Второй шанс

Блитц и Столас продолжили вечер в покоях принца. Когда Октавия пожелала удалиться на отдых, Блитц собрался было уходить; однако Столас удержал его, умоляя остаться. Демона уговаривать долго не пришлось: сам он уже истосковался по близости с принцем. Столас стонал, осыпая возлюбленного тихими словами, а дыхание Блитца сбивалось, в нём явственно слышались жадность и нетерпение. — Эй, ты с ума сошёл! Твоя дочь вообще-то тоже в этом дворце, — прошипел он. — Она… она ничего не услышит, — горячо шептал Столас, — её покои в другом крыле, Блитци. Блитц колебался лишь миг, но вскоре уступил. Их вновь захлестнула волна страсти, и комната наполнилась жаром, где двое отдавались безудержному потоку чувств. Когда рассвет подкрался к окнам, они, измученные, но счастливые, наконец уснули. — Я рад, что ты пришёл, Блитци, — пробормотал Столас, не выпуская его из объятий. Блитц, уже почти дремавший, не ответил, но в душе разделял то же довольство. Утром, после завтрака, Блитц отправился на работу, робко коснувшись губами уст принца. Ему по-прежнему было неловко проявлять чувства, но он знал: лишь Столас способен даровать ему истинное счастье. Принц, слегка смущённый его непривычным поведение, долго провожал Блитца взглядом, а затем остался с дочерью. В доме воцарилась непривычная тишина. Октавия сидела в кресле, задумчиво вертя в руках ложку. — Ты ведь и правда счастлив с ним? — тихо спросила она. — Да, Вия, — прозвучал ответ без тени колебания. — Впервые за многие годы. Девочка не произнесла ни слова, лишь слегка пожала плечами, но её взгляд потеплел. Для отца этого оказалось достаточно: лёд начал трескаться. Прошло несколько дней. Жизнь текла мирно и непривычно спокойно: вечерами они ужинали втроём, наблюдали за звёздами, а иной раз и Блитцу удавалось затронуть тему, что вызывала у Октавии не скуку, а искренний интерес. Их союз оставался хрупким, но в воздухе витала возможность нового — того, что можно назвать семьёй. Но именно тогда покой был грубо нарушен. Поздним вечером в дверь дворца раздался тяжёлый, властный стук. Столас поднял голову от книги; Блитц, лениво перебирающий телефон, насторожился. В зал вошёл мрачный дворецкий, а за ним — фигура в чёрном одеянии с лицом, скрытым маской. В руках он держал свиток, запечатанный кроваво-красной печатью. — Принц Столас Гоэтия, — прогремел его голос, отдаваясь металлическим эхом. — По велению Совета Владык вы обязаны предстать на заседании. Обвинение: нарушение династического долга и непристойные связи, порочащие ваше имя и имя дома Гоэтия. Воздух словно сгустился. Октавия вскочила с места, побледнев. Блитц резко поднялся, сжав кулаки. — Да пошли они в жопу! — выкрикнул он. — Они серьёзно собираются судить тебя за то, что ты смеешь быть… счастливым?! Столас медленно принял свиток; пальцы его дрожали, но голос прозвучал твёрдо: — Я явлюсь. — Чёрта с два, ты явишься! — вспыхнул Блитц. — Это ловушка, они хотят разорвать тебя на куски прямо там! — Блитц, — мягко, но решительно перебил его Столас. — Бегство лишь усугубит вину. Я обязан защитить и себя, и дочь. Октавия молчала, но в её глазах сверкнул гнев. Впервые она столь ясно ощутила жестокость законов их мира — и впервые в душе зажглось желание стать рядом с отцом. Девочка подошла ближе и положила ладонь на его руку. — Мы пойдём с тобой, — сказала она твёрдо. — Пусть увидят, что ты не один. Столас поднял взгляд — сперва на дочь, потом на Блитца. В груди его смешались страх и странная надежда. И той ночью они втроём сидели за длинным столом, обсуждая грядущее заседание. Впереди их ждал суд — суд не только за поступки, но и за право любить и быть собой.