Волга и Василёк

- Здравствуй, Юра…                     Слышать её голос было подобно разряду тока. В голове столько вопросов и паники, что к горлу подступила тошнота. Мужчина сжал пальцы в кулак. Медленно втянул воздух и поднял глаза. - Оля… Здравствуй.           Им бы обняться и плакать навзрыд у друг друга на плечах, но времени было так мало, а решетка такая прочная. - Прости меня. Если бы я узнала раньше, что ты здесь… – в голосе боль и безутешное сожаление. – Я так скучала, Юр… - Я тоже. Прости меня, – голос дрогнул. – Прости, что встретились вот так. - Я люблю тебя, несмотря ни на что. Ты всегда будешь моим маленьким братом.           Юра уронил голову в ладони. Грудь содрогнулась от рвущихся слез, но он резко вздохнул и спешно спросил: - Как мама? Она здорова?           Сестра подняла на него удивленный взгляд. В нем был ужас и потрясение. У мужчины сердце застыло. - Мама умерла во время бомбежки в сорок втором. Ты давно был на фронте и… Подожди, как ты не знал? Я тебе писала! Ты… Хотя бы одно письмо ты получил от меня? Юра…           Юра был оглушен. Внутри что-то надрывалось и трещало. Сколько времени потребовалось на то, чтобы выйти из шока, он не знал. Но когда вместо темноты он снова увидел сестру, на её лице уже была холодная ярость. - Я не прощу его, – тихий шепот страшнее яростного крика. – Юра, он говорил, чтобы все письма я передавала через него. Говорил, что обычная почта не найдет тебя в окопах. Прости, что поверила ему. Прости, что поверила, будто тебе не до меня. Прости. - Кто тебе такое говорил? – спросил мужчина сквозь шум в ушах. - Аксенов. Арсений. Мой муж. Я развожусь с ним, – сказала, будто прыгая во мрак. - Когда? – и Юра поймал её.           Девушка чуть растерянно моргнула. Ожидала допроса, непонимания, осуждения, равнодушия, но не такого быстрого принятия. Ей так не хватало поддержки родного человека, и наконец она почувствовала её. По лицу скатились горькие слезы. Оля всхлипнула и с усилием выдохнула: - Когда сообщу об этом отцу. Мне страшно, но… Я больше не могу. Юра…           Он увидел её шрамы. Поднялся. Подошёл и протянул руку сквозь железные прутья. Она без колебаний протянула руку в ответ. Боялась только, что придут санитары и разнимут их. Юра уже ничего не боялся. Только того, что не сможет самолично выстрелить ублюдку в лицо. - Скажи отцу. Он не потерпит такого отношения к своей собственности. - Надеюсь, – грустно хмыкнула сестра. - Только… – рука крепко сжала руку. – Только не смей разговаривать с Аксеновым один на один. Ничего не объясняй и не думай, что он поймет тебя. Он убьет тебя. Оставайся у отца, пусть спрячет тебя где-нибудь. Тебя и Антошу. Слышишь?           В коридоре послышались шаги. - Да. Прости меня, – сестра торопливо взглянула на брата. - Береги себя, Оль. Прошу тебя.           Юра отпустил сестру и вернулся на стул. В глазах – прощание. Вошли санитары и забрали его в темноту.           Когда дверь захлопнулась, Оля ещё минуту стояла, оглушенная тишиной. Очнулась и вышла. В коридоре она увидела Степу, и отчего-то внутри стало тяжелее.           Он задумчиво смотрел в окно, и вдруг почувствовал на себе её взгляд. Оттолкнулся от подоконника и подошёл к ней. За очками она разглядела волнующий вопрос и кивнула. Снова почувствовала ком в горле и прикрыла губы платком. - Спасибо, Степа, – послышался тихий шепот.           Он так хотел обнять её, но не мог допустить, чтобы по больнице поползли слухи. Поэтому сказал несколько фраз утешения, стандартных для врача, и повел к выходу из больницы. Не стоило такой прекрасной девушке находиться в таком отвратительном месте. Выйдя на крыльцо, он окликнул её. Снова признался в любви. Заверил, что с Юрой все будет хорошо, и что она сможет увидеть его в любой момент, ей стоило только сказать об этом. Девушка склонила голову в благодарности и ушла, все так же вытирая глаза платком.           Степа сдержал свое обещание, и скоро Оля снова пришла к Юре. Но на этот раз в черном. Он сначала не придал этому значения – всё-таки вокруг него мир давно потерял краски, – но потом заметил, как судорожно она сжимает в пальцах платок. - Ты в порядке? – послышалось сквозь решетку. - Нет… – глаза опустились в пол. – Прости, Юра. Как бы я хотела принести хорошие новости… - Он тебя ударил? Что с Антоном? – мужчина предположил самое страшное. - Подожди, послушай меня, – девушка вдохнула поглубже, собираясь силами. – После нашей встречи я забрала Антошу из садика и пошла к отцу. Я все ему рассказала. Ты был прав, он был в ярости, когда увидел следы. Я думала, он сам меня изобьет за то, что собираюсь развестись. Ты же помнишь, он бил маму и… Это было для него в порядке вещей, – пальцы смяли платок с новой силой. – Он запер меня и Антошу в спальне, когда пришел Арсений. Они очень ругались. Даже соседи приходили на тот грохот. Я половины слов не смогла разобрать, но боялась, что они поубивают друг друга… Когда Арсений ушел, папа велел мне уезжать в наш старый дом. Ты, наверное, и не помнишь его – домик на окраине, когда-то принадлежал дедушке… Антоша был сильно напуган, не мог уснуть даже после приезда. Но знаешь, что самое болезненное? Я уже не помню, когда он говорил со мной. Он постоянно молчит, – девушка подняла глаза, чтобы не дать слезам ослепить её. – Мы жили пару дней в доме, и я от каждого звука вздрагивала. Думала, что Арсений нашёл нас. Нет. Но… два дня назад… Я пришла к отцу, чтобы поговорить, но он не открыл, – голос дрожал. – Соседи услышали… Сказали… Он убил папу.           Оля сжалась, уронив голову в ладони, и зарыдала. Юра сидел неподвижно, а в голове пустота. Тяжелая, липкая, а в ней, будто мухи в болотной тине, мысли и чувства. Не разберешь, какая и откуда. - Юра… Юра, что мне делать? Я так больше не могу!           Сестра рыдала, а он будто не слышал. Железные решетки стали для него щитом. Это происходит не с ним. Это не его боль. Этого не может быть. Он буквально на днях хоронил внутри себя мать, а теперь рыть могилу и для отца? - Где он? - Кто? – сквозь слезы спросила Оля. - Аксенов. - Его арестовали в тот же день, сейчас идет расследование. - Тогда развод с ним тебе дадут намного проще.           Девушка всхлипнула, вытирая слезы. - Иди и уничтожь его. Пусть сгниет в тюрьме. Пока он на свободе, ты не вздохнешь спокойно. Слышишь меня? - Юр… Я боюсь. - Уже нечего. Все, кто причинял тебе боль, либо мертвы, либо под арестом. Ты же, черт возьми, Карачаевцева. Пусть все это вспомнят. Хватит.           Он подошёл к сестре. Взглянул в её заплаканные уставшие глаза. Она поднялась к нему навстречу и взяла за руки. Железные прутья не стали помехой для семейных уз. В целом мире остались только они друг у друга. - Береги себя, – серьезно проговорил мужчина. – Я люблю тебя, Оль. - Спасибо. Я тоже тебя люблю, Юр. Так жаль, что… Что только сейчас сказали это друг другу. - Просто я раньше был идиотом.           Оля тихо усмехнулась. Тепло провела пальцем по его ладони. Он поцеловал её в лоб. И тут же в голове пронеслось воспоминание. Пронзительное и яркое. Когда-то давным-давно он так же целовал Васю. Пришлось медленно вдохнуть, чтобы не дать волю чувствам.           Тут девушка заметила стрелки часов и вздрогнула. - Юра, у меня есть ещё кое-что для тебя. Я случайно проверила почтовый ящик в старом доме, и, представляешь, там были письма. Не знаю, от кого, но ты посмотри, вдруг поймешь…           Она выхватила из сумочки сложенные вчетверо конверты и отдала брату. Тот растерянно сунул их под резинку палатной робы, и именно в этот момент в комнату вошли санитары. Они подхватили его под локти и повели, Юра еле успел сказать слова прощания.           Его не обыскали. Просто втолкнули в родную палату и заперли дверь. В кровати подскочил испуганный Яша. Он спал, но громкий шум разбудил его. - Тише-тише, это я, – мужчина торопливо успокоил его.           Прошлая ночь для парня выдалась тяжелой. Он просыпался в слезах, жаловался, что очень хочет спать, а мухи не переставали жужжать. Ему нужно было отоспаться после кошмаров, но внезапный грохот всё испортил.            Юре бы подойти и накрыть его одеялом, но в голове дрожала мысль: «Что ещё за письма?» Оттянув резинку штанов, он развернул бумагу трясущимися пальцами. В первое мгновение глаза отказывались воспринимать написанное. Напротив своего имени увидел имя отправителя:

«Василий Беглов»

          В животе закололо. Юра попятился назад, будто из него одним ударом вышибли всю душу. Рука уперлась в стену, не позволяя упасть. Дыхание сбилось. Это был какой-то кошмар. - Юра? – к нему поспешил Яша. – Эй-эй, почему ты белый?           Он положил руку ему на плечо, и в этот момент Юру вывернуло наизнанку. Его сломало пополам и заставило содрогаться в конвульсиях. В голове разряды тока. Тело била дрожь. Крупные капли холодного пота скатились по вискам. Пальцы от перенапряжения смяли письма, а Юра не понимал, как унять крик.           Яша рванул его за плечи и потащил к кровати. Не справился с тяжестью, и Юра рухнул на матрас. Зато падение помогло немного вынырнуть из ада.           Каждый день – от самого его прибытия, – его разум пытали. Насильно вдалбливали мысль, что он преступник, и подкрепляли её болью. Любовь смогла спрятаться где-то внутри, а теперь, увидев то самое имя, врезалось в скорлупу. Билась о каменную, монолитную, беспощадную толщину и пыталась вырваться. Ей нельзя наружу, нельзя! Его снова будут пытать, потому что Вася вернулся. Нет!           Закричал. С таким ужасом и отчаянием, что Яша испуганно попятился. - Юра, ты чего? – на уголках глаз показались беспомощные слезы.           Его друг умирал, а он ничего не мог с этим поделать. Юра разрыдался, его лицо перекосило боль, он пытался зарыться в одеяле, но попытки хоть как-то заглушить приступ были тщетны.           В дверь громко постучали. Заплаканный Яша рванул к орущим из окошка санитарам. - Что у вас тут происходит?! – рычали они. - Плачем! Нельзя, что ли?! – выкрикнул он в ответ, и захлопнул окошко с такой силой, будто его не трясло от ужаса.           Подбежал к Юре. Тот не успокаивался, только раскачивался на кровати, стискивая одеяло и бумаги. Не зная, что делать, Яша схватил свое одеяло и накрыл им мужчину. Одеяло защищало его во время кошмаров, должно защитить и друга! Но не помогало. Паника хватала за горло, пальцы вцепились в волосы. - А-а-а-а! Юра! Да что с тобой?! – кричал он, сам уже срываясь на истерику.           Из-под одеяла слышалось глухое и яростное: - Пустите! Отпустите меня! - Куда? Куда ты хочешь?! – Яша никак не мог понять. - К нему! Хочу к Васе! Пустите! – рыдал Юра. - Да боже ж ты мой! Хочешь – иди! Хватит кричать! – и с силой надавил ладонями на уши.           «Не бойся. Ты нужен ему», – прозвучал светлый голос.           В глазах Яши стало светлее. Он снова увидел Солнце. Оно склонилось над плачущим и пыталось обнять, но тот слишком сильно раскачивался в агонии и этим не подпускал Его к себе.           Тогда-то парень понял, что делать. Заскочил на кровать и обхватил Юру. Сжал в объятиях настолько сильно, что ему было не вырваться. В первый миг тот вздрогнул, пытался сопротивляться, но скоро сдался. Теплота одеял и чужого тела согрели разрывающуюся душу. Медленно, неуверенно, шаг за шагом, но становилось тише. Яша не отпустил его даже когда Юра снял одеяло с головы. Разбитый, опустошенный, но живой.           Они молча сидели, пока Юра не вспомнил про письма. Они все ещё были в его руке. Страшно помятые, но целые. Ослабевшие пальцы неумело расправили бумагу. Увидев имя, снова всхлипнул, но Яша обнимал его крепко-крепко. Держал, не позволяя снова провалиться в ад.           Конверт надорвался, исписанный листок вышел на свет. В глазах помутнело. Понадобилось время, чтобы собраться с духом и прочесть.           Май, 1945 г.           «Здравствуй, Юра. Это Вася, твой полевой радист. Надеюсь, ты ещё помнишь меня, ведь я тоскую о тебе постоянно. Не знаю, прочтешь ли ты это письмо, но это единственный адрес, который я знаю. Его дал мне Трофим Алексеевич, я служил под его командованием с сорок третьего и до последнего дня войны. Он тоже переживал о тебе. Мы пытались узнать что-то от твоего отца, но ничего, кроме приказа о молчании, не добились. Я молю Бога, чтобы тебя не расстреляли. Буду марать бумагу и искать тебя, пока не произойдет чудо. Я просто не знаю, что ещё делать.           Со мной все хорошо. Я нашел дом. Хотя бы до тех пор, пока не надоем здешней хозяйке. Её зовут Марфа. Она потеряла мужа на фронте и в одиночку заботится о четырех дочках. Между нами заключена хрупкая сделка – я помогаю ей, а она взамен дает мне право жить с её семьей и хранит мою тайну. Она знает, что я люблю тебя и только тебя, и не претендует на иные отношения между нами, кроме дружеских, ведь сама до сих пор верна только погибшему мужу. Она прекрасная мать и добрый человек. Надеюсь, вы сможете встретиться… Пожалуйста, не проклинай меня за то, что в моей новой семье нет тебя. Я люблю тебя, как никогда не полюблю женщину, и останусь верным тебе до последнего вздоха, но прости мне мою жажду иметь дом. Когда-нибудь мы построим свой, ну а пока я остаюсь там, где нужен. Не вини меня, прошу…           Я умираю без тебя каждый день. Моя любовь не угасает, она спрятана глубоко внутри и ждет. Но если ты забыл меня, просто скажи, что ты жив и счастлив. Для меня этого будет достаточно. Скажи, и я просто исчезну. Те дни, проведенные вместе, уже были слишком большим сокровищем, которого я не заслуживаю. Просто ответь мне, пожалуйста.           Твой Василек».           Июнь, 1945 г.           «Юра, родной мой, здравствуй. Я все ещё не знаю, где ты и жив ли, но продолжаю надеяться. Пишу на этот безответный адрес, ведь это единственная ниточка к тебе. Мы расстались слишком внезапно, чтобы успеть попрощаться. Я думал, что найду тебя, как только выйду из госпиталя, но не успел. Тебя забрали, а меня оставили. Прости меня. Если бы я знал, как тебя вернуть, я бы сделал это в тот же день, но вместо этого мараю бумагу в тщетной надежде на ответ. Пожалуйста, дай мне знать, если получишь это письмо, я так скучаю…           Я всё ещё живу с Марфой. Её дочки стали звать меня папой. И с каждым разом я все больше понимаю, что не смогу их оставить, даже если ты вернешься. Прости меня. Я всё ещё люблю тебя, но хочу отдать частичку себя этой доброй семье. Пожалуйста, не ненавидь меня. Не ревнуй меня. У Марфы есть Андрей, которого она всегда будет любить, а у меня есть ты. Я всё ещё верю в это.           Пожалуйста, вернись».           Июль, 1945 г.           «Я не знаю, сколько писем тебе уже отправил. Не знаю, сколько из них дошло, сколько из них ты вообще видел. Но я буду продолжать, пока ты не скажешь мне прекратить. Я просто не знаю, как по-другому справляться с болью. Прости меня. Вернись ко мне. Мне снится твой голос, ты всё так же зовешь меня: «Василек!» Всё так же люблю тебя. Всё так же ищу.           Прошу тебя…»           Август, 1945 г.           «Волга, это Василек, прием… Я все ещё люблю тебя. И буду любить всегда. Только вернись».           Юра не знал, сколько времени сидел так и смотрел в эти строчки. Высохшие слезы оставили вязкие тропинки на щеках, а Яша всё не отпускал из объятий. Эта мысль вывела из ступора. Взглянув на парня, Юра понял, что тот уснул. Мужчина горько попросил у него прощения за то, что оказался слабым, когда должен был помочь. Не сдержал чувств, напугал, вынудил спасать, когда сам должен был быть опорой среди кошмаров.           «Как же я жалок», – сердце сжали когти вины.           Он осторожно уложил парня на подушку и укутал в одеяло. Сам сел на пол рядом и снова взглянул на письма. Вся боль вышла со слезами, и вместо них осталось осознание:           «С Васей все хорошо».           Его не арестовали, не обвинили, не упрятали в больницу. Он не пережил тот же ад, а нашел семью и дом. Можно ли было его ненавидеть и винить за это? Юра тоскливо усмехнулся. Сложись всё иначе и получи он письма без долгих лет заключения, без знакомства с Яшей, без темных ночей и тяжелых мыслей, реакция могла бы быть другой. Он был бы в ярости. Посчитал, что его предали и променяли. Возненавидел был настолько же сильно, насколько и любил. Он бы никогда не смог простить Васю и навсегда бы разорвал связь, причинив глубокую боль.           «Как же хорошо, что всё не так», – выдохнул Юра, запрокинув голову на матрас.           Эта мысль казалась просто невозможной. Благословлять дни, проведенные в аду? Хотя, что взять с сумасшедшего. Юра снова усмехнулся. Тихо, болезненно. Но почему-то разум успокоился, и родилась мысль:           «Если отец мертв, значит, никому не нужно мое пребывание здесь. Я должен сбежать. Защитить Олю и найти Васю. Сбежать…»           И пальцы сжались в кулаки.