Считалочка

One, two, вдох.

Кухня встретила тягучей тишиной, в которой даже капли, стекавшие по стеклу окна, звучали гулко. За мутным стеклом — серый вечер, выцветший, словно старый балетный плакат, висящий на стене забытого зала. Воздух пах холодным металлом мойки и чем-то горьким, невидимым — то ли дешевым чаем, то ли остатками боли, которые не могли вытравить из тела. Лиса стояла, облокотившись на столешницу, держа в пальцах белую таблетку. Та казалась незначительной — крошечной, лёгкой, безвредной. А в голове весила целую сцену, всю труппу и собственное будущее. Пепельные волосы прилипли к щекам, влага на ресницах ещё не успела высохнуть. Лалиса провела большим пальцем по краю таблетки, словно проверяла, можно ли её отпустить, — лишь затем положила на язык. Горечь мгновенно расползлась по рту, словно кто-то растёр мелкий порошок по нёбу. Манобан взяла стакан, заранее наполненный водой ровно наполовину. Два глотка. Больше нельзя — желудок не выдержит, голова сожжет на кусочки.  Первый прошёл туго, второй заставил задержать дыхание, пока таблетка скользила вниз, оставляя после себя ощущение песка на слизистой. Лиса опустила стакан на стол. Стекло звякнуло — тихо, но звонко, словно кто-то бросил маленький камешек в глубокий колодец. Манобан так и стояла, не двигаясь, считая удары сердца. Каждый был резким, как щелчок тактильного метронома в зале.  Где-то глубоко в животе неприятно потянуло — или от наполненности желудка, или от мысли, что это всё снова повторится: репетиции, пуанты, растяжки, таблетки, новые дозы, и так бесконечно. Серый свет из окна резал пространство на холодные прямоугольники, один из которых падал на острые плечи. Тонкая кожа казалась почти прозрачной, чёрная майка лишь подчёркивала хрупкость ключиц. Шорты висели на бёдрах, казавшимися острее, чем следовало бы. Но Лиса привыкла — к взгляду в зеркало, от которого всегда веяло осуждением. Лиса потянулась за чайником. Металлическая ручка была прохладной, внутри осталась вода со вчерашнего вечернего зеленого чая.  Манобан включила плиту, вслушиваясь в тихий щелчок, и позволила себе закрыть глаза.  Лишь на секунду.  Но именно тогда в секунде вспыхнул образ — неявный, кошмарный: сцена, сломанное движение, резкий хруст в щиколотке, чьи-то крики из зала. Лиса резко выдохнула, сжимая край столешницы до хруста собственных костяшек. Плитка зашипела, возвращая в реальность. Вода нагревалась медленно, вовсе не торопилась. Лиса сидела на высоком табурете, глядя на чайник, словно на спасение.

Только вот спасения не было.

Нужно ли спасение утопающему человеку? А плохому? Заслуживает ли спасения та, кто не даровала его никогда? Чайник закипел — тонкий свист прорезал кухонную тишину, остаточное вернув в реальность. Лиса поднялась, подвинула фарфоровую чашку ближе и высыпала туда щепотку зелёного чая — сухие листья приятно зашуршали, словно осенние под ногами. Руки дрожали, но Манобан всё равно подняла чайник и залила заварку кипятком. Пар ударил в лицо, Лиса невольно вдохнула слишком глубоко, чувствуя, как горечь травы смешивается с металлическим запахом воды. Лалиса собиралась поставить чашку на стол, но пальцы соскользнули. Керамика обожгла кожу, она инстинктивно сжала её сильнее, вместо того чтобы отпустить.  Ошибка. В следующую секунду чашка выскользнула и разлетелась о плитку. Гулкий звон, брызги кипятка, рассыпавшиеся листья, похожие на маленькие кусочки мха. Лиса смотрела вниз, на осколки, не двигаясь. Острая боль вспыхнула в подушечке большого пальца — видимо, один из осколков разрезал кожу, когда Манобан попыталась отступить. По заварке медленно расползалась тёмно-красная струйка крови, растекаясь по плитке и осколкам. Лиса вдруг улыбнулась. Не радостно — скорее тихо, беззвучно, как человек, который устал бояться обычного. Лалиса присела, глядя на хаос, разливающийся у ног: вода, зелёные листья, крошки белого фарфора, и багровый цвет, тающий в них, словно чей-то акварельный мазок.

Чуждо, но знакомо.

Серый свет из окна стал холоднее. Кухня казалась декорацией к сцене, которую никто не решался репетировать. Лиса слегка подняла ногу, рассматривая палец. Кровь стекала по коже медленно, вязко. Манобан знала, что немедленно нужно промыть рану, но не спешила. Даже не планировала.  В какой-то странной, тихой минуте всё казалось честнее, чем очередной приём обезболивающих. А нужно ли кому-то спасение вовсе? Кажется, что в нем нуждаются лишь глупые. Умным жить здесь не хочется.

Three, four, выдох.

Лиса стояла на сцене, освещённой мягким золотым светом рампы, и чувствовала привычный холод паркета сквозь тонкие подошвы пуантов. Музыка разливалась по залу — прозрачная, как вода, лёгкая, как дыхание после долгой растяжки. Манобан двигалась привычно безупречно: каждый поворот, каждый прыжок был выверен годами тренировок и литрами слез. Тело подчинялось командам, словно натянутая струна скрипки, а мир вокруг растворялся в бесподобном совершенстве. Зрители сидели рядами, Лисе казалось, что она видит каждые выражения лиц — спокойные, сосредоточенные, ожидающие кульминации. Но вдруг что-то изменилось. Мелодия замедлилась, словно игла неудачно задела пластинку. Движения Лисы оставались прежними — точными, грациозными, — но в зале лица резко исказились. Там, где раньше было молчаливое восхищение, появилось что-то другое: страх. Чужой, липкий, растущий в геометрический прогрессии. Манобан сделала пируэт, и вдруг почувствовала влажное тепло внизу. Остановилась. Опустила взгляд. Белые пуанты, пачка, даже пальцы на руках — все они были покрыты густой, винной, тёмной кровью. Она стекала по ногам, оставляя на паркете алые следы, схожи на отпечатки чужих рук. Лиса попыталась сделать шаг назад, но нога проскользнула, зал разом зашумел. Кто-то ахнул, кто-то вскрикнул, кто-то просто отвёл взгляд. Никто не помогал. Лалиса закричала — отчаянно, громко, звук лишь утонул в пустоте. Лица в зале размылись, словно растеклись темными чернилами на пергаменте, и исчезли. Паркет ушёл из-под ног, и Манобан провалилась в бездну. Падение казалось бесконечным, холодным, как дыхание подземного ветра. В темноте раздался низкий шёпот — такой, от которого мурашки табунами прокатывались по позвоночнику:

Не ищи не существующее.

Шёпот повторился ещё раз, ближе, словно кто-то говорил прямо в ухо. Лиса дёрнулась и проснулась. Кровать была холодной, простыни прилипли к коже от пота. Дыхание сбилось, сердце гулко стучало, как в момент сорванного прыжка. Манобан села, прижимая ладонь к груди. Ощущение падения не проходило. Комната тонула в сером рассветном свете. На прикроватном столике стоял пустой стакан и коробка таблеток — ровно на том месте, где она оставила их вечером. Лиса откинулась на спинку кровати, чувствуя, как тишина гулко давит на виски. Казалось, если закрыть глаза, она снова увидит сцену, паркет, кровь.  И услышит шёпот. Такой, от которого хотелось оглохнуть, отупеть и умереть. 

Шёпот собственного «я».

Утро встретило ледяным дыханием — тем, что пробирается сквозь ткань куртки и оставляет на коже след, словно невидимый багровый синяк. Лиса шла по тротуару медленно, словно в нём не было смысла — в этом пути к студии и этих днях, что тянулись одинаково. Вдоль дороги деревья уже начали желтеть, сбрасывая зелёную уверенность лета. Листья гнусно лежали на мокром асфальте, каждый хруст под подошвами казался раздражающим напоминанием: сезон умирает, вместе с ним — свежесть, лёгкость и желание дышать полной грудью. Лиса ненавидела осень. Ненавидела её приторный запах гнили и дождя, холодное солнце, которое лишь делает серость ярче, и ощущение, что всё вокруг рушится медленно, но необратимо. Перед дверями студии Манобан остановилась. Белая плитка у входа была чистой, безупречной, как и всё в этом месте. Она смяла её кедами, оставив на глянцевой поверхности следы грязи, словно нарочно. Кеды были старые, но дорогие, со звездочками по бокам — подарок от кого-то, кого она больше не видела и не хочет. Резко дёрнула дверь. Внутри пахло лавандой и дорогими средствами для пола — уютный запах тут же сменился тишиной. Девочки, сидевшие в коридоре с вечно противно-растянутыми резинками и бутылками воды, замолкли разом, как по сигналу. Лиса усмехнулась — уголки губ дрогнули лениво, почти насмешливо. Манобан чувствовала все взгляды поровну: смесь восхищения, зависти и того самого страха, что питает слухи, как воду. Не останавливаясь, прошла мимо, бросив взгляд через плечо — мимолётный, но достаточно холодный, чтобы никто не решился заговорить. Зал встретил пустотой. Огромное зеркало отражало каждый шаг и деталь: пепельные волосы с небрежной челкой, бежевый гольф, подчёркивающий излишнюю худобу, и взгляд — острый. Такой, после которого лишь литр молока выпить, и всё равно не поможет. Манобан поставила сумку у стены, села на пол, достала бутылку воды. Сделала ровно один глоток, как всегда, оставив остальное на потом. Только тогда заметила, что не одна. У зеркала стояла Дженни. Чёрная водолазка плотно обтягивала идеальную фигуру, молочно-шоколадные волосы были собраны в высокий хвост, а в руках — блокнот для заметок. Ким не смотрела на Лису прямо, но и не делала вид, что её нет. — Рано сегодня, — тихо сказала Дженни, голосом, от которого по залу словно прошёлся ток. Лиса улыбнулась чуть шире, чем следовало. И в движении стало больше необъяснимой нежности, чем холода. Дженни казалась слишком молодой для своей роли. Лиса поняла это ещё в первый день, когда та появилась на репетиции — без строгого зализанного пучка, без холодного взгляда, который умеет обжечь, как у старых преподавателей, без привычного запаха приторного парфюма и лака для пола. В её движениях было что-то мягкое, живое, не похожее на дисциплину. Слишком юная. Слишком человечная. Лиса вдруг вспомнила мисс Пак — ту, что когда-то дубом стояла над ней в зале. Воспоминание было резким: старый паркет, запах пота и пыли, боль в спине и кулак, который опускался между лопаток, если она сгибалась слишком глубоко. Час на пуантах, стоя на одной ноге, — обычное наказание за неидеальный пируэт. Маленькая девочка с дрожащими икроножными мышцами, еле сдерживающая слёзы, за которые подарят пощечину. Лиса улыбнулась — странно, почти с нежностью, словно боль вдруг стала чем-то далёким, не настоящим. И подняла взгляд. Дженни стояла ближе, чем казалось секунду назад. Их глаза встретились, в коротком пересечении было что-то, чего Манобан не успела уловить — не то тепло, не то понимание, не то вызов. Ким улыбнулась тоже. Чуть, словно это движение было случайным, но слишком искренним, чтобы так просто сойти за вежливость. Дженни подошла ещё ближе, протянула руку и осторожно коснулась плеча Лалисы. Пальцы скользнули вверх — к шее, поправляя осанку. Движение лёгкое, профессиональное. Но слишком медленное. — Вот так, — сказала Ким тихо, почти шёпотом. — Плечи назад. Не зажимай дыхание. Лиса не ответила. Лишь почувствовала, как напряглись мышцы под тонкой тканью гольфа, и как тепло чужих пальцев остаётся на коже дольше, чем нужно для исправления ошибки. Репетиция тянулась долго, почти механично. Звуки пианино становились всё тише, пока не растворились в гулкой пустоте зала. Постепенно девушки собирали свои сумки, натягивали куртки и уходили, бросая на Лису быстрые взгляды — кто с восхищением, кто с былой завистью. Дженни всё время стояла у зеркала, не спеша, внимательно наблюдая. Лицо было спокойным, но в уголках глаз таилось что-то, что Лиса замечала всё чаще — тревога, неумело спрятанная под профессиональной сдержанностью. Когда последняя дверь за ученицей закрылась, Ким вдруг ожила: — Лалиса? Тон был тихим, почти неуверенным. Лиса обернулась, приподняв бровь, но не возразила. Зал снова погрузился в тишину, только слабый запах тканей и старого лака висел в воздухе. Лиса подошла ближе, Дженни вдруг шагнула вперёд — осторожно обняла её. Но резко, словно боялась, что иначе не сможет. Ладони механично легли на рёбра — не грубо, но ощутимо. Дженни провела ими вдоль тонкой линии тела, тревожно, словно проверяя, дышит ли Манобан вообще. Затем тяжело вздохнула, словно сама почувствовала, насколько эти движения были лишними. Лиса мягко отстранилась, удерживая Ким за запястья, и с едва заметной усмешкой сказала: — Не нужно считать процент жира в моём теле на ощупь. Дженни на миг замерла, но взгляд не отвела. Затем заговорила — медленно, словно каждое слово давалось с трудом: — Я просто люблю тебя. И хочу, чтобы ты жила. Счастливо. Лиса даже не удивилась. Улыбнулась так, как улыбаются, когда слова родные и тёплые, но дотронуться до них всё равно запретили. Она же сама. Затем молча развернулась и направилась к двери. Тихий скрип петель прозвучал слишком громко в гулкой тишине. Манобан закрыла её за собой, искренне стараясь, чтобы звук был мягким. Почти нежным. В коридоре по-прежнему пахло лавандой и потом — жизнью, которая тянулась дальше, чем требовалось. Спасение ненуждающегося — ошибка. Кто спасет пустой сосуд в океане? Лишь добрые идиоты и наивные глупцы.

Five, six, вдох.

Лиса танцевала на сцене — движение к движению, выверенное, как всегда. Но каждый шаг отзывался болью, словно пол под ногами был не паркетом, а острыми осколками.  Музыка ломалась, искажалась, переходила в низкое гудение, а зрители, сидевшие в темноте, растворялись один за другим, оставляя пустые кресла. Последний поворот — и Манобан почувствовала, как ткань пачки прилипает к коже, влажная и тяжёлая. Она опустила взгляд и увидела, что всё платье, руки, пуанты вновь пропитаны винной кровью. Зал закружился, Лалиса снова падала — в бездну, из которой тянулся тот самый шёпот:

Не ищи не существующее.

Лиса вскрикнула и рывком проснулась. Комната была тёмной, лишь узкая полоска уличного света ложилась на край постели. Простыни прилипли к телу, холодный пот катился по вискам. Дыхание было тяжёлым, неровным, сердце колотилось так, словно тело продолжало падать вниз. Взгляд упал на стакан, стоящий на прикроватной тумбе. Обычный, прозрачный, привычный. Рука сама потянулась к нему — не чтобы попить. Стекло мигом выскользнуло и полетело в стену, разлетевшись звоном. Осколки рассыпались по полу, отражая свет холодными синеватыми бликами. Лиса легла обратно, так и не включая свет, не двигаясь и не думая о том, что утром придётся убирать. Манобан подтянула колени к груди, скрючившись в комок, и тихо заплакала. Без всхлипов, без звука — так, как плачут те, кто привык скрывать слабость даже от самого себя. Тишина комнаты стала ещё тяжелее, словно стены слушали и запоминали каждую дрожь дыхания. Серый рассвет медленно проникал в комнату, размывая границы и превращая тьму в блеклый утренний свет. Лиса лежала без сна уже три часа, слушая, как сердце то успокаивалось, то вновь срывалось в болезненный ритм. Птицы за окном начали свои первые хриплые трели — робко, словно боялись нарушить хрупкую тишину. Манобан осторожно поднялась, ступая босыми ногами по прохладному полу, стараясь не наступить на осколки. Лицо было припухшим, глаза — красными, слёз больше не было.  Пустота. Кухня встретила слабым запахом вчерашнего чая и утренним холодом. Лиса молча взяла совок и веник, вернулась, медленно собрала разбросанное стекло, словно выполняя ритуал, к которому привыкла. Каждый осколок звенел, когда падал в урну, — тихое эхо ночного бессмысленного рывка. Затем — ванная. Зеркало встретило усталым, вовсе чужим лицом. Следы пустоты проступали особенно ярко — под глазами тени, на скулах бледность, взгляд стал совсем мутный. Лиса включила свет и принялась за привычное преображение. Две лёгкие точки консилера под глаза, на щеки, ещё пара — чтобы скрыть красноту. Четыре точки крема на щеки — вбить кончиками пальцев, не спеша, возвращая коже тепло. Слегка румян — на яблочки, чтобы придать иллюзию жизни. Щеточка с тушью аккуратно скользнула по ресницам — один слой, не больше, чтобы излишне не украшать взгляд. Хайлайтер — в уголки глаз и на кончик носа, лёгкое свечение, намёк на свежесть. Зеркало больше не показывало рыдающую, сломанную Лису. Там стоял человек, собранный и почти живой. Но руки всё равно дрожали. И человек был, кажется, чужой. Кофейня окутала мягким теплом и ароматом свежемолотого кофе. Влажный утренний свет просачивался через большие окна, отражаясь на полированном дереве столов и на блеске чашек. Лиса впервые за месяц изменила зелёному чай. Вместо привычного травяного настоя выбор упал на тёмный кофе — терпкий, горячий, обжигающий по краям рта, с паром, поднимающимся от чашки, играя в серо-янтарные узоры. Дженни сидела напротив, держа в руках собственную чашку, кажется, с шоколадным какао, и тихо улыбалась. — Как ты себя чувствуешь перед выступлением? — тихо спросила Ким, внимательно глядя на Лису. — Нормально, — Манобан слегка пожала плечами. — Наверное, справлюсь. Дженни кивнула, осторожно наклоняясь вперед. Взгляд скользнул к витрине с пирожными. На верхней полке стояло клубничное, идеально яркое, с глянцевой желейной глазурью, словно светящееся в мягком утреннем свете. — Может, попробуешь? — тихо предложила Ким, указывая на то пальцем. — Оно… красивое. Как ты. Лиса на мгновение посмотрела на десерт, затем на Дженни, и почувствовала, как напряжение в плечах немного спадает. Манобан едва заметно улыбнулась, с лёгким поднятием углов губ. — Хорошо, — сказала она наконец. — Но с тобой. Поровну. Дженни улыбнулась шире, стараясь неуловимо (не вышло), и кивнула.  Ким аккуратно наблюдала, как Лиса бережно берёт пирожное, словно боясь то невероятно хрупкая ваза, и укладывает половинку на тарелку перед собой. — Оно вкусное, — тихо произнесла Дженни, опуская взгляд на собственную. — Очень. Лиса лишь промолчала и сделала первый аккуратный укус. Вкус июньской клубники слегка прилип к губам, и Манобан невольно улыбнулась шире.  Пирожное было нежным и свежим одновременно. Укус дарил сладкую сочность, яркую и чуть терпкую, словно сама летняя ягода. Сливки обволакивали мягкой, бархатистой текстурой, таяли на языке, оставляя лёгкую сладость и молочную насыщенность. А мятные нотки, почти едва уловимые, добавляли прохладу, освежали и делали вкус сложным, многослойным — сладость, лёгкая кислинка и холодок свежей зелени переплетались в идеальном балансе. Каждое последующее сочетание клубники, сливок и мяты оставляло лёгкое послевкусие, заставляющее снова и снова верить в жизнь — откусывать маленький кусочек. Пирожное умеет спасать утопающих? Лиса сделала последний глоток кофе и осторожно доела свою половинку пирожного. Те оставили после себя тонкое, почти хрупкое чувство удовольствия. Дженни лишь улыбалась, наблюдая тихо и спокойно, вовсе не вмешиваясь. Но когда взгляд невольно скользнул на вторую половину пирожного — ту, что стояла перед Ким, — внутри Лалисы что-то сломалось. Мимолетная радость, не натянутая улыбка, чужое тепло в груди вдруг сменились привычной резкой болью. Вдоль рёбер пронзили острую строчку собственных мыслей Манобан, дыхание оказалось камнем. Пеленой перед глазами пронеслась знакомая, обжигающая сцена, словно кто-то резко вытянул из груди жизнь и оставил пустоту. Лиса сжала пальцы на краю стола, с трудом удерживая себя от движения, которое могло показаться странным или грубым. Горечь обиды и стыда смешались с физической болью в теле. Взгляд вернулся к пронзительно холодному, отстранённому, приправленному щепоткой отвращения к самой себе. — Я… — глухо открыла рот Манобан, не продолжая. Дженни не спешила перебивать, просто осталась рядом, наблюдая, как Лиса то сжимает губы, то устало прикрывает глаза. Боль, вина, раздражение на собственное тело, которое не поддаётся контролю здравого разума, делает с людьми абсолютно не людские вещи. Такие, после которых спасать — запрещено. Дженни наклонилась чуть ближе, не прикасаясь, просто оставаясь рядом. Взгляд Ким оставался фисташковым зефиром, слишком сладким, понимающим и добрым. — Ты в порядке? Лалиса ненавидела фисташковый зефир. Лалиса ненавидела сладость. Лалиса ненавидела понимание и добро. Лалиса, видимо, вовсе ненавидело человечное.

Seven, eight, выдох.

Мазок кисточки по последней трещине, золотая краска легла тонкой, почти ювелирной линией. Солнце, пробившееся сквозь полупрозрачную штору, заиграло на свежем слое, превращая склеенную тарелку в нечто хрупко-прекрасное, почти драгоценное. Лиса поставила её на подоконник, оставив подсыхать, и чуть улыбнулась. В этом был странный смысл — склеенное, повреждённое, но при этом безумно красивое. Словно сама она. Но улыбка быстро погасла, стоило взгляду скользнуть влево — на зеркало. Лиса подошла ближе, словно вынуждена невидимой силой. Тёмное стекло отражало каждую деталь, от кончиков перепаленных волос до самых ног. Пальцы, ещё пахнущие краской, медленно коснулись бока, сжимая кожу, собирая её в складку. Излишняя, ненужная. В груди кольнуло иглой. Манобан провела ладонью ниже, к бедрам, и почувствовала, как дыхание стало неровным. Слишком большой захват. Слишком не то. Всё не то. Зеркало словно приближалось, искажая фигуру врозь, подчеркивая то, чего не хотелось видеть. Секунду Лиса стояла, застыв, крепко сжав губы, не давая горлу издать хоть звук.  И лишь затем Манобан медленно выдохнула, отступая на шаг. Солнечный луч упал на золотую трещину на тарелке, отразившись в зеркале. Миг — свет скользнул по коже, словно напоминая: даже разбитое может быть красивым. Но всё равно не верилось. Манобан прикрыла зеркало ладонью, отрезав собственный взгляд. В этот же момент за окном скрипнула старая дверь подъезда, знакомый ритм шагов по лестнице заставил сердце вздрогнуть. Дженни. Лиса стояла в коридоре, привычно слегка сутулившись, каштановые глаза — в пол. Руки ещё пахли краской, а сердце стучало слишком громко, словно само решило внезапно ускорить ритм. Дверь мягко скрипнула, Дженни вошла в квартиру. Взгляд сразу уловил Лису, стоявшую статично-неподвижно, мягко скользнул по прозрачной фигуре. Тонкий свет из окна играл на волосах Манобан, создавая вокруг неё ореол, делавший её хрупкой и одновременно непостижимо притягательной. — Ты в порядке? — тихо спросила Ким, почти шёпотом, подходя ближе. Лиса чуть приподняла голову, встретивши чужой взгляд. Мгновение длилось дольше, чем позволял бы рассудок: два человека, два взгляда и молчание, наполненное годовым ожиданием и бесконечным напряжением. Дженни осторожно протянула руку, касаясь локтя Лисы. Лёгкое, почти случайное прикосновение, но заставившее тело Манобан напрячься. Рука предательски дрогнула костями, дыхание прервалось на судорожное. — Всё в порядке? — вторила Дженни, не убирая ладони. — Да, — тихо, едва слышно-живо ответила Лиса, в голосе даже проскользнула улыбка, одновременно мягкая, домашняя и отстраненная, напряжённая. Лёгкое прикосновение к плечу медленно скользнуло вниз, обводя контур спины Лалисы, но не вторгаясь, а словно проверяя золотые границы трещин.  Лиса вдохнула глубже, мягко, по-кошачьи прижимаясь к руке Дженни, но не делая движения вперёд — мгновение должно продлится, заполнить собой всё. Напряжение начало перерастать в что-то большее — желание близости, доверие, тепло, которое можно принять, но ещё не спешить разрушать. Тишина, запах краски и лёгкая сладость парфюма Дженни смешались с кислотностью Лалисы. Атмосфера резко сменилась на интимную, почти шепотящую о том, что дальше будет… Спасение? Лиса медленно вдохнула, почувствовав, как под кожей проходит дрожь — не от холода, а от того, что Дженни всё ещё держит её локоть. Лёгкое, почти невесомое касание казалось слишком значимым, чтобы оставаться случайным. — Ты… — прохрипела Лиса. — Хотела… — Дженни замялась, а затем добавила чуть тише: — Хотела увидеть тебя сегодня. Манобан чуть усмехнулась, но взгляд не отвела. Ким сделала полшага ближе. — Можно? — прошептала Дженни, рука поднялась чуть выше, на плечо Лисы. Манобан не ответила словами — просто слегка кивнула, Ким позволила себе мягко провести пальцами по линии ключицы, задержавшись, словно проверяя, насколько Лиса позволит. Воздух между ними стал теплее. Лалиса сделала шаг назад — но не чтобы уйти, а чтобы позволить Дженни пройти внутрь квартиры, при этом сама не отстранилась. Движения были осторожными, медленными, словно каждое касание имело вес и могло либо разрушить, либо закрепить всё, что между ними витало. — Дженни, — выдохнула Лиса, чувствуя, что слова постепенно становятся лишними. Дженни в ответ лишь улыбнулась — так тихо и близко, что Лиса уловила сладковатый аромат её духов, смешанный с запахом клубники и сливок, оставшимся на губах с того утра. Ким подтянулась чуть ближе, почти касаясь, но оставляя тончайший зазор — ровно такой, чтобы Лиса почувствовала, как мир вокруг сжимается до этой точки. Лиса не успела осознать, кто сделал первый шаг — она или Дженни. Пространство между ними исчезло так естественно, словно его никогда и не существовало. Губы Ким оказались зефирно-мягкими, тёплыми, даже немного приторными. Поцелуй был сначала осторожным, почти неуверенным — словно обе проверяли, не слишком ли это смело. Но уже через мгновение дыхание Лисы стало глубже, а руки Дженни — увереннее. Одна из них легла на талию, сжимая ту осторожно, словно Ким боялась оставить след, другая — скользнула к щеке, тыльной стороной пальцев обдавая жар кожи. Лиса не открывала глаз. Мир свёлся к точке контакта, к ощущению, как сердце стучит в висках и как где-то внизу живота нарастает тонкая, но острая дрожь. Дженни чуть отстранилась, едва на миллиметр — этого хватило, чтобы Манобан жадно втянула воздух. — Ещё, — выдохнула она едва слышно. И Дженни послушалась — поцелуй стал глубже, теплее, медленнее. В нём не было спешки, но было всё остальное: осторожность, робкая жадность, желание не отрываться, пока не станет слишком поздно. Поцелуи не закончились у двери. Они лишь стали тише, глубже, заставляя обеих забыть, как дышать. Дженни отстранилась — не более чем на сантиметр, — чтобы заглянуть Лисе в глаза. — Можно? — голос прозвучал едва слышно, почти стеснительно, словно Ким просила не о входе в спальню, а во что-то большее. Лиса кивнула. Дженни шагнула внутрь, они оказались в полумраке, где свет шёл лишь от улицы и тусклого абажура. Дверь за ними закрылась, оставив снаружи весь шум мира. Лиса коснулась пальцами руки Дженни, та крепче сжала её ладонь. Они прошли в комнату, почти не глядя друг на друга, но чувствуя каждое движение, каждый намёк на то, что будет дальше. У кровати Дженни остановилась, а Лиса вдруг поняла, что её губы снова ищут те, другие — мягкие, уже родные. Лиса ощущала вкус дыхания Дженни, тонкий аромат клубники и что-то острое — как пряная мята, — а ещё тихий стук собственного сердца, отдающийся эхом в груди другой. Манобан чуть отступила назад, взгляд скользнул по лицу Дженни — тому самому лицу, где в уголках губ затаилась улыбка, а глаза светились тревожным ожиданием. Лёгкое движение, почти импульс — и Ким оказалась на мягкой поверхности кровати. Лиса осторожно опустилась на бедра девушка, смех на мгновение разрядил воздух, но тут же растворился в густой тишине. Руки встретились, пальцы переплелись. Лиса, словно чего-то боясь, замерла, ощущая, как под ладонями дрожит чужая теплая кожа. Низ живота резко стянуло камнем, ноги пришлось раздвинуть шире, коленями обрамляя талию Дженни. Руки Ким скользнули по хрупкому силуэту Манобан, пока та наклонялась за очередным поцелуем. Пальцы на талии больно сжались, словно желая сломать.  Хрупкость ощущалась во всём — в том, как пальцы обеих дрожали, едва касаясь кожи, в том, как взгляд цеплялся за каждую деталь — изгиб губ, линию шеи, тень ресниц. Казалось, ещё одно неосторожное движение — и Лиса рассыплется, как тонкое стекло, оставив лишь звонкий осколочный шорох. Одно неуверенное быстрое движение вверх и Манобан осталась в одном бюстгальтере.  Красиво. Таких девушек Дженни никогда не видела — Лиса напоминала произведение искусства, в котором соединились ранимость и сила, тонкость и внутренний стержень. Каждое её движение, словно мазок кисти на свежем холсте: осторожный, но уверенный, оставляющий след. Ким ловила себя на мысли, что не может отвести взгляда, не может вырваться. Хрупкость Манобан становилась магнетической. Пальцы Дженни зарылись в пепельные волосы Лалисы, слегка надавливая ногтями. Манобан уже сдирала обертку — подол трикотажного платья задирался всё выше. Лиса потянулась к тонким лямкам, пальцы дрогнули, словно боясь разрушить что-то невидимое между ними. Ткань медленно поддалась, мягко скользнув по телу.  Дженни никогда не носила бюстгальтер — её образ оставался естественным, свободным, без лишних деталей всегда. Возможно, только при Лисе. Если да — Манобан лишь рада. Ким стала ещё более желанной, словно сделанной из майского утреннего света. Лиса автоматом задержала взгляд на коже — золотистая, словно соткана из меловых сот, блестящая. Таких, как Дженни, принято называть безупречным божеством.  Тонкие пальцы прошлись по впалому животу Ким, нарочно медленно, с тем вниманием, какое она заслуживает. Ладонью Лалиса проводила всё опасно ниже и ниже, достигая самого сокровенного в считанные секунды. Розовое кружево на Лисе выглядело почти невесомым — словно тончайший слой облака, пойманного на рассвете. Свет фонарей, падающий из окна, играл на переплетениях узоров, подчёркивая их сложность и хрупкость. Словно часть искусства, а не просто ткань. Манобан казалась ещё более нереальной — как персонаж из картины, которую боишься потревожить прикосновением. Но картину животно хотелось трогать. Как можно ближе и дольше. Судорожно выдохнув, Дженни потянулась к застежке бюстгальтера. Та звякнула характерным звуком, кружево отлетело куда-то в сторону и руки Ким осторожно сжались на мягкости груди. — Лиса, ты красивая. Самая красивая, — слова зазвенели в воздухе мягче, чем ткань. Щёки Манобан вспыхнули гранатовым румянцем, глаза дрогнули — то ли от смущения, то ли от внутреннего жара. Ладонь медленно дошла до нужной точки, пальцами Манобан, без особого труда, отодвинула влажное кружево и аккуратно прошлась по складочкам с громким влажным звуком. Протяжной сладкий стон Дженни, подобный стекающему по ложке липовому меду, заставил узел собственного Лалисы возбуждения внизу живота сжаться с яростью.  Пальцы описали небольшой круг, за ним последовал судорожный выдох-недостон. Второй — громче и увереннее. Третий — хнычущий и молящий. Четвертый — крик и «пора». — Сделай что-нибудь пожалуйста, — Лису умоляют так, как не умолял, пожалуй, никто. Даже она сама. Спорить или идти наперекор обнаженной Ким Дженни под собой — глупо и несуразно. Двумя пальцами Лалиса в последний раз провела по распухшим губам, собирая смазку, и скользнула вовнутрь гладко, даже слишком. Легче скользит лишь масло на горячей поверхности. Дженни сжалась вокруг и  — Да!  Ким коротко втянула воздух, чтобы сказать что-что ещё, но вместо разумного ответа получился низкий, прерывистый выдох — почти позорный стон-скулеж. Да, Манобан делает правильно. Наконец-то она делает кому-то хорошо, наконец-то — Дженни. Распухшие губы Лисы легли на один из сосков, язык вторил темп пальцев, добавляя новых ощущений. Дженни непроизвольно раздвинула колен шире, словно тело само готово было отдать себя Лалиса целиком и без остатка. Лиса едва сдерживала собственное дрожание, когда пальцы продолжали скользить в горячее, влажное тело с животной скоростью. Язык с осторожностью, но уверенно очерчивал круги по соску, собирая капли прошлой влаги и вызывая новый короткий, стонуще-мурчащий звук. Дженни выгнулась навстречу, ладони больно сжали простыню, дыхание сбилось, а каждое движение Манобан вызывало непроизвольный отклик — дрожь в бедрах, сжатие вокруг пальцев и всхлипы, смешанные с тихими стонами. — Пожалуйста, ещё… — шептала Ким дрожащими губами, голос был полон умоляющей потребности, настолько прозрачной и живой, что Лиса даже ощущала ответственность за каждое своё прикосновение. Манобан слегка увеличила давление, желание Дженни переплелось с её собственным. Тело Ким начало сжиматься вокруг пальцев сильнее, словно желая вырваться наружу через каждый жест, поцелуй и вздох. — Да, да, прямо так… — Лиса, кажется, услышала слабый, трепетный крик внутри себя, когда Дженни уже вовсе не соображала и не могла сдерживать нарастающий вихрь удовольствия.  Тело Манобан напряглось, дыхание стало резким и прерывистым, а пальцы, словно живущие отдельной жизнью, двигались быстрее, глубже, пока Ким не сжалась полностью, дрожащая и безудержная. Лалиса позволила себе широко улыбнуться, когда почувствовала, как Дженни кончает, хрупкое тело сжимается и раскрывается одновременно, а каждая складочка и каждый мускул реагируют на финальный взрыв наслаждения.  Собственное сердце колотилось, но вниманием и лаской Манобан удерживала Дженни, не давая насовсем утонуть в ощущениях, словно провожая каждый вдох и стон до последней капли удовольствия. Тишина, которая последовала, стала наполнена теплом, влажным запахом, дыханием и легким дрожанием двух тел, соединённых здесь и сейчас.  Лиса осторожно опустилась рядом и прижала Дженни к себе, нежно оглаживая подрагивающую спину. Ким медленно приходила в себя, грудь всё ещё подрагивала, а дыхание сбилось, но в глазах заиграл мягкий блеск. Она повернулась к Манобан, на лице появилась искренняя, невинная улыбка, чуть робкая, но полная благодарности и желания. — Спасибо, — тихо прошептала Ким. Легко, почти осторожно, Дженни наклонилась и коснулась губами губ Лалисы. Поцелуй был мягким, нежным, с оттенком удивления и новой близости. Дрожь тел ещё не исчезла, но теперь была другой — сладкой, наполненной спокойствием и лёгким трепетом от того, что они вдвоём смогли разделить друг с другом нечто… божественное спасительное?

Nine, ten, вдох.

Лиса сделала последний облегченный выдох излюбленной годами считалочки. Вечер окутал город мягким туманом, театр сиял золотым светом фонарей, словно приглашая внутрь тех, кто жаждал настоящей красоты.  Величественный зал открывался высокими арками и роскошными люстрами, чей свет отражался в зеркалах, создавая ощущение бесконечной глубины. Красные бархатные кресла выстраивались в ряды, сцена была идеально подготовлена: холодная полированная поверхность отражала мягкий свет, готовая принять танец. Дженни сидела в первом ряду, погружённая в ожидание. Взгляд скользил по залу, но останавливался на кулисах, где вот-вот появится Лиса.  Когда Манобан вышла, воздух словно замер. Белый костюм переливался в свете прожекторов, тюль пачки едва касался пола, а пуанты блестели, отражая каждое движение. Музыка классической композиции наполняла зал невесомыми звуками. Лиса начала танец, каждый шаг казался совершенен. Она парила по сцене, изгибалась и кружилась, как настоящий белый лебедь. Лёгкость движений, точность жестов и грация завораживали.  Дженни следила за каждым поворотом, взмахом ладони и прыжком, не отводя взгляда ни на секунду. В груди росли волнение и лёгкая дрожь восторга. Но в один момент нога Лисы зацепила осколок стекла, скрытый под пуантой. В воздухе прозвучал резкий звук — Манобан рухнула на пол. Сердце Дженни сжалось, а зал замер в тишине.  Лиса судорожно сняла правый пуант, из-под белого костюма пробились алые пятна на ступнях и на самой пуанте. Кровь казалась неестественно яркой на фоне нежного светлого костюма. Дженни, усмехнувшись сквозь лёгкое волнение, встала и громко захлопала. Аплодисменты, прерываемые вздохами шока, постепенно заполнили зал.  Всё вокруг казалось нереальным: молчание превратилось в шум, напряжение — в восторг.  Лиса тяжело дышала, крепко сжимая пуанты в руках, но взгляд встретился с глазами Дженни, в этом молчании они поняли друг друга без слов. Если уж спасать, то кого? Как найти человека, что заслуживает спасения?

Не ищи не существующее.