишь бы вернуться назад, лишь бы увидеть его улыбку, но слова уже сказаны, и, кажется, пути назад нет, и он продолжает бездействовать, позволяя разрушаться своему придуманному миру.

^•-•^

      Приходящему с работы Антону Арсений больше не улыбается. Не щебечет, не встречает его горящим взглядом, не рассказывает о прошедшем дне. Болезнь частично вернулась и его снова мучает кашель. Антон по-прежнему подогревает ему молоко и размешивает в нём ложку мёда, молча протягивает кружку, тот тихо говорит «спасибо» и выпивает, не вредничая.       Когда-то блестящие крылышки Арсения поникли и потеряли цвет, он лежит, повёрнутый лицом к стене, словно старается стать ещё незаметнее в доме, где его терпят лишь потому, что ему некуда идти.       В круглосуточном уходе он больше не нуждается, и Антон перетаскивает диван на прежнее место, становясь с близким человеком теперь просто соседями.       В одну из ночей Антон мучается без сна. За последнюю неделю он, не подвластный ранее тревожным мыслям, расшатал свою нервную систему до состояния непроходящей бессонницы и тахикардии. В другой комнате Арсений лежит тихо словно неживой, Антон поднимается, идёт на цыпочках и заглядывает в комнату.       В лунном свете силуэт под одеялом кажется таким одиноким и беззащитным, и сердце Антона истекает слезами — с первыми тёплыми днями Арсений выпорхнет из его дома и унесёт с собой последние крохи надежды на то, что чудо реально, что можно удержать рядом с собой это эфемерное создание, сотканное из солнечных лучей и ветреных мечтаний.       Антон знает, что Арсений не создан для тихой и скромной жизни. Он — вольный ветер, которому тесны рамки маленькой комнаты и рутинных будней. И Антон, как бы не хотелось, не сможет его удержать, не сломав при этом его прекрасные, но хрупкие крылья. Поэтому он просто стоит, смотрит на силуэт под одеялом и молча прощается, зная, что рассвет неизбежен, а вместе с ним — и его собственное опустошение. Он запоминает каждый изгиб, каждую очерченную лунным светом линию, чтобы потом, в долгие одинокие зимние вечера, было что вспоминать, о чём жалеть и чем греть остывшую душу.       Не выдерживая напряжения, ноги Антона подкашиваются, и он проходит в комнату и опускается на пол рядом с кроватью, стараясь не скрипнуть половицей. Чёрт на плече в этот раз не дёргает его за рукав, отдав право действий ангелу. А тот приподнимает руку Антона и невесомо кладёт её на плечо Арсения.       Ладонь Антона дрожит, и он чуть касается пальцами тела под одеялом. Никогда больше у него не будет возможности дотронуться до любимого человека. Арсений навсегда останется для него далёкой непостижимой звездой, до которой ему не дотянуться. Принятие скорой неизбежности остаться без человека, единственного ставшего ему близким и родным, выплёскивается шёпотом слов. Эти прикосновения и слова — тихая молитва любви, которая останется навечно запечатлённой в его сердце.       — Спи спокойно, моя звёздочка… Ты даже не представляешь, как я люблю смотреть на тебя спящего. Такой ты безмятежный… — в полумраке комната кажется тихой гаванью, и Антон шепчет, едва касаясь арсеньевских волос кончиками пальцев, — ты у меня такой красивый… такой… настоящий, — легко проводит пальцем по его щеке, убирая упавшую прядь волос. Замирает, боясь нарушить сон, смотрит на его губы, едва сдерживая желание коснуться, — как бы я хотел быть рядом с тобой всегда, оберегать тебя от всех бед, — тихонько гладит по плечу, руке, — твои крылышки… они такие нежные… Мне нравится, когда ты касаешься меня… даже случайно…       Он бы просидел рядом с любимым человеком вечность, но сердце и так исколото иглами и даже чёрт на плече не выдерживает катящихся по щекам слёз и подпинывает Антона с пола. Тот поднимается с колен, стараясь не шуметь, и, не задерживая взгляд на Арсении, делает несколько шагов к выходу.       — Антон? — Арсений присаживается на кровати.       Голос Арсения не требовательный и не разочарованный, он ровно такой, каким был до их ссоры — доверяющий и беззащитный.       Антон медленно поворачивается. Глаза привыкли к полумраку, и он может различить растерянность во взгляде Арсения.       — Арс… ты не спишь?       — Это… правда?       Карты раскрыты, Арсений слышал каждое слово, напряжённые выдохи; чувствовал дрожащие пальцы на своём теле. С какой-то болезненной решительностью Антон вновь подходит к Арсению и опускается перед ним на колени, берёт в руки его ладони и, не отрывая взгляда от блестящих в полумраке глаз, открыто признаётся в своих чувствах:       — Я очень люблю тебя, Арс. С самого первого взгляда, когда директриса завела тебя в наш класс и ты стоял с ранцем наперевес. Такой ты был… удивительный. А потом ты засмеялся, и я пропал. Твой смех… он словно колокольчик, который зазвенел у меня в голове и больше не умолкал. Все годы я был тебе просто одноклассником, просто соседом, даже другом тебе никогда не был, и сейчас… когда ты оказался так близко… Я не хочу с тобой расставаться… Но… — Антон сжимает ледяные Арсовы пальцы в своих ладонях, — ...ты упорхнёшь из моей серой обычной жизни в небесные дали, и я не знаю, как жить дальше без тебя…       Камень с души Антона летит с обрыва и разбивается в пыль. Сердце Арсения замирает как птица, попавшая в силки; слова Антона опаляют его душу долгожданным лучом солнца после долгой, холодной зимы. Он смотрит на Антона, стоящего на коленях перед ним, и не может поверить, что это реальность, а не прекрасный, но несбыточный сон.       — Ты правда… любишь меня?       — Очень, Арсений.       Дальнейшие слова и движения фиксируются у Антона в памяти короткими и яркими вспышками: вот Арсений вытягивает дрожащие ледяные пальцы из его ладоней, затем, подхваченный невидимой волной, перетекает к нему на колени, как река, возвращающаяся в родное русло. Его руки обвивают Антона плющом, ищущим опору, прижимаясь всем телом в поисках тепла и утешения. Губы касаются его шеи лёгкой бабочкой, трепетно опустившейся на цветок. И в тишине, нарушаемой лишь его сбивчивым дыханием, звучит шепот — обрывки фраз, как осколки разбитого зеркала, в которых отражается вся глубина его чувств…       — Я тоже люблю тебя, Антон… ещё со школы… Ты доносил мне до дома ранец и я хотел с тобой дружить, но ты… отстранялся… Я крутился вокруг тебя, привлекал твоё внимание, но ты… не подпускал меня близко к себе… — Арсений, как и его голос, начинает дрожать и Антон обнимает его, прижимая к себе ещё ближе, боясь, что тот исчезнет, как мираж. Губы Арса касаются его шеи, из них льётся сбивчивый поток фраз, будто Арсений оправдывается за свои действия, — я уезжал лишь потому, что чувствовал свою ненужность… и возвращался, потому что где бы я не находился, там не было тебя, а единственное постоянное, что есть в моей жизни — это ты и мои чувства к тебе.       Арсений поднимает голову и его глаза и губы близко-близко:       — Я люблю тебя, Антон.       Антон смотрит и не может наглядеться:       — Я такой идиот, так боялся, что ты оттолкнёшь меня, посмеёшься. Ты такой красивый, талантливый, а я… обычный…       Арсений не даёт договорить, прижимаясь своими губами к Антоновым. Это не требовательный порыв, а скорее робкое прикосновение души. Он словно спрашивает разрешения, проверяет, не сон ли это. Не сон. Антон отвечает, целует нежно и ласково. Их губы танцуют медленный, чувственный танец, изучая каждый изгиб, каждое прикосновение. Нет никакой спешки, только безграничная нежность и любовь. В их поцелуе — целая вселенная, наполненная лаской, заботой и теплом.       Лунный свет продолжает щедро осыпать их серебром, подсвечивая правоту их действий. Поцелуй обрывается, оставив после себя легкое головокружение и сладость на губах. Они смотрят друг на друга, видя в глазах отражение своих собственных надежд и страхов, но теперь эти страхи кажутся такими далекими и незначительными.       Тишина больше не давит, она стала уютной, наполненной пониманием и взаимной любовью. Антон нежно проводит рукой по щеке Арсения, убирая за ухо выбившийся локон.       — Люблю тебя, моя стрекоза, — Антон даже рад Арсеньевой лёгкости в житейских делах. Эта безрассудность и безбашенность помогла им встретиться по-новому.       — Мой муравей, любовь моя.       Они еще долго сидят на полу, обнимаются и рассказывают друг другу о своих переживаниях и мечтах. Прошлое, с его сомнениями и страхами, остаётся позади, впереди их ждёт светлое будущее, которое они собираются строить вместе, шаг за шагом, рука об руку.       В эту ночь они, наконец, обретают то, что искали всю свою жизнь — любовь, понимание и уверенность в завтрашнем дне. Они больше не одинокие странники, бредущие по жизни в поисках пристанища. Они — два крыла одной птицы, готовые взлететь навстречу новому, счастливому будущему. И луна, свидетельница их признания, благосклонно освещает их путь, обещая долгие годы любви и взаимопонимания. Глава из прошлой жизни подходит к концу и начинается новая, самая важная — их личная история.

^•-•^

      Весна, как и зима, для Антона и Арсения приходит неожиданно. За всей каруселью совместной жизни между трахом, разговорами и бытом, время молониеносно проносится мимо.       Всевидящие соседи ничего крамольного в житие-бытие двух парней не видят — худая крыша арсеньевской халупы под тяжестью снега обвалилась и о том, что Арсений, стрекоза такая, нашёл пристанище в тёплой избе трудолюбивого муравья Антона, не судачат.       Остатки хвори заботливыми Антоновыми руками по средством гречневой каши, кипячёного молока с мёдом и разогревающего массажа, сбегают от Арсения, не оглядываясь.       Антон работает, не покладая рук, а по вечерам выполняет роль манекена, ведь именно на нём Арсений отрабатывает свои креативные дизайнерские способности. Экспериментальная пара брюк имеет брючины разной длины, но Антон крутится довольный перед зеркалом и громко восхищается умениями Арсения.       Олеська притаскивает выкройки из заграничных журналов, и они сидят с Арсением день деньской, рисуют, кроят, жиулят и сшивают.       — Раздевайся! — Арсений встречает на пороге Антона с кипой ткани в руках.       — Мм-мм-м, звучит заманчиво, — Антон сразу лезет с обнимашками, на что из комнаты доносится строгое, с закатанными глазами, Олеськино:       — Не, не, не. Только не при мне.       Антон скидывает одежду и остаётся в трусах. Красных. Уже не в семейниках — слава Арсению, постарался.       — А чё, прикольненько, — на Антона из зеркала смотрит он сам с немым вопросом: «Что это такое?», но переводит взгляд на Арсения и с улыбкой выдаёт, — мне нравится.       Своего Арсения, стилиста от бога, Антон обожает, а потому готов к любым неожиданностям. Вот только стилисту нравятся кислотные цвета и странные геометрические формы.       На Антоне красуется костюм, сшитый из остатков радуги после очень бурной грозы. Пиджак — цвета фуксии с лацканами цвета морской волны, брюки — клетчатые, причем каждая клетка размером с шахматную доску, и все это великолепие довершают ботинки с леопардовым принтом.       Антон, простой работяга, привыкший к удобным джинсам и рабочей куртке, чувствует себя в этом наряде, как корова на льду. Он представляет, как пойдет в этом в совхоз и у всех коров уменьшатся удои, а бык-осеменитель кинется на Антона рогами вперёд.       Арсений критически осматривает его и заставляет вновь переодеться.       — Арс, мне правда, нравится, — убеждает того Антон.       И Антону действительно нравится. Нравится видеть счастливое лицо Арсения, когда тот творит красоту — к лету, говорит, шоу-рум в их Задрюпенске откроет. Должно быть, это что-то красивое, а красивое Антон любит, на Арсения он смотрит, как на самое прекрасное произведение искусства. И ради улыбки и сияющих глаз Антон готов надеть даже платье из еловых шишек и отправиться на работу в таком виде. Любовь, она такая — заставляет простых работяг становиться жертвами моды. Но Антон не жалеет. Потому что знает, что, сняв с себя этот цирк на колёсах, он получит самый лучший приз — объятия любимого человека. И это, чёрт возьми, стоит того.       — Пока, мальчики! — Олеське ничего объяснять не нужно, прокачанный Антонов Марс она видит за километр и ретируется, дабы не попасть в огненный шлейф.       Мальчики тем временем уже заняты друг другом и исчезновение подруги не замечают. Молодые организмы реагируют на близость диким возбуждением и вот уже руки Антона стягивают с Арсения колготки, гордо именуемые джинсами, оголяют упругие ягодицы, от вида которых слюни текут с подбородка, и Антон не знает, за что схватиться: соски Арсения твёрдыми бусинками притягивают взгляд, прогнутая в пояснице спина требует поглаживаний, а член Арсения, такой же красивый, как и он сам, прямо намекает, что можно обойтись без прелюдии и перейти к активным действиям.       Пока мозги в голове решают головоломку, с чего предпочтительнее начать ублажать свою звёздочку, ноги Антона выбирают встать на колени, чтобы глаза Антона оказались напротив нереальной красоты.       Если бы Антон умел рисовать, то обязательно бы запечатлел на холсте Арсов член, но такой талант у него отсутствует, зато присутствует фотографическая память и член Арсения хранится в закромах памяти во всех ракурсах.       Красивый прямой ствол испещрён линиями взбухших вен; в меру длинный, в аккурат Антоновому рту, чтобы достать до стенки горла; с аппетитной головкой и смазкой, капелька которой появляется из щёлки при первых признаках возбуждения.       На вкус она нереально приятная, не зря Арсений придерживается правильного питания и Антон, сглотнув слюну, накрывает головку губами — боже, эту карамельку из своего рта он бы никогда не выпускал.       Карамелька исходит сладковатым нектаром, и Антон облизывает её, посасывает, полирует во рту языком. Арсений на такие манипуляции прижимается спиной к комоду позади себя, впускает пальцы в Антоновы кудри, прикрывает глаза и тихонько постанывает.       Уши и глаза Антона, он в этом убеждён, предназначены исключительно для того, чтобы ловить взглядом приоткрытый Арсов рот и слышать вырывающийся из него скулёж.       Ещё Антону до дрожи в коленях нравится протолкнуть член поглубже в горло, сжать его щеками, втянуть головку и чуть-чуть, самую малость, аккуратно прикусить зубами чувствительную плоть.       Арсений в такие моменты ойкает, задерживает дыхание и выгибается в спине, и член, скованный тисками со всех сторон, проталкивается ещё глубже.       Вот тут уже и Антон готов кончить, потому что Арсений громко выдыхает, с языка срывается «А-ах», ресницы его трепещут, а пальцы цепляются за кудряшки. Протяжный «А-ах» звучит как призыв к действию и Антон начинает работать головой как поршнем, выпускает член изо рта и следующим движением вгоняется его в рот по основание, ствол то появляется, то исчезает, губы держат его плотно, по всей длине проходятся, скользят по слюне и смазке.       Дрожь арсеньевских ягодиц под ладонями Антона оповещает о приближении оргазма, и Антон фиксирует их крепче, сжимает зад Арсения и ускоряется, вдалбливает член в свой рот будто сваебой вбивает сваи. Арсений тонко поскуливает, и Антон резко прекращает движения, оставляет во рту лишь головку и нежно-пренежно обволакивает её языком и губами.       По телу Арсения проходит судорога и он изливается тёплой спермой в Антонов рот.       — Вкусный мой, — Антон посасывает, втягивает в себя сперму до капли и выпускает член изо рта.       Щёки Арсения покрывает румянец, он часто моргает длинными ресницами и смотрит влюблённым взглядом.       — Пойдём ужинать, — чмокает Антона в щёку и ведёт его на кухню.       Сперма как аперитив перед ужином разжигает аппетит, и Антон накидывается на пюрешечку с котлеткой, приготовленные Арсением специально для него. Сам Арсений клюёт гречку — источник бодрости и энергии, а энергия ему сегодняшней ночью понадобится, так хочется доставить Антону удовольствие.       Арсений смотрит на Антона, сидящего напротив, и улыбается. Секс с ним — это прекрасно, но это лишь вишенка на торте его счастья. Настоящее удовольствие — это просыпаться рядом с Антоном каждое утро, ощущать его тепло, заботу, видеть как полки в кухонном шкафу пополняются пакетами с гречкой, купленной Антоном исключительно для Арсения. Счастье — это тихие вечера, когда они сидят на диване, укрывшись пледом, и смотрят какой-нибудь дурацкий фильм, перебрасываясь шутками и нежными взглядами. Это совместные завтраки, когда Арсений пытается приготовить оладьи, превращая кухню в поле битвы с мукой и пригоревшим маслом. Это совместные планы на будущее — нелепые и грандиозные, но такие важные для них обоих.       Он понимает, что его рай — не на Мальдивах и не в Париже. Его рай здесь, в этом богом забытом Задрюпенске, с ухабистыми дорогами, курами, бродящими по двору, и запахом навоза, витающим в воздухе. Здесь нет никаких развлечений, зато есть Антон. И этого ему достаточно. Без Антона любой самый роскошный отель превратится в холодную тюрьму, а любой экзотический остров — в безжизненную пустыню.       Он знает, что его счастье — не в красивой картинке, а в простых, искренних моментах, разделённых с любимым человеком. В возможности просто быть рядом, держать за руку, смотреть в глаза и знать, что он не один. Секс — это хорошо, но любовь — это гораздо больше. Это фундамент их отношений, это смысл его жизни. И он благодарен судьбе за то, что она соединила их с Антоном, и он нашёл своё настоящее счастье.       The end