Яркий свет

Клинику на окраине Тенсея не найти на картах, но каждый в их команде знал к ней дорогу. Невысокое здание за глухим забором, неприметное, как монастырь. Свои. Проверенные. Единственное место на всём континенте, куда можно привезти двух тяжело-раненых человек и не отвечать на вопросы. Каталки вкатились в приёмный покой с той стремительной, молчаливой скоростью, с какой входят только реанимационные бригады. Врачи уже ждали — их подняли заранее. Феликс шёл рядом, быстро перечисляя данные, как докладывал бы своему начальнику медицинской службы: — Женщина, двадцать девять лет. Ушиб головного мозга. Перелом трёх рёбер. ОРЗ, развившаяся в течение вечера, на фоне переохлаждения. Температура сорок. Кома — восемь балов, Альговер — ноль девять. Риск инфекционно-токсического шока. Медсестра на ходу начала ставить датчики мониторинга жизнеобеспечения на Одри. Цифры на мониторе запрыгали. — Второй пациент, — продолжал Феликс, переходя к следующим носилкам. — Мужчина, тридцать один год. Тупая травма грудной клетки. Подозрение на разрыв селезёнки, внутреннее кровотечение. Ушиб сердца. Ушиб головного мозга. Кома на семь баллов. Глубокая резаная рана левой стороны лица. Геморрагический шок. Альговер — один и два. Леви был бледен как снег. Кровь, запёкшаяся на брови и щеке, уже потемнела. Он был без сознания — и, пожалуй, это было милосердием, потому что любое движение сейчас причиняло бы ему адскую боль. Мешок Амбу задышал за него ещё до того, как двери реанимации закрылись. Двери закрылись. И мир затих. Феликс остался в коридоре. С него схлынул адреналин — не постепенно, а разом, как обрушивается стена. На его место пришла ватная, глухая усталость. Он опустился на стул, стянул перчатки, вытер лицо. На пальцах осталась чья-то кровь. Чья — он уже не знал. Чонин сел рядом. Морщился, но молчал. — Иди к врачам, — сказал Феликс, не глядя. — Сначала ты. — Я не ранен. — Ты уставший. Это тоже ранение. В коридор входили остальные. Крис и Чанбин — первыми, всё ещё на взводе. У обоих мелкие ссадины и пара поверхностных ожогов, Чанбин прижимал согнутый локоть к боку — не перелом, но ушиб знатный. Минхо и Хёнджин — следом. Хёнджин молчал, но его руки, лежавшие на коленях, чуть подрагивали. Сынмин и Хан вошли последними. Хан держал планшет с погашенным экраном — он не смотрел на него, не мог. Сынмин замер у стены, переводя взгляд с одной двери на другую. Крис оглядел их всех. — Всем сесть, — сказал он негромко. — Стоянием мы ничего не ускорим. Феликс, у тебя есть аптечка? — Да. — Феликс встрепенулся, будто приказ выдернул его из оцепенения. — Чонин, иди сюда. — Я в порядке. — У тебя спина обожжена. Сядь. Феликс достал аптечку и начал обрабатывать ожоги Чонина. Руки делали привычную работу, не требующую участия головы. В тишине коридора слышался только тихий шорох бинтов. Потом он переключился на Криса — пара ссадин на предплечье и небольшой порез у виска, который Крис даже не заметил. Чанбин протянул ушибленный локоть, и Феликс молча приложил к нему охлаждающий пакет. — Лара тебя убьёт, если ты вернёшься домой с необработанной раной, — заметил Феликс. — Лара меня убьёт за всё сразу, — мрачно ответил Крис. — Но сначала обнимет. Это была жалкая попытка пошутить. Никто не улыбнулся. Час прошёл в тишине. Потом из дверей реанимации вышел хирург — пожилой мужчина с усталыми, но спокойными глазами. Он оглядел команду, нашёл взглядом Криса и коротко кивнул: — Аккерман. Разрыв селезёнки, внутреннее кровотечение подтвердились. Мы удалили её, кровотечение остановлено. Ушиб сердца — без критических повреждений. Ушиб головного мозга лёгкой степени, на данном этапе без отёка. Он на ИВЛ, в медикаментозной коме. Гиповолемический шок купирован, терапия идёт. Жить будет. Шрам останется. Хирург помолчал и добавил: — Он без сознания. И будет без сознания ещё какое-то время. Феликс коротко кивнул. Для Леви сейчас это было спасением. — Что по госпоже Шень? — спросил Крис. — Реаниматолог выйдет через несколько минут. Ею занимается отдельная бригада. Хирург ушёл. Команда выдохнула — но не до конца. Потому что вторая дверь всё ещё оставалась закрытой. Через двадцать минут вышел реаниматолог — молодой, с красными глазами и цепким взглядом: — Госпожа Шень. Состояние пограничное, очень тяжёлое. Инфекционно-токсический шок. Начали антибиотикотерапию, но возбудитель неизвестен, есть высокий риск пневмонии. Она на ИВЛ, в медикаментозной коме. Прогноз серьёзный. Но не безнадёжный. — Сколько? — тихо спросил Сынмин. — Часы. Возможно, дни. Мы делаем всё, что можем. Реаниматолог ушёл. Тишина в коридоре стала глубже — глухая, беспомощная. Крис поднялся: — Так. Всем — в домой. Мыться, есть, смотреть друг за другом. Хан — подготовь информацию для СМИ. Несчастный случай, водитель — герой. Грузовик проехал на красный. Пожарные уже на месте, ты должен их опередить. — Понял. — Чанбин — проследи, чтобы все поели. Я серьёзно. — Сделаю. — Крис, — Минхо поднялся со стула и посмотрел на Криса в упор. — Иди домой. К Ларе. Она там одна, беременная, на нервах. Ты нужен ей сейчас. Я тут справлюсь. Крис открыл рот. — Нет, — отрезал Минхо. — Даже не начинай. Ты папочка. Веди себя соответственно. Иди к жене. Я второй по званию — я командую здесь до твоего возвращения. Феликс остаётся со мной как медик. Всё. Проваливай. Крис смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул — коротко, благодарно, без слов. — И ещё, — добавил Минхо уже спокойнее. — Чанбин. Забери Кая к себе. — Ко мне? — У тебя ему будет спокойнее. Ты его любишь, он тебя терпит. Идеальная пара. Главное покорми и скажи, что родители поправятся. Чанбин кивнул. Крис ушёл. Вслед за ним потянулись и остальные — молча, не оборачиваясь. Хёнджина осторожно взял за локоть Сынмин. Хан нёс планшет, но теперь экран был включён — он уже набирал текст пресс-релиза. В коридоре остались двое. Феликс наконец опустился на стул, закрыл глаза. Минхо сел рядом, закинув ногу на ногу, глядя в потолок. — Справимся? — спросил Феликс, не открывая глаз. — Разумеется. У нас нет другого выбора. Крис открыл дверь пентхауса и вошёл в тишину. Прихожая встретила его мягким светом ночника, который Лара всегда оставляла включённым, когда ждала. Обувь стояла ровно — она уже была дома. Лара вышла в коридор, едва заслышав замок. Она была в домашнем платье, свободном, ниспадающем мягкими складками там, где раньше была талия. В полумраке блеснули глаза, полные слёз — она не прятала их. — Ты вернулся, — сказала она, и её голос дрогнул. Она не спрашивала — она констатировала, и в этой констатации было столько облегчения, что Крис на мгновение зажмурился. — Я в порядке, — ответил он автоматически, сам не веря своим словам. — Со мной ничего не случилось. А Хиро... Она не дала договорить. Подошла — не быстро, не порывисто, а так, как подходят к раненому, — и молча обняла его. Он замер, потом его плечи опустились. Вся собранность, которую он держал в кулаке с того самого момента, как увидел перевёрнутый седан, рухнула разом. Он прижался лицом к её плечу. Не заплакал — но задышал тяжело, неровно, как человек, который слишком долго бежал и только сейчас позволил себе остановиться. Они стояли так долго. Лара гладила его по спине — медленно, ритмично, как успокаивают детей. Он чувствовал, как под её ладонями вздрагивают его собственные мышцы. — Я уже столько лет командир, — прошептал он наконец. Голос был чужим — низким, сорванным, почти злым. — Столько лет. И каждый раз, когда кто-то... каждый раз это как впервые. Каждый раз я думаю: «Только не они». И каждый раз это случается снова. Лара ничего не ответила. Она продолжала гладить его спину. — Это я позвал его, — сказал Крис, и голос его надломился. — Я позвал его в Тенсей. Он не должен был быть там. Это я его убил. Тогда Лара мягко, но властно взяла его лицо в свои ладони и заставила поднять глаза. Её взгляд был мокрым от слёз, но твёрдым. — Нет, — сказала она. — Это не ты. Его убила Канцелярия. Его убил режим. Ты не можешь обесценивать его выбор, прикрывая его своей виной. Он замер. Она не отпускала его лица. — Каждый из нас, — продолжала она, — каждый, кто встал на борьбу с этой системой в один ряд, каждый, кто прошёл школу старика Лю, всегда знал, чем может закончиться наш путь. Каждый принял это решение сам. Осознанно. И, если понадобится отдать жизнь — не только за свободу, не за абстрактную идею, а за семью, за друзей, за тех, кого любишь... — она помолчала, — то каждый из нас это сделает. Ты сам такой же. И я такая же. — Лара... — Нет, не перебивай. — Она чуть сильнее сжала пальцы на его щеках. — И каждый из этих восьми ребят — они тоже такие же. Они сделали свой выбор. И Хиро сделал свой. Просто потому что не могли поступить иначе. Она отпустила его лицо и снова прижала его голову к своей груди. Он слышал её сердцебиение — спокойное, сильное, ровное. — Я боюсь, — прошептал он, уткнувшись в ткань её платья. — Я боюсь, Лара. Каждый раз, когда что-то случается, я думаю: «Только бы не они». И я понимаю, как это эгоистично. Я не хочу терять их. Я не хочу терять тебя. Я не хочу терять вообще никого. Это ужасно — так бояться. Она погладила его по волосам. — Нет, это не ужасно. Это твоя любовь к ним. Ты их любишь. И ты заботишься о них, как о настоящих детях. Но они выросли. И они сами выбрали свой путь. Ты должен принять их выбор, Крис. И перестать нести за них ответственность. Иначе эта ответственность тебя сломает. Он вдохнул прерывисто и шумно. — Я не имею права ломаться. — Не имеешь, — согласилась она, и в её голосе впервые за вечер прорезалось что-то похожее на улыбку. — Потому что ты станешь папочкой. Самым настоящим. А нашему ребёнку, учитывая наследственность, — тут она всё-таки улыбнулась, — нужен не сломленный папа. А крепкий. И выспавшийся. Они замолчали. Тишина была наполнена мерным дыханием и далёким шумом ночного города за окнами. Ладонь Лары продолжала медленно гладить его волосы, скользить по затылку, по плечам. Крис больше не сдерживал слёз, они текли молча, впитываясь в ткань её платья. Плечи вздрагивали, но она просто держала его. Ничего не говорила. Ничего не требовала. Они стояли так долго. Очень долго. А потом Крис прошептал, почти неслышно: — Лара. — Ммм? — Я тебя люблю. Она улыбнулась. Он не видел улыбки, но почувствовал её — по тому, как чуть дрогнули её пальцы на его затылке. По тому, как изменился ритм её дыхания. — Я знаю, — ответила она. И помолчав, добавила: — Старик Лю недавно сказал мне: «Не путай ответственность с виной. Вина разъедает сердце, а ответственность — строит». Ты не виноват, Крис. Ты просто любишь. Это разные вещи. Он пошевелился. — Иди в душ, — сказала она уже совсем другим, практичным тоном, в котором, однако, не было ни капли холодности — только забота. — А потом ложись спать. Ты нужен всем нам собранным и выспавшимся. Ты нужен им. И ты нужен мне. Крис поднялся. Постоял секунду, глядя на неё сверху вниз. Потом наклонился, поцеловал её в лоб и молча пошёл в ванную. Хан вошёл в квартиру, стараясь не шуметь, но дверь всё равно щёлкнула слишком громко в ночной тишине. В прихожей горел ночник. Свет был тусклым, но достаточным, чтобы разглядеть Вику, сидящую на диване в гостиной. Она не читала, не смотрела в экран — просто сидела, закутавшись в плед, и смотрела на дверь. Будто ждала. Будто боялась, что он не войдёт. Она ничего не сказала, когда он вошёл. Только отвела взгляд и чуть выпрямила спину — как человек, который не хочет показывать страх, но не умеет его прятать. — Как Миша? — спросил Хан, ставя планшет на столик. — Уснул. Анна уложила. — Хорошо. Он сел на стул, включил ноутбук, открыл несколько окон одновременно. Мониторинг соцсетей, новостные ленты, полицейские сводки. Отчёты спасателей уже начали появляться на внутренних порталах. Нужно было опередить их, выставить правильную версию раньше, чем кто-то задаст ненужные вопросы. Вика смотрела на него несколько секунд, потом молча поднялась и принесла свой ноутбук. Села рядом. Раскрыла. Системы безопасности, камеры, протоколы — её территория. Ни слова. Только стук клавиш и мерное гудение вентиляторов. Они работали молча час. Или два. Время в такие ночи теряло смысл. Хан выкладывал пресс-релиз, отслеживал первые реакции, глушил ботов. Вика чистила цифровые следы, проверяла, не осталось ли где-то утекших кадров. Когда последний файл был отправлен, а последняя уязвимость закрыта, Хан откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Вика закрыла ноутбук и посмотрела на него. Пауза. Затем: — Джисон. Он открыл глаза. Вика редко его по имени, если не случалось что-то важное. — Я приняла решение. Я еду с вами в Элдию. Тишина стала плотной. Хан сел ровнее. Закрыл свой ноутбук. — Вика... Это... — Опасно. Я знаю. Она не отводила взгляда. Голос звучал ровно, но в нём была сталь. Не горячая, не импульсивная, а холодная, зрелая. Та, что куётся годами одиночества. — Сегодня я поняла одну вещь, — продолжила она. — Канцелярия достанет где угодно. В Тенсее, в Хидзуру, в любой дыре, где мы попытаемся спрятаться. И я не хочу жить всю жизнь в страхе за себя и за Мишу. — Для него будет безопаснее... — начал Хан. — Да. Здесь. В Хидзуру. Без меня. — Она чуть подалась вперёд. — Канцелярия будет искать меня. И через меня выйдет на него. Я не могу этого допустить. Я не хочу, чтобы он прятался. Я хочу дать ему свободу. Настоящую. А не ту, что мы изображаем, оглядываясь на каждый подозрительный взгляд. Она перевела дыхание и закончила: — Я лучше умру, борясь за его свободу, чем проживу всю жизнь в тени и страхе. Хан долго смотрел на неё. Потом медленно проговорил: — Ты всё уже просчитала, да? Всю информацию по миссии? Все риски? Все... сценарии? — Да. — И ты понимаешь, что можешь умереть. Она не отшатнулась. Даже не сморгнула. Только уголок губ дрогнул в мрачной усмешке — взрослой, горькой, почти мудрой. — Я знаю это с тех пор, как меня обманом заставили забеременеть и родить. Я знаю это с тех пор, как мне сказали, что мой ребёнок умрёт, если я не выполню то, что они хотят. Я знала это каждый день, пока работала над их системой и ненавидела каждую строчку кода, которую писала. — Она помолчала. — Смерть для меня не новость, Джисон. Новостью было то, что жизнь вдруг стала счастьем. Миша. Ты. Команда. Я не хочу терять это, прячась. Лучше защищать. Хан встал. Он не подошёл сразу — сначала шагнул к окну, замер, глядя на ночной Тенсей. Потом повернулся к ней, и его лицо больше не было лицом уставшего хакера. Это было лицо человека, который принял решение. — Значит, я сделаю всё, чтобы ты вернулась. — Нет, — сказала Вика. Он нахмурился. Она поднялась, шагнула к нему. Их разделяло расстояние вытянутой руки. — Мы должны вернуться, — сказала она. — Ты и я. Вместе. Я не даю тебе разрешения умирать за меня. Мы идём вместе и возвращаемся вместе. Или... Хан усмехнулся, глядя на неё с тем особым выражением, в котором смешивались восхищение и усталая нежность: — Звучит так, словно ты... Она не дала ему закончить. Просто шагнула вперёд и обняла его. Её руки легли на его спину не робко, а крепко, сильно — как ложатся руки человека, который больше не хочет быть один. — Файрвол сдался, — прошептала она куда-то ему в плечо. — Что? — Файрвол. Он сдался. Твой код сработал. Хан на секунду замер. Потом его руки сомкнулись вокруг неё, и он прижал её к себе так крепко, будто пытался вдавить в грудную клетку, туда, где сердце. — Это самый тупой способ признаться в чувствах, — пробормотал он. — Я хакер. Ты хакер. Это наш язык. Он уткнулся лицом в её волосы. Тишина больше не была напряжённой. Она была полной. Как код, который наконец-то скомпилировался без ошибок.