Яркий свет

Чанбин уже собирался объявить следующий конкурс, но вдруг микрофон из его рук мягко, но уверенно забрала Одри. — Прости, Чанбин, — сказала она. — Я тут немного перехвачу инициативу. — О-о-о, — загудел зал. — Королева будет петь! Одри вышла в центр площадки, покрутила микрофон в руке, собираясь с мыслями. — Знаете, — начала она, — я сегодня весь вечер слушала, как вы поёте, танцуете, признаётесь в любви. Красиво, трогательно. А я подумала — ну не могу я просто так сидеть, когда есть микрофон. Кто-то засмеялся, кто-то зааплодировал. — Первая песня, — она посмотрела на Леви, — просто для тех, кто любит. Для нас всех. Про то, что чувствует каждый, когда влюблен. "Тише, в этой комнате любовь, Расправляя крылья, умирает вновь..." Она пела, глядя куда-то вдаль, но все знали — на самом деле она видит только одного человека. Леви стоял у края, скрестив руки, но в глазах было то самое тепло, которое она так любила. "Чтобы не запомнить, что такое боль, Нежно обнимая в мыслях образ твой..." В этот момент над морем вдруг вспыхнул яркий след — звезда сорвалась с неба и понеслась к горизонту. "Падала звезда, сгорая в небесах, Я ей загадала нас..." Леви смотрел на неё не отрываясь. Звезда, песня, она — всё слилось в одно. И он вспомнил то, чувство, когда впервые увидел эти строки. "Пусть моя любовь испепелит дотла Мир, где нет тебя..." Она пела дальше, и пляж замер: «Я создам из песен, слов Мир, где оживёт любовь Расцветёт наш первый май Слышишь, сердце? Засыпай» Когда отзвучал последний аккорд, зал взорвался аплодисментами. Одри кивнула, улыбнулась, но микрофон не отпустила. — Вы знаете, хоть мы с Леви совсем недолго женаты, но.. Уже умудрились несколько раз достаточно сильно поругаться. Последняя наша ссора чуть не оставила весь остров без света. Послышались смешки. Но те, кто тогда были рядом наоборот стали серьёзными. А во взгляде Леви мелькнула боль. — К сожалению, семейная жизнь невозможна без ссор, обид, криков и даже битой посуды… Это всё можно исправить, склеить, пережить и простить. Но чего никогда не нужно делать — это уходить. И следующая песня именно об этом. Ликс, поможешь? — Ты ненормальная, раз решила исполнить эту песню впервые на свадьбе друзей, — проворчал Ликс но все таки вышел. —А у нас есть кто-то нормальный? — крикнул Хиро? — Твоя правда, — ответил Феликс. – Чонин! Включай «После меня» "Двенадцать шагов, чтобы уйти Я сожгу всё, что тебе во мне нравится..." Одри запела, и все невольно посмотрели на Леви. Тот стоял у края площадки, скрестив руки на груди, с каменным лицом. Но в глазах... в глазах было что-то такое, от чего у Одри перехватило дыхание. "Стрелки часов продолжат идти, Раны в груди — это всё, что останется после меня..." Феликс запел следующим. Его голос — чистый, низкий, но с такой болью, что у гостей мурашки побежали по коже, а каждая строчка была как удар: "Мне бы хотелось уйти В моменте с твоих глаз долой Я сам по себе нелюдим Дай мне уехать домой Да здравствует новая жизнь С оттенками прошлых изъян" Леви смотрел на Одри. В его взгляде было всё: и та ночь, когда он принял это решение, и боль, которую он причинил им обоим, и благодарность, что она не позволила этому случиться. "Я не понимаю, зачем мне всё время тебя ограждать от себя... Я чувствую в воздухе запах конфликта и ненависть этого дня, И как бы вам даже не снилось, но только лишь Бог мне способен помочь..." Она смотрела на Леви, и в этом взгляде была вся та боль, которую она пережила, когда поняла, что он готов уйти. "Ведь, как сказал Юра Перфилов: «Такие, как мы, живут одну ночь»..." Она закрыла глаза и выдала припев так, что у гостей перехватило дыхание: "Двенадцать шагов, чтобы уйти, И я сожгу всё, что тебе во мне нравится..." Леви сделал шаг вперёд. Один. Потом ещё один. Он не отрывал от неё взгляда. "Стрелки часов продолжат идти, Раны в груди — это всё, что останется..." Второй куплет Одри пела, глядя прямо на него. Голос срывался, но она держалась: Ветром холодным в лицо Из глаз твоих хлынула соль За попытки спасти меня шрамы под кожей, под ребрами станут ценой Нам слишком страшно с тобой Узнать, что там за тишиной Я прошу, чтоб ушла Но кричу тебе в спину: «Постой» Ты зачем-то прощала мои все «прости» Я не сбился с пути, я не знаю пути Это шаг из друг другом зависимости Леви замер. В его глазах мелькнуло что-то, что он никогда не показывал прилюдно — уязвимость. Чистая, незащищённая. "Поверь, мне лучше уйти..." Припев. Ещё один. А потом — финал: "Больше, больше Не надо мне задавать эти вопросы, Больше, больше И это любовь..." Последние аккорды стихли. В зале стояла тишина. Абсолютная. Даже море, казалось, замерло. Леви и Одри смотрели друг на друга. В их взглядах была вся та боль, что они пережили. И вся та любовь, что осталась. Одри отпустила микрофон, он повис на проводе. Она медленно спустилась со сцены и подошла к Леви. Он шагнул к ней навстречу, и они замерли в объятиях — крепких, почти отчаянных. Микрофон, забытый на стойке, всё ещё был включён. — Я больше не уйду, — прошептала она ему в плечо. — Я не отпущу. Даже на шаг, — ответил он. — У нас будет больше, чем одна ночь. — Ох, — выдохнул Минхо, первым нарушив тишину. — Королевская ваниль. Опять. — Они даже на чужой свадьбе умудряются любовь-морковь развести, — подхватил Чанбин, вытирая глаза. Но никто не смеялся. Потому что все видели, как дрожали руки Леви, когда он прижимал к себе жену. И как она зарывалась лицом в его грудь, пряча слёзы. — Это было... — начал Хёнджин и замолчал, не найдя слов. — Да, — тихо ответил Крис. — Это было сильно. Гости выдохнули. Ночь продолжалась. Но все, кто видел этот взгляд, запомнят его надолго. Взгляд двух людей, которые прошли через ад и остались вместе. И тут раздался громкий шёпот Хана: — Тихо все! Наша любовь заснула! Все обернулись. В углу, на большом пуфе, где обычно сидел Кай, спал Миша. Голова мальчика покоилась на пушистом боку кота, руки обнимали его за шею. Кай, вопреки своему обычному высокомерию, не двигался — только изредка подёргивал ухом. — Боже, — выдохнула Вика. — Я пойду уложу его, — сказал Хан тихо, подходя к пуфу. — По-настоящему. — Я с тобой, — Вика встала. — Мамочкин ты мой, — прошептал Хан, осторожно поднимая Мишу на руки. Мальчик не проснулся. — Папочка, — усмехнулась Вика, но в голосе было тепло. Они ушли в сторону своего бунгало. Со стороны это выглядело так естественно, что у гостей защипало в глазах. — Вот он, папочка, — сказал Крис, вытирая якобы слезу. — Моя школа. Мой сынок вырос. — Ты чего расплакался? — засмеялась Лара. — Я горжусь, — Крис утёр глаза. — Он теперь настоящий отец. — Ладно, — Чанбин снова взял микрофон, убедившись, что Леви и Одри уже отошли. — Продолжаем праздник! Но потише. Кай, оставшийся на пуфе, сверкнул глазами. Взгляд был красноречив: «Я здесь главный по сну. Не мешать». — Понял, — кивнул Чонин и приглушил музыку. Ночь продолжалась. Тихо, тепло, по-семейному. А звёзды падали одна за другой, обещая, что всё будет хорошо. Георг, сидевший за столом с Антоном, вдруг громко, чтобы все слышали, произнёс: — Знаете, я за свои тридцать лет много кого видел. Влюблённых, счастливых, несчастных. Но такую живую нашу девочку — никогда. — Он покачал головой. — Она не просто влюблена. Она сияет. Понимаете? Сияет от любви. — Поддерживаю, — кивнул Антон, вытирая глаза салфеткой. — Я такого свечения даже в своих соусах не добивался. Все засмеялись сквозь слёзы. И тут раздался театральный всхлип. Люк сидел за своим столиком, прижав руку к сердцу, и по его щекам (о ужас!) катились самые настоящие слёзы. — Люк, ты чего? — удивился Райан. Люк поднял на него влажные глаза и трагическим шёпотом произнёс: — Это прекрасно. Это... это... — Он всхлипнул. — Я понял. — Что ты понял? — насторожился Джин-хо. — Я понял, что я не дурак. За столом повисла пауза. — В смысле? — осторожно уточнила Элла. — В прямом. — Люк промокнул глаза салфеткой (той самой, которой только что вытирал рот, но кого это волнует). — Я всё вижу. И всё понимаю. — И что же ты понимаешь? — приподнял бровь подошедший Чанбин. Люк обвёл взглядом присутствующих, задержался на Леви и Одри, которые всё ещё стояли обнявшись, и вздохнул: — Я понимаю, что у меня нет шансов. — О! — Минхо даже привстал. — До тебя только сейчас дошло? — Нет, — Люк покачал головой с удивительно мудрым для него выражением лица. — До меня дошло давно. Просто... — Он замялся. — Просто видеть, как она краснеет и смущается от моих тупых подкатов — это, знаете ли, то ещё удовольствие. Тишина. А потом грохнул хохот. — Люк! — заорал Чонин, давясь смехом. — Ты... ты специально?! — Ну... — Люк смущённо пожал плечами. — Она такая милая, когда злится. А когда краснеет — вообще загляденье. Я же не железный. — То есть ты всё это время... — Райан не мог договорить от смеха. — Ну да. — Люк снова вздохнул и потянулся за бокалом. — Я, может, и дурак, но не настолько. Просто... приятно же видеть, как красивая женщина реагирует на твоё внимание. Даже если это внимание ей не нужно. Он залпом допил шампанское и налил себе ещё. — А теперь я буду пить. За красивую любовь, которая случилась не у меня. Но которую я имел счастье наблюдать. Он поднял бокал в сторону Леви и Одри, театрально поклонился и выпил до дна. — Люк, — тихо сказала Одри, глядя на него с удивлением и какой-то новой теплотой. — Ты... ты молодец. — Знаю, — кивнул Люк, не поднимая глаз. — Я вообще замечательный. Просто вы не цените. — Ценим, — улыбнулась она. — Честно. — Ну и славно. — Люк махнул рукой и снова потянулся к бутылке. — А теперь идите, танцуйте дальше. А я тут посижу, подумаю о вечном. И выпью. Много. Элла, сидевшая рядом, вдруг хлопнула его по плечу: — Знаешь, Люк, а ты ничего. — Правда? — оживился он. — Правда. Для дурака. — Спасибо... кажется. Она улыбнулась и чокнулась с ним. — Мир во всём мире, — прокомментировал Чанбин. — Дожили.