Зеркало бесконечности

1 ноября 1980, Нью-Йорк, США Помещение пропахло кислым пивом и потом. Алекс Фишер — мужчина двадцати пяти лет отроду, недавно переехавший в большой город из пригорода Нашвилла, обладает огромными амбициями и желанием развиваться в экономике — сидел за липким столом, который вряд ли протирали с утра. Рядом стоял нетронутый стакан, до краев заполненный мерзким пивом. Не в первый раз он задавался вопросом: почему ему назначили встречу в этом обдрипаном баре на углу пятой авеню в Манхэттене.  Времени до встречи оставалось предостаточно. Алекс решил прийти пораньше, чтобы разведать обстановку. Пару дней назад он увидел объявление в газете о поиске экономиста в японскую компанию, открывшую филиал в Нью-Йорке. В США мало было известно о «Морияма Корп», поскольку бизнес семьи, в чью честь и была названа компания, зародился в Японии и особой связи с Америкой не поддерживал. Было достаточно странно, что ему назначили собеседование в таком месте. Может, в Японии свои правила, однако Алекс про такое никогда не слышал.  Человека, который связался с Алексом и пригласил его на встречу звали Такаши Мураками. Мужчина, которому по голосу можно было дать как тридцать, так и шестьдесят лет, разговаривал с сильным японским акцентом. Таким, что Алекс еле как разбирал смысл сказанных в перепутанной последовательности слов. Стоит отдать Такаши должное — мужчина ни на секунду не выказал неуверенности и говорил таким тоном, словно с самого рождения владел английским в совершенстве.  Часы, висящие над шкафом с бутылками алкоголя, медленно отсчитывали секунды. До встречи оставалось пятнадцать минут. Алекс надеялся, что Такаши придет пораньше. Очень уж не хотелось сидеть в этом месте дольше положенного.  Справа громко рассмеялись крупные мужчины. Если бы они оказались в мире фэнтези, от этого смеха взорвались бы окна и задрожал пол. Однако к сожалению или к счастью они не в вымышленном мире, а в вполне реальном, поэтому вместо бьющегося стекла разбились перепонки.  Алекс поёрзал на неудобном стуле и кинул взгляд на единственное в этом помещении окно, расположенное справа от входной двери. Солнце клонилось к закату, кидая полосу золотого света на грязный деревянный пол бара. В этом месте вообще слышали об уборке? Паутина в левом углу говорит, что нет.  — Зачем заказывать пиво, если не собираешься пить? — прокряхтел слева пожилой мужчина, который явно не гнушается выпивать ежедневно.  Алекс повернулся в сторону говорившего и молча подвинул ему свою кружку пива. Глаза пьяницы алчно загорелись при виде такого подарка. Алекс задался вопросом: а не от этого ли мужчины так пахло все время? Насколько он помнил, тот уже сидел за баром, когда Алекс пришел.  Дверь открылась и вместе со льющимся светом в помещение вошел невысокий мужчина в костюме, который стоит явно больше этого места. Зачесанные назад черные волосы блестели благодаря лаку, а дорогие серебряные часы отражали солнечный свет, пуская по стенам зайчиков. Раскосые темные глаза просканировали бар, пока не остановились аккурат на Алексе, а после обладатель подавляющей ауры гордо прошествовал через весь зал, будто он ему принадлежал, и встал на расстоянии руки от Фишера.  — Мистер Фишер? — проговорил японец с сильным акцентом, — я Такаши Мураками. Мы с вами общались.  Алекс встал, пожимая протянутую руку и обводя глазами мужчину перед собой. Сейчас он мог сказать, что выглядел тот на сорок-сорок пять лет. Хотя азиаты хорошо сохраняют молодость, но маленькие морщинки вокруг глаз и рта, а также пронизывающие насквозь черные глаза выдают в человеке средний возраст.  — Здравствуйте, мистер Мураками, — проговорил Алекс, опуская руку, а затем оглядел помещение, будто впервые видел, — предпочитаете поговорить здесь? Японец с отвращением скривил губу, а после пробормотал несколько фраз на беглом японском. Алекс языка не знал, однако много мозгов не надо, чтобы понять, что именно он сказал.  — Ни за что. Это заведение не достойно располагаться в таком хорошем месте.  Алекс нахмурился. Становилось все более странно.  — Зачем же вы тогда предложили мне встретиться здесь? Такаши безразлично пожал плечами и направился к выходу. Алекс поспешил за ним.  — Это была своего рода проверка, — кинул через плечо Такаши, — «Морияма Корп» не просто бизнес, а сплетение разных сфер. Наша работа не ограничивается офисом, иногда мы организуем встречи с партнерами и потенциальными партнерами в подобных местах, но это не значит, что они нам нравятся.  Хм. Допустим.  — Поскольку вы совсем недавно окончили обучение и поработали по профессии всего год, мы не можем назначить вас на роль финансового менеджера, однако можем предложить вам должность помощника финансового директора с возможностью карьерного роста через год работы в компании, — продолжал рассказывать Такаши, уже выйдя на улицу и быстрыми шагами минуя толпу людей. Алекс еле поспевал за ним, стараясь не споткнуться и при этом разбирать беглую американскую речь с японским акцентом.  Где-то вдалеке просигналила машина, а затем послышалась брань — какой-то мужчина ругался на «тупых безмозглых идиотов, решивших, что правила придумали не для них». Алекс усмехнулся, а затем спохватился, поскольку прослушал часть монолога Такаши.  — … следовательно выйти на работу нужно уже завтра. Все понятно? — японец резко остановился и обернулся. Алекс приложил все усилия, чтобы не врезаться в него. Какого черта? Ему девяносто, он не создан для такой быстрой ходьбы.  — Э-э-э… — Мистер Фишер? — Мураками выжидательно поднял бровь, буравя узкими глазами Алекса, словно тот нашкодивший щенок. — Вы слушали меня? — Разумеется! — поспешил заверить Алекс и отошел на шаг назад. Мимо проходили люди, ругаясь на них, потому что они встали посреди дороги, но Такаши, казалось, было безразлично их недовольство, — ваша последняя фраза утонула в шуме. Нью-Йорк бывает очень громким, — невинно улыбнулся Алекс. Ну, по крайней мере попытался это сделать. Он не уверен, что когда-либо сможет вновь чувствовать себя молодым парнем, полным надежд и верящим, что его ждёт долгая и счастливая жизнь с женой и двумя детьми.  Такаши прищурился (как он вообще видит в таком случае?) и недовольно поджал тонкие губы. Алекс уже понял, что этот человек не умеет улыбаться. Что ж, тем лучше. Алекс сам не был сторонником приторный улыбок и слащавых фраз. Однако у него есть образ и он должен ему соответствовать. Леон Блумхаген был самой соответствующей ему настоящему личностью, хотя Алекс уже не понимал, кто он есть на самом деле. Юный мистер Фишер был полон амбиций достичь высот в финансовой сфере, его воспитывали бабушка с дедушкой, а своих родителей он не знал, ибо они погибли еще до того, как маленький Алекс вылез из пеленок. Его воспитали честным и отзывчивым человеком, готовым прийти на помощь каждому. Он добрый и слегка доверчивый. Мечтает построить карьеру, а затем завести семью с двумя детьми и большой собакой, а со временем взять и кота из приюта. Леон мог выражать свое истинное мнение, говорить людям в лицо все, что он о них думал, а Алекс нет. Алекс терпит, проглатывает боль и обиду, прощает то, что многие не в силах простить.  — Мы не намерены ждать долгое время, поскольку компании необходимы дополнительные руки, поэтому выйти на работу нужно завтра. Вы сможете? — повторил недовольно Такаши.  Алекс кивнул.  — Вы не будете спрашивать меня о предыдущем месте работы, о моих навыках и сильных сторонах? — спросил он, сбитый с толку.  — Вы составили подробное резюме. Мы связались с вашим предыдущим руководителем и уточнили у него все необходимое.  Алекс моргнул. Что? Он, конечно, позаботился о своей работе, но не думал, что «Морияма Корп» действительно будет связываться с той мелкой конторой, в которой он и не работал толком, а только числился в штате. Иногда сомнительные связи приносят необъяснимую пользу. За свои пятьдесят лет скитаний по миру под разными именами Алекс обзавелся удивительным количеством связей в том числе и в криминальном мире.  — Поэтому, если вы согласны, приходите завтра по этому адресу, — Такаши протянул невесть откуда взявшуюся визитку, — к десяти утра.  Алекс только и успел взять ее в руки, как невысокий японец слился с толпой людей и пропал из виду. Что ж, это оказалось куда проще, чем он предполагал. 

***

На следующий день Алекс в назначенное время подошел к высокому офисному зданию. На первом этаже был пост охраны, через который необходимо пройти, чтобы попасть в лобби. Его имя уже было в списке, поэтому пропустили без проблем. «Морияма Корп» находились на тринадцатом этаже. Офис занимал почти все пространство за исключением нескольких кабинетов, арендуемых мелкими конторами.  Было светло и просторно. Алекс проходил мимо кабинетов, где на каждой двери висели таблички с обозначениями. За счет панорамных окон в здание проникало много света, так что днем можно было обойтись естественным освещением. Пройдя по извилистым коридорам, минуя десятки кабинетов, Алекс добрался до заветной двери с золотой табличкой «Секретарь Такаши Мураками».  Алекс постучал в дверь и, дождавшись приглушенного «войдите», переступил порог, оказываясь в просторном светлом кабинете с большим белым столом напротив входа, заваленном бумагами. У правой стены стоял большой открытый шкаф и коричневый диван с кофейным столиком, слева были большие двойные двери с золотой окантовкой. Даже табличка была не нужна, чтобы понять, что этот кабинет принадлежит генеральному директору Кенго Морияме, сыну основателя «Морияма Корп».  — Добрый день, господин Фишер, — поздоровался Такаши, вставая из-за стола.  — Добрый, — рассеянно пробормотал Алекс, разглядывая вазы с пальмами по бокам от дверей в директорский кабинет.  — У меня не было никаких сомнений на ваш счет. Тем не менее я рад, что вы приняли наше предложение. Пройдемте со мной, я отведу вас к финансовому директору, который будет вашим начальником.  Такаши обошел стол и жестом пропустил Алекса вперед. Они покинули кабинет.  — Наш офис небольшой, мы только начинаем обустраиваться. В Японии наша компания занимала целое здание, — говорил Такаши, — здесь зона отдыха, здесь отдел реализации, слева от них отдел снабжения, дальше по коридору отделы безопасности, продаж и кадров. Нам сюда.  Алекс повернул вслед за Такаши за угол, где находился очередной коридор с кабинетами.  — Здесь вы будете работать. Самый дальний кабинет — кабинет финансового директора, рядом будет ваш личный. Мы заботимся о комфорте каждого сотрудника, поэтому стараемся выделить всем по кабинету. Пока что у нас небольшой штат и всем хватает места, однако мы растем, а значит будет расти и площадь помещения. Справа кабинеты экономиста и бухгалтеров.  Алекс с интересом рассматривал каждую табличку. Неудивительно, но большинство сотрудников были японцами.  Такаши остановился у двери с табличкой «Финансовый директор Кэтсу Ито». После короткого стука он, не дождавшись ответа, отводил дверь и с видом повелителя прошел внутрь. Алекс забавлялся от поведения Такаши.  — Кэтсу, доброе утро. Это Алекс Фишер, твой новый подчиненный, — представил его Мураками, пока сам Алекс рассматривал скромное убранство кабинета. Он был явно меньше, чем у Такаши, однако обладал всем необходимым для работы: стол, стулья, шкаф, окно. Ничего лишнего, даже фоторамки или цветочка.  Из-за стола на них уставились сердитые темные глаза. На вид Кэтсу было около тридцати пяти и выглядел он очень хорошо. По общим меркам. Широкоплечий, хорошо сложенный, высокий (стало понятно, когда он поднялся со стула), с аккуратно постриженными волосами.  — Сколько раз я просил дожидаться моего ответа и не врываться в мой кабинет, будто это твоя комната, Такаши, — проворчал Кэтсу, буравя Мураками недовольным взглядом, а затем перевел глаза на Алекса. Его лицо тут же озарилось привлекательной улыбкой, от которой захотелось улыбнуться самому, — я Кэтсу Ито, финансовый менеджер и твой непосредственный начальник. Ты же не против, что я на «ты»? — Нет, — тут же ответил Алекс. Общение без официоза ему нравилось больше.  — Супер! Рад знакомству! — Кэтсу протянул ладонь для рукопожатия, что Алекс немедленно сделал. Этот парень ему уже нравился. — Такаши, иди, дальше мы справимся и без твоего вечного надзора.  Секретарь недовольно закатил глаза, но все же удалился из кабинета, оставляя Алекса и Кэтсу наедине. Ито отошел стол и встал напротив, широко улыбаясь.  — Надеюсь, наш занудный секретаришка не довёл тебя до желания самоубиться, — проговорил Кэтсу. Его английский был хорош, акцент слышался, но не так сильно, как у Такаши.  Кэтсу резко нахмурился.  — Такое слово есть? — неуверенно спросил он.  Алекс не мог сдержать смешка, как бы ни старался. Этот мужчина больше походил на ребенка, а не серьезного дядечку с хорошей должностью.  — Нет, но мне оно нравится, — ответил Алекс, улыбаясь.  Кэтсу улыбнулся в ответ.  — Пойдем, я покажу тебе твой кабинет.  Они вышли в коридор. Кэтсу приглашающе махнул рукой на соседний кабинет, не переставая улыбаться.  — Проходи, здесь ты будешь проводить большую часть своих дней.  — Звучит угрожающе, — пробормотал Алекс, открывая дверь в кабинет.  Он выглядел почти так же, как у Кэтсу, за исключением мелких деталей. Кабинет был пустой и обезличенный, в воздухе до сих пор пахло новой мебелью. Вид из окна открывался потрясающий — центральный парк, припорошенный тонким слоем свежего снега, медленно падающего с неба. Должно быть офис здесь стоил больше, чем Алекс мог себе представить.  — Располагайся, сейчас я принесу тебе несколько документов на изучение, — сказал Кэтсу и скрылся в своем кабинете.  Алекс медленно обошел кабинет, в итоге располагаясь на стуле. Он провел руками по гладкой поверхности стола, сметая небольшой слой пыли. Место ему нравилось, Кэтсу на первый взгляд производил впечатление приятного человека, с которым работать будет легко и комфортно. Он пока не видел других сотрудников, однако слышал шуршание за дверью напротив его кабинета.  — Вот, — Кэтсу вернулся и протянул Алексу небольшую стопку документов, — изучи пока все нюансы. Ты же знаешь, что компания занимается поставкой строительных материалов?  Алекс кивнул.  — Супер! В этих папках есть вся необходимая информация. Как изучишь, приходи ко мне, дам следующее задание.  С этими словами Кэтсу вышел из кабинета, оставляя Алекса наедине с кипой бумаг. Следующие несколько часов прошли в звуках шуршащей бумаги и огромном количестве цифр. 

***

За окном уже алел закат, когда Алекс отложил последний лист. Он выпрямился и потянулся, хрустя позвонками. Несколько часов он читал и изучал документы, поэтому теперь перед глазами была муть, а мозг кипел от огромного количества информации, поступившей так быстро.  Алекс глянул на часы. До конца рабочего дня осталось полчаса. За все время Кэтсу ни разу к нему не заходил, но Алекс периодически слышал, как открывается и закрывается соседняя дверь и по коридору ходят люди. Стены в офисе были тонкими, поэтому можно было расслышать приглушенные голоса, разобрать которые было практически невозможно, но этого было достаточно, чтобы понять, что самый частый посетитель кабинета финансового директора — молодая, судя по голосу, девушка, которая за час зашла к Кэтсу трижды.  Алекс решил уведомить начальника о том, что закончил, поэтому встал со стула, разминая затекшие мышцы, и направился к кабинету Кэтсу. Он постучал и услышал усталое «войдите».  Кэтсу сидел за столом, закопавшись в кучи бумаг. У него был уставший вид и взъерошенные волосы, будто он часто проводил по ним руками. Ито поднял глаза и, увидев Алекса, заметно выдохнул.  — А, это ты. Слава богу, я думал, что это снова Азуми. Честное слово, мне кажется, что она ходит ко мне просто потому что я ей нравлюсь и она хочет показать лишний раз свое глубокое декольте, — закатил глаза Кэтсу, — ты закончил? Алекс моргнул от резкой смены темы. Ему потребовалось несколько секунд на переваривание информации, а затем он кивнул. — Отлично. Сегодня можешь быть свободен, а завтра дам тебе первое серьезное задание.  Алекс попрощался и вышел из кабинета одновременно с тем, как открылась дверь напротив, из которой выплыла миниатюрная японка с глубоким декольте и обтягивающей юбке. Она, завидев Алекса, широко улыбнулась и уверенной походкой направилась к нему.  «Только этого не хватало» промелькнуло в его голове прежде, чем девушка повисла на его руке, заискивающе глядя в глаза.  — Так ты новенький, да? — начала она, — я все хотела с тобой познакомиться, но была очень занята. Я Азуми, финансовый менеджер. А ты Алекс, да? Признаться, я ожидала, что это будет уродливый старикашка с пузом и в очках, но ты очень даже ничего. У тебя есть девушка? Алекс только оторопело моргал. Он не успел переварить первое предложение, а она уже забросала его вопросами совершенно не по теме. Теперь понятно, почему Кэтсу был такой уставший. Алекс бы тоже был не в восторге, если бы к нему весь день приставала эта девица.  — Азуми, — послышался уставший голос за спиной, — оставь его в покое, дай человеку адаптироваться в новом месте, а то спугнешь.  Кэтсу появился совершенно бесшумно, но Алекс был очень ему благодарен, что он спас его и избавил от необходимости ответа, пусть это и значило, что он подставил себя. Что ж, Алекс не допустит, чтобы жертва Кэтсу была напрасной, поэтому не особо аккуратно освободил свою руку из захвата Азуми и, попрощавшись, метнулся к выходу, стараясь поскорее вернуться домой.  3 ноября 1980, Нью-Йорк, США — Вот, держи, — Кэтсу протянул Алексу несколько бумаг, — я не успеваю, а отчет нужно сдать до конца дня. Проверь документы.  С этими словами Алекс вышел из кабинета начальника на следующий день. Он только закрыл за собой дверь, как услышал открывающуюся напротив. Там, где находится кабинет Азуми. Алекс искренне посочувствовал Кэтсу и отправил ему ментальные лучи удачи, а затем сел за стул, погружаясь в документы.  Цифры, адреса, сложно сформулированные договоры, опять цифры.  Алекс пролистал почти половину, когда кое-что привлекло его внимание. Цифры. Он вновь посмотрел договор, отложенный в стопку проверенных и пролистал до нужного пункта. Вот оно.  Договор был заключен на поставку стройматериалов в Южную Америку водным транспортом. Все было отлично: правильно составленный договор, верные сроки и стоимость, однако маленькая деталь выбивалась из общей идеальности. Вес. Контейнер с грузом отплыл из Нью-Йорка с весом 150 килограмм, а прибыл в Колумбию уже с весом 200 килограмм. Алекс отложил два документа в сторону, собираясь рассказать о несостыковке Кэтсу после того, как проверит остальную часть. 

***

Однако с остальными документами все было в порядке. Нигде больше не наблюдалось несостыковок и несоответствий.  — Войдите.  Алекс вошел в кабинет к Кэтсу и закрыл за собой дверь.  — Ну что, закончил? — спросил Ито, вопросительно подняв левую бровь.  — Да, однако здесь несоответствие, — Алекс положил перед Кэтсу два договора, показывая где именно проблема, — вес. Он отличается.  Кэтсу серьезно взглянул на документы, а затем перевел такой же серьезный взгляд на Алекса. Несколько секунд начальник внимательно разглядывал его, а затем широко улыбнулся, однако улыбка не достигла глаз.  — Молодец, что заметил, Алекс! Честное слово, я думал, что все указал правильно, но видимо меня настолько утомила Азуми, что я отвлекся и перепутал цифры, — бодро проговорил Кэтсу, — сейчас же все исправлю. С остальным все хорошо? — Да.  — Отлично, — кивнул Ито, — тогда держи образец заполнения отчета и составь такой же по этому сотрудничеству.  Алекс взял образец, документы и, кинув внимательный взгляд на уже сгрудившегося над бумагами Кэтсу, покинул кабинет начальника. Что-то в его поведении ему не понравилось.  Остаток дня Алекс выполнял мелкие поручения, только теперь он более внимательно просматривал все детали и обращал внимание на поведение и микро эмоции Кэтсу. Поначалу приятный и улыбчивый начальник теперь казался ему совсем не таким простым. Он по-прежнему постоянно улыбался и излучал позитив, однако теперь Алекс видел не только это, но и искусно продуманную маску, которую тот надевал с людьми. Неизвестно только со всеми или только с теми, кому не доверял.  15 ноября 1980, Нью-Йорк, США — Алекс, — сладко пропела Азуми, без стука врываясь в его кабинет.  Он поднял голову, отрываясь от задачи. Алекс только что проводил в уме вычисления (правильно, надо сказать), а эта неотесанная болванка ворвалась к нему и сбила. Молодой человек раздраженно прикрыл глаза, а затем сурово посмотрел на девушку.  — Азуми, — обманчиво ласково позвал Алекс, — у тебя проблемы с головой или со слухом? — Что?! — задохнулась от возмущения девушка.  Алекс глубоко вдохнул. Он не такой. Алекс Фишер кроткий и милый молодой человек, он не грубит и тем более не оскорбляет женщин. Нужно придерживаться легенды. К черту, в следующий раз он создаст себе личность грубияна с отсутствием фильтра мозг-рот.  — Пожалуйста, — продолжил он уже более миролюбиво, — стучи перед тем, как войти в мой кабинет. Я работаю и меня очень отвлекает подобное поведение.  Азуми надула губки и прошла вглубь кабинета уверенной походкой, виляя бедрами, а затем уселась на стул напротив, закинув ногу на ногу.  — Прости, — совершенно неискренне извинилась она, — я хотела узнать о твоих планах на вечер пятницы. У меня есть два билета в театр. Все уже заняты, а идти одной мне не хочется, поэтому все надежды на тебя, — сладко улыбнулась.  Алекс вздохнул. Эта настойчивая леди кошмарила его две недели, не принимая отказов. Она переключалась то на него, то на Кэтсу в зависимости от того, кто даст ей отворот поворот.  Он не имел ни малейшего желания идти в театр, а уж с Азуми тем более. Казалось, дай он ей хоть малейший шанс, она тут же вцепится в него, как пиявка и не отстанет до конца своей жизни. Алекс вздохнул еще раз.  С другой стороны, если он согласится, покажет себя, как грубый и невоспитанный молодой человек, может быть, она отстанет. Стоит отдать ей должное — девушка вполне настойчива и не отпускает руки после сотни отказов.  — Ну? — в нетерпении протянула Азуми, откидывая через плечо черные длинные волосы, — если тебе от этого станет легче, Алекс, это не свидание. Мне действительно не с кем пойти в театр, а я очень этого хочу. Сегодня в Бродвейском театре очень популярный мюзикл «Эвита». Клэр все уши прожужжала всем, что была там и ей очень понравилось. По великой случайности мне повезло добыть два билета. Туда очень сложно попасть, ибо все билеты раскупают сразу же, как они появляются в продаже, поэтому мне не хотелось бы, чтобы второй пропадал. Я прошу составить мне компанию на вечер, не более.  Алекс моргнул. Он был приятно удивлен этой стороне Азуми — серьезной и спокойной. Он привык, что девушка большую часть времени вела себя, как наивная дурочка, пытающаяся привлечь внимание начальника, одевающаяся вульгарно и вызывающе. Может, именно это стало причиной, по которой он согласился. 

***

Алекс остановился возле многоквартирного дома на Манхеттене на своей синей «Шевроле Шеветт», которую он купил у какого-то дедульки в первую неделю в Нью-Йорке. Он посмотрел на себя в зеркало заднего вида, поправляя уложенные темные волосы. Он уже несколько лет красит волосы в разные цвета, чтобы хоть немного отличаться от предыдущих личностей. Камеры стали лучше, кинематограф постепенно набирал популярность и фильмы перестали быть черно-белыми. Алекс понимал, что с каждым годом ему будет все сложнее и сложнее скрывать свою внешность, потому что камеры появлялись на улицах все чаще. Он избегал фотографий, избегал оставлять после себя какие-то отпечатки будь то медийный след или близкие знакомства. Хватало и того, что про его секрет знает уже не первое поколение Айдингеров.  Поэтому сейчас в зеркале на него смотрел молодой человек с темно-русыми волосами и голубыми глазами. Он не сможет изменить себя полностью, не сможет стереть лицо и создать его по-новой. Каждый раз, глядя на себя в зеркало, он видит человека с огромной историей за спиной, пережившего огромное количество событий и потерь. Алекс знал, что был копией отца, но лица родных постепенно стирались из памяти и даже сходство не могло помочь вспомнить маленькие детали, эмоции, родинки и морщины. Изредка ему снились родители и Вислава, но даже во снах их лица были слегка размыты. Случалось то, чего он так боялся. Он забывал. Забывал то, что поклялся помнить вечно.  Алекс прищурился, глядя на свое отражение, а затем отвел глаза. Не время и не место тонуть в саморазрушении и обвинении себя в грехах. С минуты на минуту выйдет Азуми, которую он пообещал забрать. У них было пару часов после работы, поэтому они разошлись, чтобы после встретиться уже в неформальной обстановке и посетить спектакль.  Хлопнула дверь. Азуми уверенными шагами направилась к машине, виляя бедрами. Девушка была одета в обтягивающее синее платье до щиколоток, переливающееся в свете фонарей, невысокие сапожки на низком каблуке молочного цвета и такую же шубу, волосы она собрала в высокую причёску, закалывая их заколкой в традиционном японском стиле, а на губы нанесла яркую красную помаду.  Алекс в первую очередь был мужчиной, у которого никогда не было проблем с сексуальностью, а потому оценил девушку по достоинству. Азуми была красива и эффектна, она привлекала взгляды и умело пользовалась своим телом, выделяя нужные части и скрывая недостатки, если таковы были. Только все впечатление о себе она портит своим поведением.  Дверь распахнулась, впуская в салон морозный ноябрьский воздух.  — Привет, — поздоровалась Азуми, садясь на пассажирское сидение.  В салоне сразу запахло приятными сладкими духами с нотками ванили и цветов. Такими Азуми пользовалась редко, предпочитая на работе использовать более терпкие ароматы. Алекс сам удивился, что заметил такую деталь. Он отмахнулся от этой мысли и списал ее на частые посещения девушкой его кабинет, где после ее присутствия еще долгое время витал аромат духов.  — Привет, — бросил в ответ Алекс и переключил передачу, выезжая на дорогу.  Машин на Манхэттене было много, на дорогах часто образовывались пробки, поэтому молодые люди выехали раньше, чтобы ненароком не встрять в затор и пропустить начало спектакля.  В салоне тихо играла музыка и никто не начинал разговор, поэтому ехали они в приятном молчании. Путь до театра был недалекий, но, как и ожидалось, машина встала в пробку за несколько перекрестков до места назначения.  — Ты когда-нибудь был в Бродвейском театре? — прервала тишину Азуми, глядя в лобовое стекло.  Алекс потарабанил по рулю пальцами. Он не помнил, чтобы хоть раз посещал театры. Вся его жизнь до этого момента строилась вокруг семьи, войны, а затем поиске ответов на вопросы, которые по-прежнему были открыты. Он не ходил в театр с Виславой, потому что в то время они были не особо популярны, не ходил с Оскаром, поскольку Стрёмсунд был городишком мелким, где о культуре даже не думали, а после переезда в Гётеборг… ну, там были совсем другие проблемы. Остальное время, что он скитался по городам и странам, ему даже в голову не приходило посещать театры.  Это место ассоциировалось с чем-то возвышенным, куда ты пойдешь с особенным человеком, чтобы насладиться спектаклем и проникнуться атмосферой театральной культуры. Алекс пару раз ходил на свидания, однако водил девушек в рестораны и на прогулки.  — Нет, — коротко ответил он спустя несколько секунд.  — Что ж, это вполне ожидаемо, — наставительно сказала Азуми, — мало, кто может попасть в Бродвей. Какие театры ты посещал? — Я ни разу не был в театре, — признался Алекс.  Боковым зрением он увидел, как резко в удивлении на него посмотрела Азуми. Девушка приоткрыла пухлые алые губы в немом шоке. Удивление так отчетливо читалось на ее лице, словно он признался в совершении хладнокровного убийства, а не в своем бескультурном прошлом.  — Ты серьезно? — просипела Азуми.  Алекс оторвался от созерцания стоящей впереди машины, чтобы посмотреть на девушку. Ее раскосые глаза идеально ровно откруглились, словно под веки вставили монету. Он дернул щекой, не удостаивая ее ответом. А что он скажет? Свою трагичную жизненную историю? Нет уж, увольте.  — Признаться, ты меня удивляешь, господин Фишер, — произнесла девушка, расслабляя лицо и отворачиваясь обратно к окну, — в таком случае для меня будет честью лишить тебя театральной девственности.  Алекс поднял брови, удивляясь подбору слов. Эта девушка сведет его с ума.  — Я много хожу по театрам, — продолжила она, будто не замечая его реакцию на свои слова, — в августе я ходила на премьеру «42-ой улицы» в театре Уинтер-Гарден, посещала Нью-Йоркский Шекспировский фестиваль, еще мне очень нравится классика: «Двенадцатая ночь», «Амадей». Я открыла для себя американскую драматургию и мне очень понравилось. В Японии театры тоже были очень популярны, а особенно последнее десятилетие, поскольку сочетали в себе традиции и авангард.  Девушка продолжила рассказывать про спектакли, которые она посещала, не забывая добавлять свое мнение на тот или иной счет, а Алекс просто слушал, наслаждаясь приятным голосом и ненавязчивой музыкой. Он и подумать не мог, что Азуми настолько много знает про театры, что она посещала множество спектаклей и театральных фестивалей. С виду девушка казалась поверхностной и глупой, но на деле оказалась начитанной и эрудированной. Однако почему она показывает себя на работе с той, плохой стороны? Зачем она притворяется? Было ли это базовой настройкой всех японцев — надевать маски? Пока Азуми рассказывала про Тадаси Судзуки, они подъехали к театру. Он стоит в самом сердце Манхэттена не как просто здание, а как отдельная вселенная, сотканная из света и тьмы. Машину они оставили недалеко от театра, возле которого уже толпились люди. Азуми резко смолкла, стоило им выйти на улицу, и с детским восторгом оглядела здание Бродвея. Алекс, будучи джентельменом, воспитанным в лучших традициях начала века, галантно предложил девушке локоть, за который она, не раздумывая, взялась.  Они, не торопясь, прошли ко входу, где постепенно редела очередь. Азуми порылась в сумочке и достала оттуда два билета с энергичным «оп!», она протянула их Алексу, чтобы тот предъявил их контролеру.  Они пересекли его порог, и мир с шумных улиц Нью-Йорка растворился, как будто его захлопнула за спиной тяжелая бархатная портьера. Воздух изменился. Он загустел, наполняясь ароматом столетий — пылью старинных ковров, воском для паркета, духами надежды и предвкушения. Это дыхание самого театра. Девушка в шоке выдохнула, оглядываясь по сторонам. Алекс был с ней согласен. Взгляд утонул в огненном море золота. Золотые лепные амуры, застывшие в танце на барьерах ярусов, лепнина. Все здесь было пропитано роскошью и культурой. Атмосфера странной вибрацией прошла сквозь грудь, словно он прикоснулся к чему-то запретному, ранее недоступному обычным людям.  Молодые люди прошли до гардероба, где Алекс помог Азуми раздеться, а после направились в зрительный зал, где тоже было много золота. Золотые завитки на балюстрадах, тяжелые золотые кисти на занавесе, что скрывает самое сокровенное. И над этим всем — гигантская, похожая на застывшее небо, хрустальная люстра. Она не просто освещает зал; она венчает его, как королевская диадема, дрожит тысячами огней, отражаясь в черных глазах Азуми, в которые Алекс долго вглядывался, пока не пришел в себя и не отвернулся.  Пространство под люстрой — это темно-бархатный зев, уходящий вглубь, ярус за ярусом, ложа за ложей. Этот бархат впитывает не только свет, но и звук, создавая идеальную, звенящую тишину перед бурей. Каждое кресло — свидетель тысяч историй, каждый шепот, застрявший в его обивке, — часть общей магии. И вот гаснет свет. Не гаснет — умирает, уступая место единственному живому пятну — занавесу. Тишина становится осязаемой, тяжелой, как свинец. Сердце замирает в унисон с залом. Слышен скрепящий шепот веревок и блоков — и багровый бархат, с вздохом, медленно отползает, открывая другую реальность. Сцена пылает в луче прожектора — ослепительный, потусторонний прямоугольник жизни. Это момент чистой алхимии, когда краска и плоть превращаются в правду, а ложь — в откровение.  В центре сюжета — Ева Дуарте, девушка из нищеты, из провинциальной тьмы, чей голод — не просто по хлебу, но по величию — становится топливом её восхождения. Она проходит путь от безвестной актрисы до жены самого могущественного человека в Аргентине, Хуана Перона. Но это не история о любви. Это история о власти. И её главный инструмент — не оружие и не заговоры, а её собственный голос, льющийся из каждого радиоприёмника, и её образ, запечатлённый на каждой газетной полосе. Она становится «матерью бедных», «душой аргентинского народа». Она раздаёт милостыню, целует стариков, говорит со слезами в голосе, а сама облачается в бриллианты и платья от Диор. Она строит свой миф с таким же размахом, с каким строит благотворительные фонды. Её тенью, её совестью и проклятием, следует за ней фигура Че. Но это не Че Гевара. Это — Рассказчик, хроникёр, скептик, который наблюдает за этим фантасмагорическим шествием с холодным, насмешливым взглядом. Его пронзительные, полные сарказма вопросы — это трещины на идеально отполированном фасаде: «И какой ценою, Ева? Какой ценою это величие?» Отчаянный марш «Don't Cry For Me Argentina», который она поёт с балкона президентского дворца, — это не просьба, это гимн собственного обожествления. Это момент, когда она становится святой для толпы, взывающей к ней. И над всем этим витает главный вопрос мюзикла: что важнее — быть любимой или быть великой? И что остается, когда от блистательной сказки не остается ничего, кроме прекрасного призрака в учебниках истории? Это история о том, как можно умереть от рака в 33 года, но обрести бессмертие в легенде. Алекс невольно нашел параллели с трагичной историей Евы. Только вместо Че у него был внутренний голос, твердивший ему на протяжении всей долгой жизни о необходимости следовать придуманной легенде и обвиняющий его во всех бедах, приключившихся с ним. Аплодировали стоя. Зал взорвался авиациями и криками «Браво!». Азуми, стоя рядом, со слезами на глазах посмотрела на Алекса, а затем перевела взгляд на сцену, где в ровную линию выстроились актеры на поклон. Занавес опустился.  Толпа людей хлынула к выходам из зала, галдя и обсуждая спектакль с остервенением. Алекс предложил Азуми локоть, за который она, не раздумывая, взялась, и они медленно двинулись к выходу.  — Я понимаю, почему люди в восторге от мюзикла, — тихо произнесла Азуми, глядя прямо перед собой, — девушка, следовавшая мечте и добившаяся успеха и любви среди людей, но оставшаяся несчастной в личной жизни. Что бы ты выбрал, Алекс, — любовь или слава? Слава — не то, чего он хотел добиться, она не привлекала его, не вызывала желания обладать ей.  Слава — это эхо, повторяющее имя в чужих устах. Сначала оно громкое, раскатистое, но с каждым отзвуком теряет частичку смысла, искажается, обрастает чужими интонациями. Слава — это золотая клетка, где ты — экзотическая птица. Тебя кормят восхищением, поят аплодисментами, но летаешь ты только по кругу, предсказуемо и безопасно для зрителей. А за решеткой остается небо твоей прежней, обычной жизни, где можно было петь не для того, чтобы понравиться, а потому что душа просит. В конечном счете, слава — это самый прочный миф, который строится о тебе без твоего участия. Это история, которую рассказывают друг другу незнакомцы, пока твое реальное «я» остается за кадром. Ты становишься идеей, символом, памятником самому себе. И самое большое заблуждение — поверить, что этот памятник и есть ты.  Для человека, живущего в мире под множеством разных имен, личностей и жизней, слава — опасность, тюрьма. Он знает, что его новая личность в любой момент может рухнуть под тяжестью того единственного, подлинного имени, которое он носит как клеймо.  А что же касается любви?  Любовь — это тихий сдвиг реальности. Вдруг оказывается, что самое главное не в тебе, а в другом. И этот другой становится компасом, на который настроено твое сердце. Ты идешь по улице и видишь два воробья на ветке — и первая мысль: «Рассказать ей». И мир обретает новые краски, потому что теперь у него есть свидетель. Любовь — это смелость стать уязвимым. Доверить другому не только свои радости, но и все свои страхи, все потертые места души, все детские обиды, которые стыдно показывать. И знать, что тебя примут настоящим, таким, какой ты есть на самом деле. Без масок неуязвимости и силы.  Он любил. Так сильно и бескорыстно. До сжимающегося сердца, до перехватывающего дыхания, до сжатых пальцев и слез, катившихся по щекам. Любил тогда и любит по сей день. Но… Любить умершего, чье лицо стерлось из памяти — это значит любить эхо. Он не помнил черт Виславы, но помнил излучение, запах. Алекс не мог вызвать в воображении улыбку, но чувствовал ее тепло где-то на коже, как воспоминание о солнце на щеке в пасмурный день. Он любил тень, которая легла на душу и осталась там навсегда, приняв ее форму. Алекс не видел источника света, но видел его отпечаток — в том, как держал по-особенному чашку, как держала ее Вислава, в обороте фразы, которая внезапно срывается с губ чужим голосом, в необъяснимой симпатии к определенному запаху дождя или сказкам и поверьям. Лицо стирается, потому что оно было конкретным. А любовь — абстрактна. Она переживает распад деталей. Алекс забыл цвет глаз, но в его собственной груди остается тот уникальный оттенок покоя или радости, который эти глаза дарили. И в этом есть странное утешение. Память о лике — это память о границах, о форме, которая когда-то исчезла. А когда форма забыта, остается чистая суть. Он любит уже не тело, которое ушло, а саму душу связи, любит само явление любви, которая когда-то была явлена ему через этого человека. Вислава был архитектором его внутреннего ландшафта. Она вырыла в нем озеро печали и возвела горы стойкости. И теперь, когда самого строителя нет, Алекс живет в этом пейзаже, который она создала. Любить ее — значит дышать этим воздухом и знать, кому сказать спасибо за небо над головой, даже если он уже не помнит ее лица. Он обжигался. Дважды. Давал себе шансы на повторное счастье, верил, что новый опыт принесет возможность прожить жизнь не в грустном одиночестве, сжирающем его изнутри, словно оголодавший до крови и мяса хищник. Оскар оказался тем самым хищником, убившим в остатках души Натаниэля веру в счастливое. Шанс на счастье с ним обернулся очередной смертью и кровью на руках, пусть Алекс и не убил его собственноручно.  Так что же он выберет — любовь или славу? Ответ на этот вопрос один. Ничего. Он не ищет славы, не нуждается в любви. У него не осталось ничего, что приносило бы стремление к жизни, мотивацию к получению ответов о своем бессмертии. Все вокруг теперь было серым и неинтересным, не вызывающем в черной душе счастья и радости. Но ответ на вопрос дать нужно. Азуми уже выжидательно смотрит на него, подняв бровь. Алекс молчит слишком долго.  — Карьеру, — ответил он, хотя вопрос был о другом.  Азуми фыркнула и закатила глаза. Она сжала пальцы на его битцепсе и отряхнула свое синее платье, будто на нем была пыль.  — Ну, кто бы сомневался, — протянула она, — ты такой сухарь, Алекс! Неужели тебя не трогает ничего, кроме своей работы? Ты у нас уже две недели, но за все время я ни разу не видела, чтобы ты не был чем-то занят. А как же семья? Любовь? Ты молод, возраст подходящий для женитьбы.  Теперь уже фыркнул Алекс.  — Для создания семьи, как ячейки общества, необходимы финансы, на которые нужно купить дом, сыграть свадьбу и впоследствии обеспечить семью всем необходимым.  Азуми отпустила его руку, когда они подошли к гардеробу. Там Алекс забрал верхнюю одежду, накинул шубу на плечи спутницы и оделся сам. Они уже вышли из театра, когда Азуми произнесла: — Ты производишь двоякое впечатление. В одну секунду кажешься кротким и добрым, готовым прийти на помощь всем, а в следующую выдаешь что-то экстраординарное, вводящее в ступор. Я не могу понять, где настоящий ты, а где продуманная маска. Подозреваю, что твоя грубость и нелюдимость — это и есть настоящая личность Алекса Фишера. Ты не испытываешь желания общаться со мной, всячески избегаешь, но открываешь двери, помогаешь одеться. Возможно, это элементарная галантность, но мужчина, которому неприятна женщина, не будет таким учтивым.   Алекс молчал. Он подозревал, что его срыв может оказать влияние, но до последнего наивно надеялся, что Азуми этого не заметит. Хах, он уже старый, а продолжает вести себя так, словно ему двадцать.  Но и Азуми на поверку оказалась не такой, какой себя показывает.  — Возможно, мы похожи больше, чем ты думаешь, — загадочно произнес Алекс, открывая пассажирскую дверь для Азуми.  Всю дорогу до дома девушки они обсуждали мюзикл.  30 ноября 1980, Нью-Йорк, США Алекс устало потянулся в кресле и похрустел суставами в шее, разминая ее. Несколько часов он провел за составлением актов, сверок и отчетов. Компания активно набирала обороты, быстро росла, в штате прибавилось сотрудников, но работы меньше не стало. На носу исполнение сделок с заказчиками, встречи с потенциальными клиентами и клиентами, которые уже готовы к сотрудничеству. Кэтсу был по горло завален работой, а потому скидывал часть на Алекса, чтобы успеть к дедлайнам.  В их отделе появился новый сотрудник, так что теперь их общее количество составляло пять человек. Это была женщина средних лет с хорошим опытом, она занимала должность финансового менеджера. Алекс с ней почти не общался, но Сара — так звали женщину — показалась ему приятной, но серьезной женщиной, ответственно подходящей к работе.  Азуми с тех пор, как они посетили мюзикл, стала проявлять к Алексу больше внимания, но не навязчивого, как было раньше, а дружеского. Она заходила к нему в перерывах между своими делами, приносила кофе и перекус, когда времени пообедать не было, сидела рядом и скрашивала скуку. Иногда помогала разобраться в бумагах, когда перед глазами цифры и буквы сливались в одну кучу. Как-то раз она обмолвилась о том, что хочет посетить какой-то новый спектакль в театре Бут, поэтому теперь два билета в столе Алекса ждали подходящего момента, чтобы перейти в руки к заядлой театральщице.  Откатившись на кресле от стола, он встал и вышел из кабинета. Нужно отчитаться Кэтсу о работе и получить новую.  Алекс коротко постучался и, не дожидаясь ответа, распахнул дверь в кабинет начальника. В их динамике стук был скорее уведомлением о том, что кто-то пришел.  В кабинете Кэтсу был не один. Подле него стоял злой Такаши, что-то яростно шипя на японском, пока Ито слушал его с выражением убийцы на лице. Завидев Алекса, секретарь резко замолк, а Кэтсу расслабил лицо и откинулся в кресле, складывая руки в замок на столе. Такаши прожег Алекса таким же яростным взглядом и, злобно сказав что-то по-японски, вылетел из кабинета, хлопая дверью.  Повисла тишина. Алекс чувствовал, будто застал сцену, свидетелем которой не должен был быть, а Кэтсу смотрел в одну точку, не мигая, пока тяжелый вздох не прорезал натянутую тишину между ними.  — Что ты хотел? — спросил Кэтсу, прокашлявшись.  Алекс дернулся и быстро преодолел расстояние между ними, кладя документы на стол.  — Я закончил с составлением актов, — отчитался он.  Кэтсу пролистал документы и удовлетворенно кивнул.  — Были какие-то вопросы?  — Нет.  — Отлично, — Кэтсу кинул быстрый взгляд на часы, — рабочее время закончилось, можешь быть свободен.  Прямой намек идти домой, но что-то держало Алекса, не давало ему уйти. Любопытство заскреблось внутри, будто кот ногтями проехался по ребрам. Он понимал, что ему вряд ли расскажут, что тут произошло за несколько секунд до того, как он вошел. Однако что-то в этой сцене не давало ему покоя и Алекс не понимал почему.  За месяц он привык видеть Такаши в скверном настроении — большую часть времени он был таким, — но прежде секретарь вел себя более сдержанно.  Алекс понимал, что может испортить все своим вопросом, может поставить себя в невыгодное положение. В конце концов, если бы что-то произошло, его бы предупредили, а остальное его не касается. Но что ему терять, верно? — Все в порядке? — аккуратно спросил он.  Кэтсу странно на него покосился, но отмахнулся, словно от надоедливой мухи.  — Да. Иди домой, завтра предстоит много работы.  Что ж, раз его не хотят посвящать, значит, ничего важного.  Он кивнул на прощание и вышел из офиса со странным предчувствием чего-то неизбежного. И почему-то казалось, что это ему явно не понравится.