Под давлением

***

❝Если успокоить мысли

нет возможности, то нужно

измотать тело. ❞ Алексей Черненко4

      — Если будешь хорошим мальчиком — я позволю накормить себя.       Фраза повисает в воздухе, но сразу «отрезвляет» Олега, успевшего погрузиться в свои мысли. Он рассеянно поднимает голову и сморит на Сергея, расплывшегося в широкой улыбке. Лицо довольное, нет, самодовольное. Гордится тем, что имеет рычаг давления, под которым Олег Волков послушно прогибается дугой.       Он мог бы сказать: «Нет, Серый, иди нахуй со своими «хорошими мальчиками», я выше этого». Но Олег ни черта не выше этого, прогнётся и послушается, будет самым «послушным мальчиком», кем угодно по воле Сергея.       Тот это знает.       Ещё он знает, что в случае, если «проиграет», то ничего не потеряет, просто посмотрит, как Олег готов штаны обкончать, пока кормит его с ложки. Довольными при таком раскладе останутся все, но нужно же немного поиграть на нервах Олега.       Человек он нервный, психованный, вопреки пабликам, утверждающим, что настоящий мужчина не станет истерить из-за ерунды, Олег именно это и делает. Его накрывает из-за малейшей триггерной ситуации, а успокоиться сразу не может. ПТСР во всей красе, но его у себя Олег отрицает, он просто «устал», а от чего именно не говорит.       Однако силы на то, чтобы напичкать Сергея едой, всегда находятся. Для Олега это своеобразная медитация. Он любит смотреть, как красивый в его глазах человек за обе щеки уплетает условную пиццу, чей жир потом стекает по губам и остаётся на них тонким слоем, что поблёскивает в свете белых ламп. Олег обычно смотрит на это жадно и из-за всех сил давит, душит желание поцеловать Сергея и слизать весь жир не только с губ, но и с зубов.       Смотреть, как Сергей ест, приятно, но до тягучего стояка в штанах доводит процесс кормления с рук. Слащаво? Слащаво. Но Олег считает, что заслужил быть слащавым и смотреть, как Сергей слизывает соус от бургера с его пальцев. Язык всегда горячий, ловкий, легко обводит по контору каждую фалангу, очищая их от условного кетчупа.       Баловаться с едой нельзя. Так говорили воспитатели в детском доме, но никто из них не говорил, что кормление с рук — баловство. Значит, Олег ничего плохого не делает. У него просто есть лёгкие странности и желания.       Главное — дрочить, пока Сергей ест и не пытается быть культурным. Он, в отличие от других, умеет по-настоящему наслаждаться едой.       Искренность — лучший способ получить оргазм.       Хотя бы визуальный.       Потому Олег глотает гордость, позволяя собой помыкать, прогибать себя. Он слушает капризы. Мерзкие шутки, глотает все слова, когда на его триггеры давят, едва ли не на задних лапках скачет, чтобы быть «хорошим мальчиком». Он и словосочетание это не любит. Какой из него мальчик? Тем более хороший. Но Сергей не любит, когда с ним спорят, значит, нужно согласиться и подчиниться. Всё ради награды. В конце концов некоторые военные и в женщин переодевались ради цели. Они не становились от этого менее мужественными. Вот и Олег не прекратит быть мужчиной, если согласится с комментариями Сергея о том, насколько военное дело — хуйня.       Стоит проглотить возмущения, чтобы потом Сергей глотал уже еду.       Он не противится тому, чтобы его кормили, подходит к подобному как к своеобразному ритуалу, эдакому извращённому игрищу, для которого необходимо надеть шорты покороче и майку на размер меньше, чтобы та обтянула складки.       Их можно преспокойно пересчитать.       Иногда Олег ловит себя на желании спрятать среди них какое-нибудь пирожное и заставить Сергея искать. Или поступить наоборот: пусть это Сергей спрячет «в себе» еду, а уже Олег будет её искать и после скармливать самому Сергею.       От одних мыслей об этом Олег готов выть.       Он не предлагает, пока не решается правильно подобрать слова и просто кормит с рук. Берёт крупный кусок торта «Наполеон» и подносит его к чужом рту. Олег внимательно, жадно, с неподдельным обожанием наблюдает за тем, как зубы Сергея жадно смыкаются, откусывая небольшой кусок. «Хлопья» от него сыпятся на стол, на футболку, на щёки, на них же и остаётся белый крем. Сергей не старается есть аккуратно или пафосно.       Он ест жадно.       Он сам рад, что Олег вёл себя «хорошим мальчиком».       Язык слизывает прилипшие к губам «хлопья». Те моментально «цепляются» за зубы, но вскоре отправляются прямиком в пищевод. Олег почти не дышит: почему-то ему кажется, что отсутствие звуков поможет услышать, как еда «падает» в пищевод. Однако никакого волшебного «буль» нет, но оно и не убавляет настроения.       — Ты вздумал морить меня голодом? Сергей выгибает бровь и смотрит с насмешкой. Он не любит долго смаковать еду, ему нравится запихивать в себя всё, а уже потом лежать и вспоминать, что именно попало в пищевод. Закрывает глаза, закидывает ногу на ногу, подкладывая под голову одну руку, а вторую умещая на живот. Тогда язык облизывает губы, а мозг напоминает, каким вкусным был условный эклер. Олег любит иначе. Ему нравится растягивать процесс, внимать каждое движение чужих челюстей, пока зубы тех перемалывают еду в однородную массу. Нравится, отламывать от торта по маленькому кусочку, а не давать Сергею сразу съесть всё. Но тот вертел предпочтения Волкова. Сперва даёт почувствовать превосходства и контроль над ситуацией, а потом безжалостно отнимает это без тени жалости или сострадания. Плевать хотел Сергей, что Олег ветеран, прошёл через адовое дерьмо и чего-то теперь там заслуживает.       В глазах Сергея Олег — «не всегда хороший мальчик».       Таких много баловать нельзя, а то могут распоясаться, отбиться от рук. А что может быть опаснее вырвавшегося с цепи волка? Только Олег, почувствовавший свободу, когда на него не давит сверху огромным грузом. Пока на него осознанно давит Сергей, он при желании мог бы лечь сверху и раздавить, переломать хребет, и Олег был бы только рад, что неумело скрывает. Ему нравится жир, особенно когда того много. Может часами касаться чужого живота, мять его и параллельно дрочить себе, роняя слюни от восторга и обожания. Слепого. Несколько щенячьего. Вообще, подобных влюблённых взглядов обычно удосуживаются фигуристые девчонки и худые мальчики, ни к тем, ни к другим Разумовского отнести нельзя. Он в курсе своего веса, в курсе, что о нём говорят «коллеги», за кого принимают и как клеймят, но намеренно то игнорирует, засовывая в себя новый эклер, щедро политый сгущёнкой. Правда, обычно эти самые эклеры щедро подаёт Олег с собственных рук, сам же и макает в пиалочку со сгущёнкой, подносит ко рту любовника, а потом внимательно смотрит, пока зрачки едва ли не приобретают форму сердец, как в мультфильмах.       Сергей снова кусает торт, стараясь захватить побольше, но из-за пальцев Олега не может того сделать. Он пытается навязать свои правила, чтобы растянуть игрища, чтобы хотя бы раз он руководил процессом, а не давился от осознания своей беспомощности. Она кусает, подстёгивает действовать более дерзко и решительно.       Однако подобное моментально пресекается:       — Дай мне есть нормально, иначе я больше никогда с твоих рук есть не стану.       Удар по почке.       Не скривиться не получается. Олег не знает, шутит ли Сергей. Тот гордая скотина, цену себе знает, но её не озвучивает. Он может и просто шутить, что больше чего-то не позволит, а может говорить серьёзно. Даже под дулом пистолета потом не согласится. Гордый. Очень гордый и назначающий себе цену. Купить нельзя, можно снять в аренду, но по желанию самого Сергея. Тот никогда не опустится до уровня проститутки или чего-то подобного. Он постоянно напоминает, чего смог самостоятельно добиться, и говорит, что руководить будет всегда.       Приходится Олегу, скрепя зубами, подчиниться.       Он не чувствует себя униженным, скорее просто уязвимым, будто его твёрдый панцирь вскрыли отвёрткой и ей же стали водить по внутренностям. В некотором роде страшно, но Олега заводит. Ему нравится. Когда Сергей загоняет его в угол.       Ему просто нравится Сергей. Со всеми складками на животе, с толстыми пальцами, с обвисающим животом, растяжками и огромными щеками. Олег готов целовать каждый миллиметр этого тела, попутно восторженно вздыхая и пуская собачонкой слюни.       А сейчас захлёбывается в них, наблюдая за тем, как Сергей жадно впихивает в себя крупный кусок «Наполеона», пачкаясь в креме и «крошках». Последние прилипают к щеке, создавая необычный узор, отдалённо напоминающий кору дерева.       И в моменте Олег позволяет себе дерзость — он убирает «кору» пальцем с чужой щеки. Сергей глядит на него недовольно, после, крепко схватив за руку, по-хозяйски слизывает «крошки», прогоняя по чужому телу мурашки. Олегу кажется, что внутри него что-то перевернулось, разбилось и разлилось приятным теплом, заставив обожать Сергея ещё больше.       Тот, снова прищурившись, чеканит:       — Не смей трогать меня без разрешения.       Возразить Олег не может, ему остаётся кивать, пусто тупить взгляд и прокручивать в голове, как элегантно Сергей облизывал его палец.       Вскоре он снова кусает торт, но делает это более грубо, почти затрагивая чужие пальцы. И Олег душит желание изъявить желание, что он будет весьма не против, если Сергей сомкнёт зубы на его кожи с максимальной силой.       Наполеон стремительно уменьшается, крошится, пачкая пространство и людей вокруг себя. Но последние не обращают на то совершенно никакого внимания. Один поглощён процессом поедания, а второй — первым. Кто больший извращенец — вопрос интересный, с подковыркой, представляющий собой что-то на уровне мыслей Разумовского о том, из чего сделан столь чудный крем, чья консистенция в меру жидкая и густая, чтобы не портить коржи.       Небольшая часть крема оказывается на носу Сергея, Олег вновь, на мгновение забывшись, тянет руку, но вовремя успевает себя отдёрнуть. Нельзя трогать без разрешения. Можно смотреть, кормить, говорить, просить, но не трогать.       Сергею подобная покорность нравится.       Он расплывается в довольной улыбке, несколько небрежно трепет Олега по щеке, зная, несколько тот подобное не любит:       — Хороший мальчик.       «Пошёл ты» — вертится на кончике языка Олега, но тот ничего не говорит, просто недовольно хмурится и снова старается впихнуть в Сергея кусок торта. Это почти срабатывает, но Сергей не позволяет Олегу «вести», руководить процессом.       — Здесь не ты главный.       Чеканит Сергей, но кусает коржи, стремительно перемалывая их зубами. Нижняя челюсть весело «прыгает», от чего щёки то и дело растягиваются и стягиваются обратно. Снова Олегу хочется коснуться Разумовского, до боли в костях хочется, а нельзя.       Сергей выхватывает из чужих пальцев торт и доедает его уже самостоятельно откусывает от него часть, пачкаясь в креме и «крошках». От такого зрелища у Олега внутри всё сводит. Он кусает щеку изнутри и горит от желания потрогать, хотя бы положить ладонь на мягкий живот. Но правило есть правило. Олег впервые настолько сильно ненавидит правила.       Он елозит на стуле, наблюдая за тем, как Сергей, позабывший о поведении «хорошего мальчика», радостно самостоятельно уплетает торт, чьи части попадают ему даже в волосы. Желание коснуться их жрёт Олега с потрохами, доводя до скрежетания зубов.       И всё же в Сергее просыпается нечто вроде человечности, потому он небрежно, но достаточно отчётливо бросает:       — Можешь потрогать меня, разрешаю.       Дважды Волкову повторять не нужно: он касается волос, снимает с прядей крем и облизывает палец, глядя в чужие глаза. В них сквозит самодовольство. Его не может не быть: под подошвой домашних тапочек пребывает сам Олег Волков, что ради других людей и места в автобусе не уступит, бьудет утверждать, что он ветеран и заслуживает лучшего обращения.       Разумовский вертел это «лучшее обращение».       Олегу это нравится.       Очень нравится.

***