Vive le Roi!

Многие совершают одно и то же преступление, но у каждого своя судьба: один несет крест за свои злодеяния, другой носит корону.

      

Ювенал

Твоя любовь, мой друг, дороже клада,

Почетнее короны королей,

Наряднее богатого наряда,

Охоты соколиной веселей.

Ты можешь все отнять, чем я владею,

И в этот миг я сразу обеднею.

      

Уильям Шекспир

      Он зашел в паб, когда Элспет настраивала телевизор. Праздничный концерт Джули Эндрюс на BBC ее раздражал, и после изнурительной борьбы с пультом, а также парочки отборных шотландских ругательств, Элспет удалось переключить на ITV. Комедийное шоу Боба и Дика. Прекрасно.              Много позже, когда Элспет вновь увидела его, она поразилась, до чего нелепым он показался ей в тот вечер. Бежевое пальто, которое посетитель отряхивал от снега и дождя, резало глаз в антураже потрепанного паба. Вроде и не стар, а волосы белые, как мякоть надкусанного яблока. У него было округлое лицо, его молочная кожа раскраснелась от холода. Мужчина неловко стянул перчатки – слишком грубые для таких изящных рук.              Все в нем выдавало чужака в замызганном пабе Макферленов. И еще до того, как он успел заговорить, Элспет знала, что перед ней англичанин.              – Скажите, дорогая, могу я занять стол у окна?              Сначала Элспет решила, что посетитель рискнул пошутить: паб пустовал, англичанин мог выбрать любой стол, какой пожелает. Потом до нее дошло. Это был вежливый способ узнать, не закрывается ли паб Макферленов в ближайший час, как соседние заведения. Интересно, есть ли у англичан словарь со списком фраз-полунамеков?              – Можете, – кивнула Элспет. – Мы открыты до одиннадцати.              – Разумеется. Кто захочет работать до полуночи в новогоднюю ночь.              Озорная улыбка, которую гость послал Элспет, была почти мальчишеской. Она хотела сказать ему, что раньше посетителей было больше, что мужчины засиживались в пабе Макферленов допоздна и что пиво пенилось пузырями. Что новогоднюю ночь праздновали до утра.              Элспет промолчала. Тем временем англичанин, сняв пальто, прошел к барной стойке. Элспет сдержала ухмылку при виде его тартанового галстука.              – Талискер. Два бокала, пожалуйста.              – Ждете друга?              – Друга? – мужчина растерянно взглянул на нее. Усмехнулся. – Да, пожалуй, можно и так сказать. Я буду крекеры с копченым лососем. А ему… хм.              – Если ваш друг не шотландец, советую фирменный хаггис.              – О нет, он как раз из местных. Кажется, ему нравятся орехи и чернослив. Сделайте тарелку сухофруктов, дорогая.              Элспет с сомнением посмотрела за барную стойку, где лежали пакетики с остатками инжира и кураги. У них же остался чернослив? Придется порыться на складе. Хренов гурман-англичанин.              – Сухофруктов немного.              – Все, что у вас есть.              Англичанин протянул купюру в двадцать фунтов и жестом показал, что сдача не требуется. Что ж, будет его приятелю чернослив. Элспет приняла заказ, и гость направился к столику возле заляпанного окна.              Шесть минут спустя Элспет вернулась со склада, сжимая под мышкой коробку с изюмом, черносливом и финиками. Добавить к ним остатки инжира с курагой и получится сносная закуска. Элспет бросила беглый взгляд на гостя. Его приятель все еще не явился, и англичанин уныло смотрел в окно. Элспет вздохнула. И занес же черт этого типа в новогоднюю ночь…              На барной стойке стоял глиняный кот с разинутой пастью. Кот был страшный, с выпученными глазами, как и полагается сторожевому паба. Реликвия семьи Макферленов, кот передавался из поколения в поколение. В тот вечер нарисованные глаза смотрели на хозяйку с укором. Элспет покачала головой и пронесла кота в зал.              Завидев глиняного монстра в руках Элспет, англичанин округлил глаза.              – Сыграете в новогодний зарок Самайна? – спросила она. – Это кот Джекил. У Макферленов и наших завсегдатаев есть новогодняя традиция. В декабре мы пишем обещание себе на следующий год и бросаем листок в пасть Джекила.              – Надеюсь, после этого кот не обращается в мистера Хайда?              Элспет усмехнулась. А у манерного англичанина было чувство юмора.              – Неа. Но мои предки говорят, обещания сбываются. Так вы будете писать?              – Почему бы нет. Замечательная идея.              Элспет достала из кармана фартука записную книжку, вырвала страницу и протянула гостю. Ручка у него была своя. Вопреки ожиданиям Элспет, англичанин подошел к написанию зарока Самайна со всей серьезностью. Ей хотелось подсмотреть, что же он такое пишет, но мужчина поднял на нее предостерегающий взгляд, и Элспет сделала шаг назад.              – Можно подумать, вы мечтаете захватить мир, – развеселилась она.              – Пока лишь страну. Великие планы стоит начинать с малого.              Он, видимо, посмеивался и над Элспет, и над самим собой. Вблизи было видно, что под глазами у мужчины лежали мешки. Элспет в задумчивости погладила глиняную голову кота Джекила.               – Бумага должна быть подписана, иначе зарок не сбудется. Можете взять псевдоним.              Англичанин сложил лист пополам и подписал. Почерк у него был разборчивый, округлый. Элспет не удержалась и бросила взгляд на бумагу.              Джейкоб Фелл.              Листок скрылся в пасти прожорливого Джекила. Прежде чем уйти за виски, Элспет спросила:              – И как вы такое провернете? Я про ваш новогодний план.              Губы мистера Фелла растянулись в мегаваттной улыбке, словно он всю жизнь мечтал о таком вопросе.              – Мне поможет это, – он указал на черно-белый экран у барной стойки.              – Шоу Боба и Дика?              – Телевидение.              – Забавно. Я всегда думала о ящике как о развлечении.              Джейкоб Фелл мягко покачал головой, как делал отец Элспет, когда дочь болтала несусветную глупость.              – Развлечение – лишь иллюзия, дорогая, оно скрывает истинную сущность того, что ты видишь на экране. Телевидение – опиум для ума. Сладчайший, надо заметить. Это власть, которая ничего не требует взамен, именно поэтому она столь притягательна. Человеку всего-то и нужно усесться в кресло, включить любимый канал, а затем… Поддаться, – Элспет была готова поклясться, что глаза мистера Фелла сверкнули, как у колдуна, что готов исполнить магический трюк. – Стоит лишь поверить словам, которые говорят в передаче, – ведь это так просто, так развлекательно. Умами людей правят телеэкраны, милая моя. Кто получит власть над ними, сумеет совладать со всем миром.              Элспет сглотнула. Слишком серьезно. Это не было шуткой, странный англичанин действительно верил в то, что говорил. Когда Джейкоб Фелл переступил порог паба, он показался Элспет милым и безобидным типом, с дурацким галстуком в тартан. А теперь – перемена до жути. Мистер Фелл улыбался, но его голубые глаза оставались серьезны и прищурены. Он напоминал Элспет ястреба-тетеревятника, который кружит над семью холмами в ожидании жертвы.              «Что все это было, иллюзия?» – думала Элспет, пока разливала Талискер по бокалам. Блеф и завеса, как с телевиденьем, о котором он столько говорил? И кто же тот таинственный друг, которого ждал мистер Фелл?              На темной улице завыл ветер, и во окно паба ударили крупицы града. Элспет включила радио.              Should auld acquaintance be forgot,       [Забыть ли старого знакомого]       Аnd never brought to mind?       [И никогда не вспоминать?]       Should auld acquaintance be forgot,       [Забыть ли старого знакомого]       And auld lang syne?       [И дружбу прежних дней?]              От старой шотландской песни, которую Элспет учила еще в детстве, ей сделалось только тоскливее. Когда же наконец пройдут эти серые годы? Когда людям вернут их деньги? Сколько еще могут продолжаться забастовки профсоюзов? Или в паб Макферленов уже не вернется прежнее веселье?              Элспет проскользнула на кухню и раздраженно утерла глаза. Она подумала про двадцатку, которую получила от англичанина. Нужно просто переждать еще пару месяцев. Элспет невесело хмыкнула. Побольше бы таких посетителей, как Джейкоб Фелл. Она встретилась взглядом с котом Джекилом, подмигнула ему и в следующее мгновение услышала, как хлопнула дверь. Похоже, к мистеру Феллу явился его долгожданный приятель. Съедаемая любопытством, Элспет покинула кухню.              Позже она вспомнит этот новогодний вечер и двух странных гостей. Однажды Элспет прочитает в газете о гибели одного из них. В следующий раз она увидит Джейкоба Фелла уже в новостях. Но пока новый год не наступил, время застыло и баюкало Эдинбург северным ветром с высокогорья. 1977-й отсчитывал последние часы.       

***

      Лондон. Февраль, наши дни. 42 года спустя              Молоко на плите закипело, и Кроули перелил содержимое ковша в белую кружку с ангельскими крыльями. Снял пенку, добавил смесь из какао и сахара, тщательно перемешал. Он потянулся к угловой кухонной полке, раздумывая, что добавить – корицу или ваниль, когда из зала раздался голос Азирафаэля:              – Кроули, я не нахожу пульт.              – Посмотри в кресле. Возле стола.              Все-таки будет корица, решил Кроули и открыл баночку с молотыми специями.              – Если ты про свой монструозный трон, так бы сразу и сказал, – донеслось ворчание Азирафаэля.              – Я знал, что тебе понравится.              Чашка опустилась на белоснежное блюдце. Ну вот и все. Энтони Дж. Кроули приготовил какао. А говорят, люди не меняются…              Обстоятельства меняются, определенно. С тех пор, как они с Азирафаэлем бросили вызов своим компаниям – Парадайз Прайм и Инферно-Стар, умудрились одержать верх и примкнули к команде Адама Янга, минуло восемь месяцев. Многое изменилось за лето и осень: отношения с семьей свелись к абсолютному нулю, связи с прежней работой оборвались, но главное – то невысказанное и выстраданное, что томилось между ними на протяжении шести лет, обрело наконец свободу. И взлетело до небес.              Кроули не мог насытиться их новой жизнью. Азирафаэль был рядом, так близко, как никогда прежде.              У них были Альберт-Холл и постановки «Гамлета» в Вест-Энде. У них были совместные вечера и томные поцелуи. У них были ночи в Сохо и ночи в Мэйфере. У них были антикварные книги и Бентли 1926-го. У них была жизнь, за которую они дерзнули бороться. У них почти был дом. Кроули научился готовить какао, Азирафаэль – отличать Queen от Velvet Underground. И все за восемь месяцев, немногим больше полугода. Кроули боялся, что спешит, однако не мог – просто не мог противиться силе, что уносила их все дальше от прошлого. На этот раз он бежал не один, а вместе с очаровательным и сволочным, наивным и умным, придирчивым, бесконечно добрым… С любимым Азирафаэлем.              Кроули захлопнул створку окна: февральский ветер сквозняком пробирался по полу в гостиную. А вот Азирафаэлю следовало отогреться. Весь вечер они провели на улицах Саут-Банка возле театров, скупая старенькие журналы и комиксы, которые могли бы выставить на витрины букинистического магазина. Азирафаэль согласился, что их будет не жаль продать, а юбилейные выпуски Marvel отвлекут покупателей от настоящих сокровищ его коллекции. Не успели они отобрать и половины изданий, как на Лондон посыпал снег вперемешку с дождем, и кашемировое пальто Азирафаэля промокло в считанные минуты. Бентли была хороша всем, но не наличием печки. Поэтому по возвращении в Мэйфер Кроули загнал Азирафаэля в ванну, а сам отправился готовить какао. Прежде чем отнести горячую кружку в гостиную, Кроули задумался, не плеснуть ли в нее алкоголя.              Однако стоило ему увидеть Азирафаэля, сидящим в его кресле, в черном махровом халате, Кроули прикинул в уме и другие способы согреться. Золотистые резные ручки кресла-трона и алый бархат сидения оттеняли молочную, распаренную кожу и светлые кудри. Мягкие губы побагровели, глаза сверкали темным в вечернем свете. Азирафаэль сидел, скромно положив ладони на подлокотники, но выглядел развратно, словно падший ангел, что вопреки всему сохранил небесную красоту на престоле Преисподней.              Азирафаэль, вероятно, уловил его полет фантазии, потому что решил обломать весь момент:              – Боюсь представить самооценку человека, который поставил трон у себя в кабинете.              Кроули скользнул к нему с плутовской улыбкой, передал в руки чашку какао. И пока его ни в чем не заподозрили, он оплелся вокруг кресла, приблизив губы к уху Азирафаэля, и прошептал:              – Боюсь представить самооценку человека, который ухмыляется, как негодяй, сидя в нем.              – Я не ухмыляюсь.              – Ухмыляешься.              Ушко порозовело. Кроули сжал мочку губами и потянул.              – Прекрати. Я знаю, что ты делаешь.              – М-м?              – Я все равно буду смотреть, – Азирафаэль покосился на него и вздохнул. – Тебе не удастся отвлечь меня, дорогой. Не в этот раз.              – Может, я все-таки рискну?              – Кроули, – посерьезнел Ангел. – И я пролью какао, если ты продолжишь.              О, этот тон Азирафаэля был знаком ему с тех пор, как оба они оказались в Эдеме и конкурировали за влияние на радиокомпанию. Значит, не передумает. Кроули фыркнул и отцепился от кресла.              – Ты же знаешь, тебе необязательно смотреть, – произнес он уже без улыбки и соблазнительных интонаций.              Азирафаэль опустил взгляд на пульт.              – Знаю. Возможно, это прозвучит глупо, просто…              – Что?              – Мне кажется, вместе с ним уходит эпоха. Представь себе такое двадцать или десять лет назад, – Азирафаэль покачал головой. – Невозможно. Еще год назад наши считались с его мнением и боялись пойти наперекор. Даже Люций его опасался, признай.              Кроули кивнул и растекся по кожаному дивану. Тот, о ком говорил Азирафаэль, был константой их бизнеса. Мрачным жандармом, что следил за соблюдением правил. Его уважали Феллы из Парадайз Прайм, его уважали Люций Морнингстар и Энн Кроули, возглавлявшие Инферно-Стар. Медиа и новости, закон и беззаконие – ничто не оставалось без его внимания. Даже Кроули, который еще в былые годы держался от Инферно-Стар на расстоянии вытянутой руки, привык к его неизменному присутствию в темной стороне бизнеса. И все же…              – Ничто не длится вечно, Азирафаэль.              Великий и ужасный Смерть уходил со сцены.              Азирафаэль включил репортаж Неочевидного, новостного канала Эдема. Программу вела любимая ведущая молодежи и лучшая подруга генерального директора компании – Пеппер Мунчайлд.              – Итак, мы возвращаемся к главному событию недели. А.З. Кокс, более известный как Смерть в кругу медиамагнатов, стал главным подозреваемым в деятельности преступной организации Соединенного Королевства. На данный момент сфера ее влияния полицией не уточняется, но из материалов дела, опубликованного на онлайн-платформах Неочевидного, следует, что ресурсы корпорации А.З. Кокса распространялись за пределы Великобритании, в страны Восточной Европы. Сам А.З. Кокс объявлен в международный розыск вместе с теми, кто фигурировал в незаконных операциях под его руководством. Подробнее о сообщниках Смерти расскажет наш корреспондент Люси Макабре…              Смерть (или теперь уже просто А.З. Кокса) сдал кто-то из своих. Но не сдал полиции, где у Смерти сидели проверенные люди, а Адаму Янгу, дерзкому юнцу и директору ведущей медиакомпании Британии. У Адама давно был зуб на Смерть, еще со времен борьбы за Эдем, в которой Кроули и Азирафаэль поучаствовали наравне с главными акционерами. Адам не оставил полиции шанса «не заметить» преступного бизнеса Смерти, Адам создал из него шоу. Медиа вообще сделали мир прозрачным: Азирафаэль был прав, невозможно было представить раньше, чтобы главе мафии оказалось негде спрятаться от камер и внимания. Смерть уходил позорно, громко и унизительно.              В какой-то момент Кроули перевел взгляд с плазменного экрана на Азирафаэля. Тот сидел в кресле, напряженно подавшись вперед, и покручивал кольцо на мизинце.              – Твой отец не работал с ним последние годы, – сказал Кроули. Он старался, чтобы фраза прозвучала как утверждение, а не вопрос.              – Разве? Он всегда был клиентом Смерти, сколько я его помню. Думаю, их сотрудничество началось после исчезновения мамы. Но последние годы… О нем в семье старались не упоминать. Если у папы были контакты с ним, он о них не говорил. – Азирафаэль допил какао и в задумчивости повертел опустевшую чашку, словно гадая на кофейной гуще. – Впрочем, не знаю. Мы не общались со дня нашего, эм, бунта.              – Восстания, – поправил Кроули. – Бунты подавляют. А мы преуспели и надрали задницы боссам уровня А.З. Кокса.              – Это Адам надрал им задницы, дорогой.              – При нашем участии.              Азирафаэль поставил чашку на стол и вернулся к накручиванию кольца. Они посмотрели еще десять минут репортажа.              – А теперь наш храбрец Адам принялся за Смерть, – хмыкнул Кроули, наблюдая, как журналисты окружают особняк А.З. Кокса в Гринвиче. – Вскрыть лондонскую мафию и распотрошить на глазах у миллионной публики за лайки и просмотры – весьма в его духе, как считаешь? Эй, Азирафаэль?              За шесть лет работы бок о бок Кроули привык замечать, когда Азирафаэля грызла тревога. Он становился раздраженным и суетливым, а еще говорил слова, о которых впоследствии жалел.              Кроули поднялся с дивана, передвинул ангельскую чашку и уселся на край рабочего стола, ближе к креслу. Он мягко поцеловал Азирафаэля в висок.              – Ангел.              Азирафаэль оттаял от его шепота: расслабил плечи, прикрыл глаза. Он все еще сжимал в руке пульт, и Кроули плавно обвил его ладонь своей. На экране телевизора Пеппер Мунчайлд обратилась к сержанту полиции.              – Все в порядке, – тихо проговорил Азирафаэль. – Я лишь… Ладно. У меня ни малейшего понятия, что теперь будут делать наши. И куда вообще все это приведет.              – Ну и черт с ними, – оба они смотрели, как пальцы Кроули медленно перехватывают пульт. – Нам повезло, что мы свалили до начала этого бардака. Давай же, Азирафаэль, выключай.              Кроули чувствовал, что выиграл их тактильный спор: Азирафаэль сдавался его бархатному шепоту, теплым губам. Доверился тому хрупкому и наболевшему, что они сберегли, оставшись друг у друга после разрыва с семьей. Азирафаэль провел кончиками пальцев по его ладони, вверх к запястью. Пульт оказался в руке Кроули. Через секунду экран погас.       

***

      Азирафаэль поднял взгляд на прикроватные часы. Полвторого ночи, а сна ни в одном глазу. В окно забарабанил мелкий дождь, и Азирафаэль вспомнил о любимом пальто, которое промочил в Саут-Банке. Погода испортилась в самом начале месяца. Уж лучше бы шел снег, честное слово.              Он чувствовал, как Кроули тихонько сопит ему в шею. Точно домашний питон, он оплел Азирафаэля под одеялом. Во сне его хватка ослабла, и Азирафаэль высвободил руку, чтобы нежно провести по рыжим прядям.              Кроули боялся. Азирафаэль не знал, чего именно, но видел страх в Кроули. В том, как он накручивал круги рядом с ним. В том, как оглядывался по сторонам и всматривался в прохожих. Азирафаэль слышал страх в его голосе, когда Кроули снились кошмары. Азирафаэль чувствовал страх в прикосновениях – жадных, суетливых. Отчаянных.              Сначала он списал поведение Кроули на следствие работы в Инферно-Стар. В основе своей компания Люция Морнингстара недалеко ушла от мафиозной организации, и пусть методы ведения дел зачастую совпадали с теми, что проворачивали в Парадайз Прайм, Азирафаэль понимал, что Кроули приходилось сталкиваться с куда большей опасностью, чем ему – сыну могущественного Джейкоба Фелла. Азирафаэль также понимал, что эхо прошлой жизни будет откликаться в Кроули и после побега из компании.              Он до сих помнил их вечер в Королевской Опере, когда во время антракта Кроули прошептал ему, что заметил Лигура, и был готов сбежать до начала второго действия, ругая себя на чем свет стоит, что поддался уговорам Азирафаэля и перестал носить оружие. Кроули оттащил к его балкону, и Азирафаэлю потребовалось все его терпение, чтобы убедить друга не ломиться через черный ход. Лигура в опере не оказалось. Уже на лестнице они увидели темнокожего парня в зеленом пальто: на гангстера Инферно-Стар он походил лишь со спины. Кроули тут же прекратил панику, мол, обознался – бывает («Я в полном порядке, Ангел»). Но вот Азирафаэль случай в опере не забыл.              Потом он, однако, усомнился, что дело только в Инферно-Стар. Кроули рубил связи с каждым, кто напоминал о прошлом. В январе ему звонила Нина – Азирафаэль видел имя на дисплее, Кроули раздраженно рыкнул и сбросил, не ответив («Да, ты прав. Я злюсь, что они кинули нас с Эдемом. Им было плевать, что компании сожрали бы одного из нас. Если не обоих. Почему теперь я должен играть в любезность?»). Кроули свел жизнь к вытянутому треугольнику между Мэйфером, Сохо и Ислингтоном (в последнем районе находилась старая квартира Азирафаэля). Он забирал книги из реставрационных мастерских и возил Азирафаэля по антикварным лавкам, следил за интернет-аукционами, проверял форумы букинистов. Кроули помогал Азирафаэлю в Сохо: расчистив второй этаж магазина, он купил двухспальную кровать с индивидуальным ортопедическим матрасом и умудрился втиснуть ее в отремонтированную комнату. В остальное время, если Кроули не распугивал упертых покупателей, он гонял на Бентли и занимался своими растениями.              Азирафаэль мог его понять – он и сам нырял в новую жизнь, стараясь отбросить все сомнения из старой. Порой это было непросто с их прежним статусом и славой любовников-неудачников, раздуваемой в СМИ. Кроули выстраивал вокруг их мира крепостные стены. Единственным человеком, которого он пропускал сквозь них, была племянница Азирафаэля – Мюриэль. На всех остальных Кроули реагировал с явным недоверием, граничащим с грубостью.              Да, Азирафаэль догадывался, почему Кроули не желал смотреть новости тем вечером. Смерть был человеком из прошлого. Тем, кто связывал Инферно-Стар и Парадайз Прайм, Люция Морнингстара и Джейкоба Фелла. Когда Смерть вышел из игры, уравнение лишилось главного икса и знак равенства покачнулся. Азирафаэль вновь подумал об отце.              Два часа ночи.              Он укрыл плечи Кроули одеялом и выбрался из постели.              В спальне Кроули пол был с подогревом, окна хозяин квартиры широко не раскрывал (Кроули любил тепло), но Азирафаэль все равно закутался в халат, чувствуя, как мерзнут руки. Затем он вышел в темный коридор, открыл шкаф, где висели летние куртки Кроули, и вытянул из кармана старую пачку сигарет. Теперь Кроули почти не курил, а вот Азирафаэль все чаще замечал за собой тягу к табаку.              Он выкурил сигарету на балконе гостиной, вглядываясь в иллюминацию на юго-западе Лондона. Где-то там, в районе Кенсингтона и Челси, на Кромвель-роуд не спал его отец. Азирафаэль был уверен, что не спал. Не после сегодняшнего репортажа.              Карман халата оттягивал телефон. Позвонить ему? Они ведь с отцом – единственные, кто не спит из семьи. Гавриил и Микаэль всегда отличались здоровым сном. Джейкобу Феллу и поговорить-то сейчас не с кем, даже тетя Агнесс осталась в Бедфорде. С гулко стучащим сердцем Азирафаэль набрал отца. Они не говорили восемь месяцев.              Три гудка. Четыре.              Азирафаэль сбросил звонок и усмехнулся. Неужели он боялся, что отец ответит?              Дождь усилился. Азирафаэль закрыл балкон и вернулся в гостиную. Его взгляд упал на выключенный телевизор. Отец всегда крепко стоял на ногах, напомнил он себе. Мир мог разваливаться по частям, трепетать и гореть, но Джейкоб Фелл продолжал цепляться за свою компанию. Уход Смерти его не сломает, решил Азирафаэль. У Джейкоба Фелла всегда оставался ресурс, на который он сделал ставку еще в семидесятых. Ресурс отца никогда не подводил.              В конце концов, подумал он, умами людей правят телеэкраны.