Второй шанс

Блитц уже приближался к работе. После утреннего безумства в компании семейства гоэтии, его желудок так и не насытился — волнение не позволило насладиться трапезой. Но куда сильнее, чем голод, его отягощали слова, брошенные Октавией, лёгкие по форме и тяжёлые по содержанию: «Не рань его». Эти слова эхом звучали в его голове, оставляя горький осадок. Теперь, когда у него появился второй шанс, Блитц поклялся себе: он защитит Столаса, убережёт его от боли. Но разве всё в этом мире зависит лишь от нашей воли? С рывком распахнув дверь, бес вошёл в офис. Он уже приготовился к назойливым упрёкам Мокси, к привычным ворчаниям, но, к его удивлению, в помещении царила тишина, почти умиротворение. Мокси склонился над кипой бумаг, старательно выводя строки; Милли, сидя рядом, наблюдала за ним с нежным интересом и невольной гордостью. Луна же, как всегда, утопала в свете экрана своего телефона, демонстративно игнорируя звонки рабочего аппарата. Но едва Блитц переступил порог, как все взгляды обратились к нему. Неловкость сжала его сердце; он поднял руки, словно в знак примирения: — Эй, ребят, ну я ведь не так уж сильно опоздал. У меня были… действительно важные дела. Мокси, едва скривив губы, процедил с привычной дозой сарказма: — Мы в курсе, босс, насколько важные у вас сегодня дела. — Да что ты понимаешь, Мокси, — обиженно буркнул Блитц, надувшись. — Иди уж в кабинет и разберись с той махиной, — произнесла Луна, не отрывая взгляда от телефона. Блитц, раздражённо фыркнув, но не вступая в спор, направился к своему кабинету, ворча под нос: — Да это место и на минуту без присмотра оставить нельзя… Открыв дверь, он замер. Перед ним возвышался букет — величественный, громадный, выше его самого. Казалось, вся теснота его захламлённого кабинета исчезла, растворившись в благоухании цветов. Их аромат наполнял комнату, будто весенний сад прорвался в обыденность серого дня. К стеблям был прикреплён лист бумаги — столь же неуместно огромный, как и сам букет. Почерк Столаса выдавал себя сразу. «Блитси, — гласило письмо, — я безмерно благодарен тебе за сегодняшний завтрак. Ты не представляешь, как много значило для меня увидеть проблеск примирения между тобой и Октавией. Я также хотел вручить тебе мазь, что исцеляет раны в кратчайший срок, но, увы, не смог её найти. Каково же было моё удивление, когда я узнал, что моя дочь уже успела передать её тебе. О, как бы я хотел верить, что это была не последняя наша встреча. Я давно не видел мою дочь столь умиротворённой и радостной.» Блитц читал строки, нахмурившись, но в груди его теплился огонёк, пробивавшийся сквозь холодную оболочку. Его взгляд невольно скользнул вниз, туда, где буквы были выведены мельче, словно шёпотом, обращённым лишь к нему: «Я едва ли не кончил от твоей пленительно сексуальной речи за столом, Блитси.» Блитц скривился, но на его губах дрогнула тень улыбки. Если вдуматься — он давно не видел Столаса таким… открытым. Закрыв за собой дверь кабинета, Блитц глубоко вдохнул, будто стремясь оставить внезапный прилив чувств в стенах комнаты. Но благоухание цветов всё равно преследовало его — тонкой дымкой, лёгким ореолом, ласкающим ноздри и мысли. Он вернулся к коллегам, изо всех сил стараясь придать лицу привычное выражение невозмутимости и легкости. Офис встретил его будничным шумом. Мокси, как всегда, корпел над бумагами, склонившись так, будто от этих строк зависела сама судьба фирмы. Милли сидела рядом и что-то ему тихо подсказывала, не сдерживая улыбки. Луна же, не меняя привычек, тонула в сиянии экрана своего телефона, безразлично игнорируя рабочие звонки. Блитц тоже взялся за дела — пролистал список заказов, пробежался глазами по именам и адресам. — Ну и что ты собираешься делать с этим цветочным монстром? — спросил Мокси, поднимая взгляд и прищурившись. Блитц пожал плечами с нарочитой небрежностью: — Оставлю его там пока… чтоб не мешался. Его голос прозвучал просто, даже немного лениво, но внутри он прекрасно знал: это не равнодушие. Ему не хотелось расставаться с этим букетом — слишком уж он был дорог как знак заботы и внимания от его любимого. Рабочий день тянулся в привычной суете. После очередного заказа, завершившегося кровавой резнёй, Блитц оттирал с рук запёкшиеся брызги. Он чувствовал странное удовлетворение, даже лёгкость, словно жизнь снова встала на привычные рельсы. Утренний завтрак с аристократией казался далёким, будто дурным сном. Всё возвращалось на круги своя. Но ненадолго. Когда улицы погрузились в полумрак, а небо окрасилось густыми фиолетовыми и синими оттенками, телефон в кармане дрогнул. Одно сообщение, другое, третье… все от Столаса. Сначала — тревожные вопросы: всё ли с ним в порядке, не случилось ли чего. Потом — более мягкий, осторожный тон: «Сегодня ясное небо, отличное время для наблюдения за звёздами. Может, составишь мне и Октавии компанию? Она сама захотела, чтобы ты пришёл. Разве это не замечательно?» Блитц фыркнул, откинув телефон в сторону: — Ну нет… Одной встречи мне хватило, — пробурчал он. Но спустя какое-то время он всё же оказался рядом с ними — под куполом ночного неба, усыпанного миллиардами огней. Атмосфера была удивительно мирной. Столас сидел между Блицом и дочерью. Его голос звучал спокойно, с лёгкой музыкальной интонацией, когда он указывал на звёзды: — Видишь? Вон там — Орион. Его легко узнать по трём звёздам пояса. А рядом — Бетельгейзе, красный гигант. — Пфф, — Блитц хмыкнул, щурясь. — Ну и названия у вас. Я думал, это просто красивые точки, а ты им ещё клички придумываешь. Октавия не удержалась и улыбнулась краешком губ: — Это не клички, Блитц. У каждой звезды есть своя история. — Ха! Истории у звёзд, значит… — пробормотал он, но в голосе слышалось не насмешка, а скорее растерянность. Столас продолжал с той терпеливой мягкостью, что так редко проявлялась в его аристократической манере: — А вон там, чуть правее, сияет Венера. Люди называют её утренней или вечерней звездой. — Подожди… — Блитц нахмурился. — А вот эта, самая круглая и яркая… Это что? — Это Луна, — мягко ответил Столас. Блитц моргнул, явно сбитый с толку: — Луна? Это ещё что за зверь? Октавия прыснула, прикрывая рот рукой. — Ты серьёзно не знаешь, что такое Луна? — её голос прозвучал почти с искренним весельем. — Ну, — почесал затылок Блитц, — как-то не попадалась раньше… Столас рассмеялся, но тихо, ласково, без насмешки: — О, Блитси… Ты удивляешь меня снова и снова. — Ага, рад, что мои пробелы в астрономии кого-то веселят, — буркнул Блитц, но уголки его губ уже дрожали в улыбке. Они сидели втроём ещё долго. Столас рассказывал истории о созвездиях, сравнивал их с мифами, его голос то взлетал, как мелодия скрипки, то опускался, как бархатное звучание виолончели. Октавия слушала, иногда вставляя остроумные замечания, а Блитц… Блитц смеялся вместе с ними, забывая о тяжести дня и переживаниях. Вечер растворялся в смехе и тепле. Звёзды сияли над ними так ярко, будто разделяли их радость. Для Блитца это мгновение оказалось неожиданно лёгким, почти безмятежным — и в этом спокойствии он почувствовал что-то новое, давно забытое.